Первородное чувство

      Самое приятное в летних ночах — это их быстротечность. После полуночи проходит всего несколько часов, темных и тихих, и над крышами многоэтажек вновь загорается бледно-золотистая нить, а серые дома окрашиваются светом и теплом. Созерцая эту красоту, чувствуешь, как в дебрях собственной души тоже зажигается маленький огонек. Там становится светлее. Хочется поддаться некому воодушевлению — встать и действовать с убеждением, что всё будет хорошо...       "Всё будет хорошо" — повторять эту фразу стало для моего сына привычкой. Так происходит с тех пор, как после смерти отца мы остались жить вдвоем.       Иной раз, в этих словах нет никакой необходимости, но Дима всегда спешит утешить меня, едва увидел расстройство на моем лице, даже если причина пустяковая. Он всегда рядом. Он всегда присутствует в моей жизни и следит за тем, чтобы ничего не омрачило моё настроение. Он рядом и он до ужаса, иногда до истинного сумасшествия, похож на мужчину, которого я любила всем сердцем и которого потеряла так скоро...       Это случилось два года назад. Тогда тоже было лето, ночь тоже была короткая, а рассвет — красивый и воодушевляющий. Только наблюдать его довелось из окна больничного коридора, и я, на самом деле, не видела ничего перед собой. За дверью реанимационной доносились какие-то звуки, но догадаться, благоприятный прогноз или нет, было невозможно. Дима ходил по короткой траектории вдоль окна, а я просто стояла в оцепенении. Мой сын держался намного лучше меня. Он подходил ко мне, обнимал, а потом снова начинал свое тревожное вышагивание. И опять обнимал меня. Оставалось только надеяться, что всё будет хорошо.       Потом вышел врач и сказал, что мой муж умер.       Потом вышла медсестра, сокрушительно качая головой и бурча себе под нос, как же часто стали умирать молодые из-за сердца.       Но мои уши будто опустили под воду. Там бурным потоком шумела кровь, а руки немели и дрожали, будто мне дали подержать оголенный электрический кабель.       События, что были сразу после этого, я не помню. Документы, справки, морг, похороны — это всё прошло мимо меня, потому что я ни физически, ни морально не могла это делать. Сейчас мне невыносимо стыдно за свою ребяческую слабость, за страх перед реальностью, за то, что все заботы взвалил на себя мой несовершеннолетний сын.       От воспоминаний стало дурно и стыдно. Собственные руки мне показались абсолютно ненужным и бесполезным инструментом, и я не придумала ничего лучше, кроме как достать из заначки пачку сигарет и закурить.       Дима запрещает мне курить. Считает, что это его обязанность — держать меня подальше от всего, что может мне навредить. Хотя, казалось бы, это я должна делать для него. Я — мать, он — ребенок, но все изначально пошло не так.       Диму мы назвали в честь его отца. Кто бы мог подумать, что так блестяще оправдается поговорка — "Как лодку назовешь, так она и поплывет"! Действительно, вместе с именем он перебрал от моего мужа абсолютно всё: внешность, характер и привычки. Привычка оберегать меня — пожалуй, одна из самых укоренившихся. Ещё с самого детства отец учил его быть моим защитником, опорой для меня. И Дима подошёл к выполнению задачи ответственно, вовсе не считая это родительскими глупостями.       А сейчас его нет дома. Это непривычно. Но я сама уговорила его уехать на день рождения к другу на дачу. В конце концов, пока в нашей семье не случилось горе, он был очень общительным мальчиком. Даже не обладая смазливой внешностью, с помощью природной харизмы он всегда привлекал к себе людей и без проблем пользовался этим. Всегда в центре внимания, всегда в окружении девчонок. А сейчас... Я — всё его окружение.       Хорошо, что его нет дома.       