О пророчествах и дурных решениях

Так уж вышло, что и в лихие 90-е, и немногим позже вести с родителями разговоры "о птичках и пчелках" (боже, знал бы Игорь, чем все в итоге обернется, непременно нашел бы того, кто придумал эту фразу, да заставил бы переделать) было уже крайне немодно. Гораздо больше могли рассказать ребята с улицы, книжки для взрослых - ба, смотрите-ка, ещё и с картинками! - да и старшие товарищи, практически мужики да бабы. Было запретно, было интересно, было круто узнавать о том, что считалось признаком взрослости, зрелости, свободы... А потом у Игоря умерли родители. Сначала отец, жизнь которого отняла шальная пуля бандита на задержании, а потом и мама, сгоревшая практически вслед за ним, за какие-то пару месяцев. Все, что раньше казалось увлекательным и интересным, потеряло цвет и важность, а эта взрослость, о которой он мечтал, будучи совсем мальчишкой, настигла его тогда, когда он совершенно не был к ней готов. А разговор - тот самый, что должен был, по меркам прежних времён, происходить между родителями и детьми, - всё-таки случился. Только рассказывали Игорю не отец и не мама, а тетя Лена, с грустью глядя на журналы, что Игорь не успел спрятать. - Это похвально, что ты интересуешься такими темами, - голос ее, спокойный, ласковый, без единой нотки упрека Игорь помнил даже спустя многие годы. - Но вот что я тебе скажу. Секс - это совсем не о телодвижениях и голых людях. Это в первую очередь близость, а близость значит доверие. Представь себе: ты доверяешь человеку настолько, что раздеваешься перед ним, остаёшься перед его взглядом без единой защиты или преграды, такой, какой ты есть. Страшно, наверное? Не мотай головой, Игореш, - почти засмеялась она в ответ на его возмущенное отрицание. - Все вы, мальчишки, даже к врачам ходить боитесь. Да и мы, девушки, совсем как вы. Если ты чувствуешь, что рядом с тобой свой человек, что ты ему доверяешь, а он тебе - вот тогда и только тогда секс между вами и будет чем-то хорошим и правильным. И хотя Игорь долго не понимал смысла этих слов, упрямо недоумевая, зачем такие сложности, если по словам всех окружающих этот самый секс ничего не стоил. Да только он и сам не заметил, как слова тети Лены отпечатались в подкорке, руководя его жизнью в дальнейшем. И было у Игоря много всего: и поцелуи, и неловкие обжимания в углу, и попытки залезть под чужую одежду - а чего-то все равно не хватало. Что-то ощущалось не так, не настолько хорошо, как должно было бы быть в идеале. Недостаточно. А со временем потребность в физическом удовлетворении и вовсе отошла на второй план: работа и несправедливость этого мира закружили его в водовороте, засасывая все сильнее... Пока чья-то рука - бледная, изящная, но крепкая - не выцепила его из этого центра бури и не выдернула под яркое, негаснущее солнце. Солнце по имени Сергей Разумовский. А потом небесных светил и вовсе оказалось два - теплое солнышко и томная, прекрасная луна. Сережа и Птица. Игорь и сам не заметил, когда эти двое прокрались к нему под кожу, аккуратно, безболезненно забрались в сердце и обняли его с двух сторон, защищая и делясь своей любовью. Может, это случилось тогда, когда на открытии казино, где Игорь под прикрытием выяснял планы главы мафии, он выступил в одиночку против банды мародеров, решивших поживиться за чужой счёт? А, может, когда Сережа позвал Игоря к себе и проболтал с ним до самого рассвета, а потом, в розоватых лучах пробуждающегося солнца, осторожно и донельзя смущённо поцеловал в уголок рта? Или когда на другом конце дивана растянулась худая желтоглазая фигура, замерев, стоило Игорю произнести: "Ты ведь не Сережа, я прав?" - безо всякого отвращения, безо всякой враждебности, с чистым любопытством? Или когда "не-Сереже" вздумалось устроить с ним бой на подушках - совершенно по-детски, невинно, но так душевно и светло? Игорь не знал. Он был уверен только в одном: прикасаться к любимому телу, целовать