Первородное чувство

      Дальше рабочая неделя протекала вполне обычно. Восемь часов муравьиной суеты, и я снова иду домой, чтобы там, наконец-то, наградить себя за отработанный день. Можно полежать в ванной, заказать что-то вкусное или просто посмотреть сериал вместе с Димой. А, можно, и всё разом!       Но в пятницу я так устала, что пришла домой и просто рухнула на кровать. Чувствовала, что морально измоталась настолько, что не хотелось ничего. В последнее время на работе безумный прессинг, я не успеваю и делаю ошибки, и это значит, что на следующей неделе я буду не успевать ещё больше. Я жалела, что не могу заплакать как ребенок. — Привет, — ко мне в комнату заглянул Дима. — Привет, — поздоровалась я, не открывая глаз.       Я услышала шаги, он сел на кровать у моей головы и вытянул ноги рядом с моими. — Тяжёлый день? — Не то слово.       Я начала перечислять свой завал на работе, всякие пакости, с которыми столкнулась сегодня, рассказала, как ехала домой в сущей давке, потому что опять задержалась и попала в часпик в метро, и закончила свой монолог тошным вздохом.       Дима ничего не комментировал, а просто слушал молча, а мне и не нужно было ничего другого. Я выговорилась, и настроение немного поднялось. А, возможно, дело в было в том, что мой сын рядом. Проблемы, которые казались мне неподъемным грузом, словно испарились сами собой. Достаточно одного его присутствия, и мне сразу становится хорошо.       После затянувшейся паузы Дима тоже вздохнул, забросил руку мне за голову в своем привычном покровительственном жесте. Я бездумно разглядывала то потолок, то наши с ним ноги, отмечая про себя, каким же длинным и хорошо сложенным стал мой сын. Он полностью перенял фигуру своего отца, и это было поразительно. Захотелось сейчас ещё раз посмотреть на его лицо и снова полюбоваться этой абсолютной схожестью. Я задрала голову вверх и стала довольно разглядывать моего мальчика. Даже щетина у него растёт как у отца, соблюдая те же линии, огибающие рот и подбородок, не говоря уже о форме самого подбородка. Схожим было всё: губы, нос, глаза, и даже русые волосы на лбу ложились в том же направлении, как и у Димы-старшего.       "Зато ко мне, даже в шутку, никогда не было вопросов, чей это сын" — я вдруг хихикнула, подумав об этом. — Что смеёшься? — сразу спросил Дима. — Ничего, — я повернулась к его груди, чтобы где-то там спрятать свою довольную улыбку. — У тебя так быстро меняется настроение. — Угу.       И снова приятная мягкая тишина. Дима легонько поглаживал мои волосы, а ещё было очень приятное ощущение, когда он приподнимал волосы у корней и слегка протягивал их сквозь пальцы. Я готова была мурлыкать от этого массажа. Какие же у него нежные руки... Так можно и уснуть в блаженстве.       Не останавливая движения рук, Дима произнес: — Мне нравятся твои волосы. Цвет красивый, и они так блестят. Никогда не крась их. — Я же когда-то стану седой, тогда придется красить, — сонно пробормотала, но почувствовала, как во мне разливается тепло от его комплимента.       Кажется, я снова начала засыпать. Меня убаюкивало дыхание Димы и его сердцебиение — иногда мерное, иногда от чего-то ускоряющееся. Появилось странное чувство — хотелось вобрать в себя этот нестабильный ритм, ощутить его ближе... От этой минутной мании у меня даже сжались пальцы на ногах. Наверное, я просто люблю своего сына слишком сильно. — Я не хочу, чтобы ты работала. — М? — не поняла я. — Я не хочу, чтобы ты работала, — медленно по слогам повторил Дима.       Голос его был предельно серьезным, но я не удержалась, чтобы не хихикнуть снова. — Да кто же меня отпустит на пенсию в тридцать семь лет? — Забудь о ней. Я доучусь, и моего заработка хватит нам до конца жизни. У нас будет всё, что мы захотим.       