Солнце поднималось всё выше и выше, я докуривала третью сигарету. Мне не нужно столько курить, потому что, вообще, я не курильщик, а это... Так, баловство, пока никто не видит. В юности мне казалось, что курение делает взрослее. Но, видимо, я так и не повзрослела, даже скурив за всю жизнь десяток-другой пачек...       От внезапного сквозняка открылась дверь на балкон, и дым потянуло в комнату. Я подскочила на ноги, чтобы закрыть её, и услышала, что кто-то вошёл в квартиру. Успокоилась сразу, потому что звон ключей на тумбочке в прихожей был знаком. Так звенел брелочек на ключах у Димы.       Я рванула обратно, чтобы затушить сигарету. Для схрона окурков сгодился вазон с едва живым алое. Главное не забыть потом их откопать и выбросить! Руки запачкались в земле, я отряхивала их и думала, как лучше поступить. Выйти к нему или притвориться спящей? В итоге решила выйти, потому что по-настоящему соскучилась, хотя мы не виделись всего сутки.       Пока я возилась на балконе, Дима уже ушел в ванную. На стульчике стоял его рюкзак, а в прихожей витал лёгкий шлейф одеколона — совсем истончавшийся после поездки на дачу, смешавшийся с теплым запахом молодого юношеского тела.       Мне просто стало хорошо. Я вдохнула несколько раз и, чувствуя, как поднимается настроение, побрела на кухню. Кофе! Хочется кофе и начинать новый день!       Вода в ванной шумела долго. Я успела налить себе чашку и, на всякий случай, Диме тоже, но он все так же не выходил из душа. А когда вышел, то очень удивился, увидев меня на кухне. — Привет, — сказали мы друг другу одновременно. — Почему ты вернулся так рано? Я ждала тебя не раньше вечера.       Дима хмыкнул и зашёл на кухню. — А я ждал, что в выходной ты проснешься не раньше обеда.       Он сказал это без малейшего упрека, скорее наоборот — с заботой обо мне. Из-за бессонницы я ложусь спать, обычно, очень поздно, что выливается в чрезмерную усталость и головные боли на работе. Я слишком мало сплю, о чем не забывает напоминать мой сын. — Ложись, ещё поспи, — сказал он устало и ушел в свою комнату, оставив меня с двумя чашками на столе.       Это было абсолютно не похоже на него. Я повременила, не решаясь пойти за ним, но, всё же, пошла. Очевидно, что-то произошло на той даче, и мне хотелось помочь ему хоть чем-нибудь.       Дверь была открыта, Дима лежал в чистой футболке, заложив руки за голову и отрешённо смотрел в потолок. Видя его таким подавленным, я ощутила, как во мне серьезно нарастает тревога. Я постучала по открытой двери и тихо вошла, присела на кровать. — Расскажешь, что случилось? — Мам, ничего не случилось.       От него никогда и ничего нельзя добиться. Вечно самостоятельный и переживающий свои проблемы только в себе. Но я ведь не чужой человек, я могу и должна знать, что происходит в жизни моего сына. — А почему вернулся так рано?       Дима вздохнул и ответил холодным чужим голосом: — Мне там было скучно. Неинтересный контингент.       Настал мой черед вздохнуть. Я считаю ненормальным, когда девятнадцатилетнему парню не интересно проводить время с друзьями, тем более, при достаточном количестве девчонок на тусовке, ещё и с изобилием алкоголя. Но Диму раздражает то, что я думаю. Ему не интересно моё мнение на этот счёт. — Как твоя запеканка? Получилась? — сменил он тему, и голос его прозвучал мягче. — Подгорела, — призналась я, а потом виновато добавила: — чуть-чуть.       Лицо Димы посветлело, он весело рассмеялся, и в его прищуренных зелёных глазах наконец-то увиделась мне теплота. Он подпёр голову рукой и ласково произнес: — Не расстраивайся, чуть-чуть не считается.       И снова это чувство, когда на душе становится легко и хорошо. Только Диме удается делать этот фокус со мной. Сразу же захотелось обнимать его и благодарить — благодарить за то, что он есть. Я бы и сделала это. Обняла бы и прижала к себе, чтобы он знал, как мне было тоскливо эти дни без него. Но чем взрослее он становится, тем больше я понимаю, что я должна уважать его личное пространство, не ласкать как маленького ребенка, но сердце аж ноет иногда — так мне хочется этого. Но я снова сдержалась. — Так, может, покушаешь? Ты голоден? — Не голоден, спасибо. Иди отдыхай, поспи ещё. Потом покушаем вместе.       