губы - то бледно-розовые, то ярко-алые, - ласкать каждое чувствительное местечко, для обоих разные - самое правильное из всего, что ему доводилось делать. То, что оба его возлюбленных человека ощущают себя разного пола, никак не покоробило этого восприятия, напротив, Игорю казалось, его любовь и стремление осчастливить Серёжу с Птицей только возросли после того, как ему доверили эту последнюю тайну. Наверное, так и сбылось пророчество тети Лены. Только уж слишком быстро и слишком страшно сбылось другое предсказание, на этот раз Федора Ивановича: - Твои зубоскальства, Игорёк, тебя до добра не доведут. Попомни мои слова да поумерь свой пыл, а то худо будет. Стало не просто худо - чего-то более ужасного Игорь не мог представить. Возможно, если бы это случилось не с ним, а с Разумовскими, было бы значительно хуже, но в какой-то момент, среди марева боли и унижения, даже эта мысль перестала спасать, перестала давать сил, перестала перекрикивать отчаянные вопли израненного тела: что угодно, лишь бы эти пытки прекратились, что угодно, кто угодно... Не сдавался уговорам, не разглашал ничего о Сереже Игорь только на чистом громовском упрямстве. А, может, спустя многие дни, содрогаясь от холода и боли во всем теле, он уже и не помнил, кто такой Сергей Разумовский. А уж имя Руфины Разумовской, нового исполнительного директора Vmeste, он и вовсе впервые слышал... Игорь никогда не относил себя к особо чистоплотным. Порой, проваливаясь в себя и ненависть к окружающей несправедливости, он мог забыть о нормальной еде и ванне дня на два-три, а потом все же давать себе морального пинка и приводить себя в порядок. Здесь же ему хотелось расцарапать свое тело до крови, чтобы хотя бы ею смыть с кожи чужие прикосновения. Его мучители всегда были в перчатках, а вот защитой даже не озаботились, и от этого становилось еще гаже. Было бы неплохо - мелькало в сознании, когда Игорь поджимал ноги к животу, пытаясь справиться с болью внутри тела, - подхватить от этих ублюдков что-то, что убило бы его побыстрее; останавливало только то, что, возможно, после его смерти они все же возьмутся за Серёжу, а потом и Прокопенко, как и обещали в самом начале. Время шло мучительно медленно. Сознание даже не фиксировало, когда день сменялся ночью, больше не хотелось думать, считать время. Игоря все чаще вырубало, когда он не мог терпеть боль, но теперь он почти не мог различить сон и явь: во сне его настигало все то же, что происходило едва ли не каждый день. А если ему и не снились эти ублюдки в перчатках, память подбрасывала их последний разговор с Сережей. То, как он сам подбирал как можно более оскорбительные, как можно сильнее ранящие слова, чтобы его возлюбленным даже не пришло в голову пытаться удержать, помочь, исправить ситуацию... Сережа слишком добр, думал он с омерзением, ещё когда готовился к этому разговору; Сережа не успокоится, стоит только дать слабину, а Птица достанет из-под земли всех, кого только нужно, но так они обязательно пострадают. "У меня не было выбора", думал он порой и радовался от мысли, что всё-таки сделал это, защитил их, уберёг, отказался. Убрал с линии огня. А потом омерзение к себе снова накрывало с головой, забирая, высасывая, словно дементор из "Гарри Поттера", все мало-мальски радостные мысли. И поэтому звонкий холодный женский голос, окликнувший его сквозь скулеж, вырывающийся изо рта: - Эй, ты меня слышишь? - показался очередным порождением воспалённого сознания. Когда оклик повторился, Игорь замер, вслушиваясь. Он по собственной неудачной попытке побега знал, что в смежном с ним помещении, отгороженном только дверью, раньше дежурили подручные его похитителей. Сейчас же, судя по всему, там тоже держали пленницу. В узкой щели, что ему удалось пробить в этой самой двери, виднелось женское обнаженное плечо. - Кто здесь? - спросил он, поразившись тому, как сильно переменился его голос за время нахождения здесь. Осипший, надтреснутый, сейчас