Можно было бы снова хихикнуть, но я интуитивно поняла, что этого лучше не делать. Дима, обычно, начинал сильно злиться, когда я несерьёзно относилась к его словам. Живя с сыном столько лет, я уже научилась различать, где у него шутки, а где не шутки. Поэтому и аргументы в споре с ним нужно было искать твёрдые. Ох, лучше бы и дальше просто гладил волосы. — Конечно, я буду рада получать от тебя помощь, когда стану немощной, — спокойно произнесла я, приподнявшись на локте, — но сейчас тебе не об этом нужно думать. Впереди ещё беззаботная молодость, а потом в твоей жизни появится девушка, с которой ты создашь семью. И тогда ты, если захочешь, освободишь её от работы, солнышко.       Дима смотрел на меня с упрямством. Если он уже что-то для себя решил, то отговорить его невозможно. Конечно, он знает свой потенциал, знает, сколько сможет зарабатывать, занимаясь программированием. У моего мальчика есть достаточно упорства, чтобы достичь в этой профессии больших высот. Да, это очень хорошие деньги. Но, будучи работоспособной взрослой женщиной, я не собиралась садиться ему на шею. Мой сын и так делал для меня намного больше, чем от него требовалось. Я не имела права ни жить за его деньги, ни держать его возле себя, хотя последний вопрос заставлял мое сердце сжиматься от боли. Я даже думать не хотела, как буду жить без него, хоть и понимала, что иначе нельзя.       Дима вдруг протянул руку к моему лицу, провел ладонью по щеке, задышал чуть чаще. — Мам, — будто сглотнув ком в горле, начал он, — ты очень красивая, добрая и умная, но забываешь одну вещь: в этом мире за женщин всё решают мужчины. Если я решил, что буду тебя обеспечивать, значит, так и будет.       Не знаю, может, это был такой момент; может, на меня повлияло ощущение единения и родственной близости с сыном... Я потянулась к нему и с благодарностью поцеловала в щеку. И сразу была заключена в лёгкие объятия на уровне талии. — А ты у меня просто самый лучший во всем!       Мгновение было преисполнено теплой радости и веселья, но Дима не поддался ему. Напротив, он посмотрел так, будто ему вовсе не до шуток. — Для тебя я, действительно, лучший, но сейчас ты ещё не знаешь об этом.       Это было сказано строго, с неким обещанием или даже угрозой. — Дима...       Мой пустой желудок некстати заурчал, и Дима тут же убрал руки. — Пошли ужинать, я пожарил мясо, — он первый встал с кровати и ушел на кухню, оставив меня в полном замешательстве после сказанных ним слов.       В последующие дни я много думала о той ситуации. Вроде ничего и не произошло, но поведение Димы начало настораживать. Как-то уж слишком он стремится показать, что наши с ним жизни неразделимы.       А что об этом думала я? Для меня это приятно, даже очень. Сын мне заменяет всех, у меня нет нужды в ком-то ещё, но я понимала, что это неправильно. У него должна быть собственная жизнь, возможно, на отдельной квартире, хотя эта мысль и причиняла мне некую боль. Дима заботится обо мне, и я не представляю, как буду жить, если лишусь всего этого.       Но, опять же, это неправильно. Это я должна заботиться о нем, это я должна делать всё, чтобы его жизнь была комфортной и счастливой. Ведь я его мать, это моя обязанность!       Поэтому я решила, что так больше не может продолжаться, и приступила вводить изменения в нашу жизнь уже с ближайшего нашего выходного дня.       Димы как раз весь день не было дома. Он решал какие-то свои вопросы, о которых, конечно же, мне не рассказал. Этот день я посвятила женским делам, которыми, обычно, не брезговал заниматься мой сын, лишь бы я не уставала слишком сильно. Я вымыла всю квартиру, осторожно убралась в его комнате, особо не касаясь его вещей. Потом сварила суп, запекла мясо с картофелем, приготовила его любимый соус со сметаной и майонезом, но, как всегда, делала все медленно и не успела к его приходу. — Привет! Иди мой руки, я как раз закончу салат! — крикнула я с кухни, когда услышала, что он пришел.       