Он не сказал ничего плохого, но я почувствовала, как в душе мрачнеет. Я, действительно, соскучилась по нему, но понимала, что он вряд ли спал этой ночью и, должно быть, очень устал. — Хорошо, — буркнула я. — Ты спи, а я, наверное, не буду. Мне на маникюр к десяти.       Я уже развернулась, чтобы уходить, но услышала голос Димы за спиной: — Тогда не спи, просто полежи. Можешь здесь.       Я замерла на пороге, оглянулась. Полежать вместе не было для нас чем-то необычным. Мне всегда нравилось вот так проводить с ним вечера: лежать на диване в зале, смотреть сериалы или просто разговаривать. Это всегда было очень просто и ненавязчиво, и сейчас я тоже не видела ни одной причины отказать. Наоборот, очень обрадовалась возможности ещё немного побыть с сыном. Поэтому с удовольствием прилегла на то место, которое он мне уступил, отвернувшись к стене. Я легонько прислонилась к его плечу и довольно замерла.       Вскоре его дыхание стало глубже и медленнее. В комнате было тихо и уютно, и я поддалась порыву завершить эту идиллию для себя — накрыла рукой теплое плечо сына, вдохнула запах его футболки, по-домашнему пахнущей кондиционером для белья. И Дима, казалось, почти уснувший, вдруг накрыл своей широкой ладонью мою и стал легонько поглаживать пальцы. Продолжал это делать некоторое время, а потом сонно пробормотал: — Накрась сегодня ногти бледно-розовым или белым. Мне нравится белый. — Окей, — улыбнулась я.       Только у меня такой сын, который способен командовать матерью и указывать, каким цветом накрасить ногти.       Хорошо, что он дома.

***

      Понедельник на работе был абсолютно обычным — дерьмовым и суетливым. Для таких, как я, что любят откладывать большие и сложные дела на понедельник, он дерьмовый и суетливый вдвойне. Время обеденное, а я уже хочу поскорее уйти домой, спрятаться от людей и разговоров. — Привет!             Я подняла голову и увидела коллегу. Саша плюхнулся на стул перед моим рабочим столом. — Привет, — я вежливо поздоровалась и продолжила ковыряться ложкой в стакане йогурта. — А пошли сегодня на кофе? — предложил он внезапно.       Я снова оторвалась от йогурта и посмотрела в полное энтузиазма лицо мужчины. Без задней мысли приподняла перед ним свой полупустой стаканчик американо: — Спасибо, я уже попила.       На мгновение он застыл в растерянности, а потом добродушно рассмеялся: — Нет, я имел ввиду, пошли вечером на кофе!       Йогурт у меня уже закончился, но голову я больше не поднимала. Просто вступилась взглядом в стол.       Он уже несколько месяцев пытается подкатить ко мне, а последние пару недель, вроде, успокоился, и я уже было вздохнула с облегчением. Но Саша оказался не таким уж легко сдающимся, и меня это раздражало. Мне он не нравился абсолютно всем: начиная формой ушей и заканчивая цветом рубашки. — У меня есть дела вечером.       Саша заметно помрачнел, но, слава Богу, не стал переносить кофе на завтра. Он демонстративно поставил локти на мой стол и подпёр голову, надув губы. Я едва не скривилась от отвращения, но постаралась сделать так, чтобы он не заметил. — Вик, ну нельзя же замыкаться в себе вечно! Ну что ты себя записала в монашки? Ходишь на работе грустная, никогда с коллективом не отдыхаешь. Я же тебе ничего плохого не предлагаю, просто кофе попить!       Я вскипела моментально. Сейчас бы лопоухому недоразумению учить меня, как жить! — Саша, иди, куда шел, — еле сдерживая злость, процедила я сквозь зубы. — Понял, — он встал и в капитулирующем жесте поднял ладони, — понял я всё. Не кипятись.       Он пошел прочь, а я раздражённо проводила его взглядом, а потом швырнула пустой стакан от йогурта в мусорное ведро так, что заляпался мой стол.