он мало походил на грозный бас майора Грома. За дверью шумно выдохнули. В щели мелькнули рыжие волосы - яркие, совсем как у Серёжи. Сознание мгновенно запустило ассоциативную цепочку, но прежде, чем волна ненависти к себе снова подступила к горлу, в мозгу всплыло имя. Руфина Разумовская. Видимо, его мучители добрались и до нее. Женщина, о которой его спрашивали и о которой он ни слова не мог сказать, потому что никогда не слышал от Серёжи этого имени. Кем же она была? - Неважно, - снова разорвал тишину голос, и звучал он уже мягче. - Важно то, что я могу вытащить нас отсюда. - Не можешь, - потряс головой Игорь, не позволяя даже ростку надежды появиться внутри. - Я здесь уже слишком долго, и не думай, что я не пытался. Разумовская - если это, конечно, была она - хмыкнула понимающе: - Верю. Скажи, ты можешь дотянуться рукой до этой щели? - тонкие женские пальцы стали видны в щели, поглаживая ее аккуратно. - Если ты прикован к трубе, как и я, у тебя может получиться. Игорь не был прикован. После неудачного побега ему сломали руку, избили, а затем пустили по кругу, чтобы совершенно точно не оставить сил на новую попытку. В наручниках уже не было смысла. - Зачем тебе? У меня нет ничего, что могло бы тебе помочь. - Мне нужна только твоя кровь. Не спрашивай, прошу. Кровь?.. - Ну, раз все так просто... - в голосе Игоря слышался слабый скепсис, но любопытства было больше. Перекатившись на бок, он попытался хотя бы привстать, а потом вжался в стену, двигаясь к двери медленно, превозмогая боль. Усевшись возле двери, он подтянулся, чтобы просунуть больную руку... И наткнулся на пристальный взгляд жёлтых глаз, что широко распахнулись при виде его лица. Черт возьми, его лицо наверняка представляло собой малоприятное зрелище, и он было подумал, что испугал... - Игорь, - выдохнула женщина, и внезапно его окатило сверху пониманием. - ...Птица? - Да. Да, - Птица гладила его руку, не отрывая взгляда от его лица. - Я нашла тебя. Игорь, все получится. Я вытащу тебя отсюда. К горлу подкатила тошнота. После всего, что он сделал, после того, как он обошёлся с ними, она была здесь - потрясающе красивая, даже след от удара на щеке не мог очернить ее - и собиралась вытащить его... Нет, Игорь не заслуживал того, чтобы ради него жертвовали собой. - Не надо, - он не мог даже пошевелить рукой без боли, но от чужих прикосновений, казалось, почти не чувствовал ее. - Если сможешь, беги сама, прошу. Спасай себя. Не рискуй ради меня. Не после всего... - Замолчи, Игорь! - звонким голосом взмолилась она, не разрывая зрительного контакта. - Все получится, слышишь? Я уйду отсюда только с тобой. И мы выберемся. Потерпи немного... Ее пальцы надломили какую-то щепку в двери, а потом прокололи кожу на его ладони. Под заполошный шепот Игоря, его извинения и мольбы оставить его здесь она склонилась, занавешивая обзор волосами, и прижалась языком к царапине, собирая кровь. А через мгновение все ее тело затрясло. - Птица, что... - Игорь вскинулся, с тревогой глядя на нее, но смог различить лишь, как чужая рука вдруг почернела, когти удлинились, а на коже проступили... Перья? Когда Птица подняла голову, на него смотрело существо с эскизов Дубина, что тот нарисовал по рассказам Серёжи специально для Игоря. Ниже шеи все было покрыто перьями, а кожа на лице вокруг глаз чернела крупными ромбами, в центре которых сверкали янтарные глаза. - Мы нашли способ дать мне материальное тело, но я всё ещё не человек, - объяснила она с практически торжествующей ухмылкой. - И ничто и никто меня здесь не удержит. Уже через несколько часов завод, на котором их держали, горел, сжигая вместе с растерзанными трупами их похитителей и все следы пребывания там Игоря, а Птица, вернувшись в свою человеческую форму, тащила его на себе в сторону машины скорой помощи. Здесь были и Дубин, и Прокопенко, и даже Олег Волков - все ждали их. Птица вытащила Игоря, как и обещала. Сам Игорь остался там.