Но делать что-то быстро и ловко я никогда не умела, и нож соскочил с луковицы и вонзился в мой указательный палец.       Кровь потекла мгновенно. Я впала в какой-то ступор и несколько секунд просто смотрела на окровавленный палец и только потом схватила бумажное полотенце и прижала рану. Особой боли я не чувствовала, но кровь текла вопреки всем моим попыткам остановить её. — Что случилось? — Ничего, — бросила я и попыталась спрятать руку. Мне было ужасно стыдно за свою неловкость и неспособность элементарно накормить сына ужином. — Дай я посмотрю. — Не надо, всё в порядке. — Дай сюда.       Совершенно не терпя никаких протестов, Дима отвёл меня к раковине и помог мне смыть кровь, что успела уже добежать до запястья. — Прости, — грустно пробубнила я.       Мы смыли всю кровь, и сын подвёл меня ближе к свету, чтобы внимательнее рассмотреть мой палец. На нем тут же выступила крупная бусина крови. — Всё понятно, придется ампутировать, — сказал он и, увидев мои круглые глаза, рассмеялся и добавил: — шутка!       Я, конечно, не восприняла это всерьёз и рассмеялась вместе с ним. — Стой здесь и держи палец повыше. И прижми его салфеткой. Я найду перекись и бинт.       Он ушел, а я так и осталась стоять посреди кухни рядом с миской недорезанного салата. И снова подумала о том, насколько же я рада, что сын со мной. Даже в такой пустяковой ситуации он спешит мне на помощь, параллельно стараясь меня развеселить.       Скоро он пришел со всем необходимым и принялся обрабатывать рану, а я стояла смирно и наблюдала за его манипуляциями. Дима стоял очень близко, и я могла чувствовать его дыхание. Кажется, он сегодня пил вино... — Готово, — произнес он и туго затянул в узел концы бинта.       Я оглядела палец. Кровь почти не просачивалась, и я благодарно шепнула: — Спасибо.       А потом привстала на носочки и крепко обняла сына за шею, прижалась к нему со всей признательностью и любовью. Он, как всегда, тоже меня обнял. Мы сплелись руками, и я почувствовала прилив чего-то теплого и очень стремительного. Я услышала в себе счастье — счастье оттого, что обнимаю настоящего мужчину. Любимого мужчину.       Всё произошло быстро и внезапно для меня. Дима вдруг отклонил голову, а в следующее мгновение прижался ко мне губами — быстро, порывисто, неаккуратно, проникая в мой рот языком.       Я постаралась его оттолкнуть, но получилось, что притянула ближе. И это была следующая ошибка, которую я просто не могла понять, смакуя мягкий, ещё мальчишеский, вкус моего Димы, смешанный с терпкостью вина. Я долго не знала этого вкуса, но так часто представляла... Мне казалось, я куда-то падаю и не чувствую контроля над собой.       А потом я уже не стояла на ногах, а сидела на кухонном столе. Дима буквально вжался в мои губы, зарываясь руками мне в волосы и вдавливаясь в меня между раздвинутых ног.       Миска с салатом упала на пол. — Стой.       Я упёрлась руками в его грудь. — Нет. Я давно этого хотел. — Стой! — простонала я жалобно и вырвалась из его рук.       Я спрыгнула на холодный пол, ощутив как горят мои ступни, потому что пылала я вся. Буквально чувствовала жар везде, где соприкасались наши тела в безумном, лишенном смысла, поцелуе.       Мне пришлось отойти от него подальше. Это большое везение, что мне удалось прийти в себя, потому что Дима выглядел так, будто готов сделать ещё один бросок. Я могла бы сказать, что никогда не замечала у него такого голодного взгляда как сейчас, но это неправда. До меня вдруг дошло, что мне знаком этот Дима. Это всегда было в нем, но не проявлялось так безудержно. Он всегда был голоден до меня как до женщины, и я всегда, вовсе не понимая этого, старалась этот голод удовлетворять любой ценой.       Потому что сама чувствую то же, что и он.       Это было мгновение абсолютной взаимности желаний. Я так сильно его любила, что это чувство выходило за грань духовного. Оно пугало своей искренностью и грязностью, но не могло никого отрезвить. — Не подходи ко мне, — взмолилась я и отступила ещё на шаг.       Дима выглядел крайне возбужденным. Это читалось в его потемневшем взгляде, в напряжённой позе, но уже совсем скоро он поменялся на лице и тут же начал подходить ко мне ближе. — Прости меня, пожалуйста, я не хотел тебя напугать, — с отчаянием произнес он и продолжил двигаться ко мне.       У меня кружилась голова, мешая мне думать, что делать. Но одно я знала точно: если я сейчас останусь здесь, то случится нечто непоправимое.       И я просто сорвалась с места и побежала в свою комнату. Там я переоделась в джинсы и какую-то помятую футболку, схватила свою сумочку и выбежала прямо к двери на выход.       Дима не пошел за мной. Он так и остался стоять посреди кухни с выражением, которое я не могла прочитать. Я взглянула на него только на долю секунды и выбежала из квартиры.       На улице уже было темно. Повсюду слышался смех молодежи, ходили люди — это был прекрасный субботний вечер. Но я совсем не знала, куда идти, будто оказалась в совершенно незнакомом городе. Единственным желанием было укрыться где-то, лишь бы на меня плачущую не смотрели десятки глаз. И я пробежала несколько домов, чтобы найти себе убежище на старой и пустынной детской площадке. Там я просто упала на облезлую лавочку и достала сигарету.       Что мы наделали? Зачем мы разрушили самое ценное и дорогое, чем всегда так гордились и так сильно берегли?       Я заплакала горько-горько.       В этот вечер я потеряла сына.       Я никогда не смогу вернуться к нему, не смогу его снова обнять. Как нам теперь, вообще, друг другу смотреть в глаза?       Поднимался ветер, нагоняя тучи. На ночь передавали дождь, а я сидела на лавочке, как истукан, готовая промокнуть здесь до нитки. Меня будто прижала какая-то невидимая сила, и я не могла сдвинуться с места. И идти было некуда.       Ветер скурил мою сигарету вместо меня. Я полезла в сумку за ещё одной и случайно нащупала свой телефон.       Ни сообщений, ни пропущенных звонков. Я рассчитывала, что не увижу их, но болезненный шип в сердце вошёл ещё глубже.       Это я виновата. Это всё из-за меня. Я была слишком слаба, чтобы сопротивляться сыну все эти годы, а сегодня оказалась слишком трусливой, чтобы понести за это ответственность.       Ему не нужна такая мать. Ему не нужна я!       Я закурила ещё раз и стала пробивать отели в городе. У меня не было какого-то понимания, как я буду жить дальше, но точно знала, что я не смею провести эту ночь в квартире с сыном.       Первый звонок, и мне ответила девушка. Усталым и раздраженным голосом она сообщила, что есть свободный номер. — Бронировать будете? — Да, конечно, — всхлипнула я и продиктовала свои данные.       Хоть один вопрос решен. Осталось добраться до отеля. Я вызвала такси и принялась ждать. И тогда у меня зазвонил телефон.       Дима.       Я сбросила вызов. За ним поступил ещё один, и я сбросила ещё раз. А потом пришло сообщение:       "Вернись домой".       Посмотрев в сторону, я снова заплакала. Я не могу это выдержать. Мой ребенок зовёт меня, но я не способна прийти к нему.       И снова звонок, и я снова сбрасываю. А затем ещё и ещё.       Подъехала машина такси, и я, заплетаясь ногами, иду к ней. Не глядя на водителя, молча сажусь сзади. — Добрый вечер, — женщина-водитель поздоровалась первой.       Я что-то невнятно буркнула ей и вжалась головой в сидение. Машина как раз выехала со двора на дорогу. Проезжая мимо нашего дома, я с тяжёлым сердцем посмотрела на окна квартиры. Нигде свет не горел. "Вернись".       Оказавшись в укромной темноте салона такси, я уже не сдерживала слёз. — Поругались с мужем? — участливо спросила меня водитель. — Угу.       Я не подумала над ответом, просто сказала то, что было у меня на сердце.       Мы повернули на другую улицу — более освещённую и наводненную автомобилями. С каждой сотней метров я отдалялась от дома и от мужчины, которого я не могла и не хотела выбросить из головы. Расстояние совсем не помогало мне.       Я получила уведомление о новом голосовом сообщении. Мучительную секунду думала, открывать его или нет, но всё же открыла. Дрожащей рукой прислонила телефон к уху.       На записи голос Димы тоже дрожал, был осипшим и тихим. Он буквально прошел сквозь меня, кромсая моё самообладание.       "Пожалуйста, вернись. Я не хочу жить без тебя".       Я зажала рот рукой, чувствуя, что мой плач сейчас перерастет в вой.       Женщина поглядывала на меня в зеркале заднего вида и заговорила: — Я, конечно, не знаю Вашей ситуации. Но если Вы сомневаетесь, что делать, то я Вам вот что скажу: мужьям нельзя прощать только две вещи. Это измена, и если поднял на Вас руку. — Мне нельзя с ним быть. Это запрещено, — я вдруг выпалила ту мысль, которая разъедала мне мозг.       В отражении зеркала снова показалось лицо таксиста. Мы уже подъезжали к отелю. Она выглядела несколько недоуменно. — Как это, с мужем нельзя быть?       Я положила ей купюру и, не зная, зачем, сказала: — Мой муж умер!       Я ещё успела увидеть её растерянное лицо и вышла с машины.       В отеле мне дали ключи, и я поспешила в номер, чтобы, наконец-то, остаться наедине сама с собой, чтобы не было никаких людей со мной, задающих неуместные и нелепые вопросы.       Там, как и ожидалось, всё кричало холодной пустотой. Номер был обставлен минимально и меньше всего напоминал уютную обжитою комнату у себя дома.       Уже лежа на кровати, я продолжала скидывать звонки, хотя каждый этот сброшенный звонок слышался мне как невыносимый зов ребенка к матери. Мне становилось только хуже. Только страшнее.       Так шли минуты или часы. А потом звонки прекратились. Но вместо долгожданного облегчения, я испытала только нарастающую тревогу и стыд. Я лежала в котле собственных чувств и ярко, как никогда ранее, ощущала свою абсолютную беспомощность.       Да что же я за мать такая?! Не могу всё взять в свои руки и положить конец мучениям моего ребенка! Я с самого начала позволила расти своему сыну неправильно. И кто же, если не я, должен взять на себя ответственность за это?       Тишина продолжалась. Я встала с кровати и начала ходить по комнате. Прошла мимо зеркала и краем глаза заметила, как сильно опухло от слез мое лицо. Какое жалкое зрелище!       И тогда меня прошибла мысль: если мне сейчас так плохо, то каково в эту минуту ему?       Это и породило в моей голове совершенно необдуманную мысль, но, кажется, единственно правильную.       Я взяла телефон и сама набрала его.       Дима ответил после первого гудка: — Где ты?       Я села на кровать, слушая в телефоне шум улицы, гул проезжающих машин. Набрала в грудь побольше воздуха. — Я в отеле, со мной всё в порядке.       Послышался шумный вздох Димы, а потом короткая тишина и полный спокойной решимости его голос: — Оставайся на месте, я заберу тебя.       Мне понадобился ещё один глубокий вдох. — Нет.       Снова тишина. — Почему?       Я сажусь обратно на кровать, держу телефон близко к уху, буквально вжимаю его и говорю: — Потому что я не могу вернуться. Пока не могу.       Дима больше ничего не отвечает, просто слушает мое молчание, затягивающееся с каждой секундой. И я снова начинаю говорить, поражаясь твердости собственных слов: — Солнышко... Я вернусь завтра. И у нас всё будет хорошо. Всё наладится. Всё будет как надо, мой хороший.       Не желая слушать встречных вопросов, лишь бы снова самой не передумать, я нажимаю кнопку отбоя. Обессиленно падаю на подушку. Но я сделала то, что обязана была сделать.       "Всё будет хорошо" — повторяю я тихо сама себе.       Всё будет правильно.