О пророчествах и дурных решениях

"Мы с тобой - не одно целое", - так сказала Птица Сереже, прежде чем предложить ему обряд разделения. Кажется, в этот день его мир снова перевернулся с ног на голову. Вспомнились те мгновения - а их было немало за двадцать с лишним лет их "совместной жизни", - когда он гнал Птицу от себя, убежденный, что имеет дело с воображаемой подругой или каким-то исключительным проявлением шизофрении, даже пару раз заглядывал на прием к психиатру - но каждый раз что-то неизменно останавливало его от того, чтобы рассказать о Птице. Та же, скрывшись где-то в глубинах подсознания на очередной ссоре - кажется, это случилось во время его третьей сессии в МГУ, - не напоминала о себе, разве что несколько раз Сережа чувствовал какие-то внутренние пинки поесть, поспать, не принимать близко к сердцу то, что Олег снова уехал воевать, на этот раз по контракту. И только после злосчастной похоронки, как оказалось, не имевшей ничего общего с реальным положением дел, он снова увиделся с Птицей лицом к лицу. И больше не смел загонять в глубины подсознания. Сережа чувствовал: Птице тяжело без общения с ним, без его признания и тепла. Чем меньше они говорили, тем сильнее в ней укоренялась озлобленность, дикость, жадность. Долго, очень долго ему пришлось выманивать Птицу на свет, успокаивать, убеждать в том, что все в порядке. Игорь, правда, с этим справился куда быстрее и эффективнее. Словно интуитивно почувствовав, как Птице не хватало чего-то - или, может быть, кого-то - светлого, надёжного, ласкового, не стал чураться, а отдал с лихвой все, что только мог. Только теперь Игорь забрал все обратно. Забрал, изрядно потоптавшись на осколках. А Птица, научившаяся дышать его любовью и светом этого мира, теперь на каждом вздохе едва не выла от боли - общей для них с Сережей. Это-то и стало причиной, почему она так настаивала на разделении. - В одном теле, в одном сознании мы захлебнемся в этом отчаянии, - шептала она, гладя пальцы Серёжи вполне осязаемо, касаясь чуть грубыми, покрытыми жёсткой кожей ладонями. - У меня не хватит сил бороться с твоими кошмарами, а ты не сможешь заглушить мою боль. Двумя отдельными сознаниями будет легче, так мы быстро справимся. - Почему... Почему ты вообще уверена, что это сработает? - спрашивал он, ещё не понимая, но хотя бы пытаясь разложить все в логику. - Что все пройдет именно так, как надо? Что, если ты просто превратишься в овоща, без чувств и ощущения реальности? Что, если ты... - горло перехватило. Так же как ему не хватало мужества проявить грубость в ответ на жестокие слова Игоря, так и сейчас он не мог закончить фразу. - Я не хочу терять ещё и тебя. На это Птица лишь покачала головой, в ее янтарных глазах горел теплый, ласковый костёр. - Я не человек, этот ритуал не может мне навредить. Он не навредит и тебе, если ты будешь делать все, как я говорю. Обещаю, ничто не разлучит нас с тобой, даже если мы будем в разных телах. Все будет хорошо, Серёж. И Сережа поверил. Ему оставалось меньше недели, чтобы свыкнуться с этими мыслями и напитаться уверенностью Птицы. Все закончилось быстрее, чем он мог себе предположить. Самым главным изменением для Сережи стало то, что Птица находилась рядом не в своем пернатом облике, не в облике - прости Господи - Олега, а в теле женщины, стройной на грани с худобой, высокой, рыжеволосой, как и сам он, и внезапно чертовски красивой. В ее походке и жестах читалась та грация, которую он замечал и в ее полуматериальном состоянии, но теперь она словно ощущалась, была видна невооружённым глазом. Эта женщина могла прижать к стене и скрутить любого качка - как-то раз Сережа в этом убедился, когда Олег заглянул без предупреждения и был встречен Птицыным: "Тебя сюда не звали, Волче". Птице ничего не стоило подсказывать Сереже наилучшие формулировки и наиболее выгодные условия для договоров. Тут-то Сережа и понял, что без Птицы в делах предпринимательства не смыслил ровным счетом ничего. Решение сделать ей документы, имя, историю и передать ей часть дел Vmeste пришло довольно быстро, и хотя Птица, а вместе с ней и Олег, нескончаемо спорили, протестуя, в итоге им пришлось согласиться, что это и вправду лучший вариант. Лучшее применение способностей Птицы, а отныне - Руфины Разумовской. Имя, к слову, придумал Серёжа, потому что все более-менее привычные русскому или татарскому слуху предложения Олега она отвергала жёстко. И вместе с тем Птица была все той же, привычной. Заботливой, внимательной, чуть более свободной, чем обычно, самую малость более резкой, но Сереже это только нравилось. Это держало их обоих в тонусе, а ещё означало понимание: Сережа больше не ребенок, а Птица ему не мать, не нянька, не воображаемая подруга или шизофрения. Птица не давила на него, не провоцировала на агрессию - зато вдоволь отыгрывались на Олеге и совете директоров. Птица была близким человеком, запредельно близким - но близким правильно и здраво. В какой именно момент им захотелось стать ещё ближе? Сереже казалось, это произошло тогда, когда человечность Птицы стала осознаваться все больше. Когда у нее появилась дикая потребность в тепле, мало сочетающаяся с открытой одеждой - боже, как она была счастлива, приобретя себе несколько кроп-топов и платьев с вырезами и гуляя в них перед зеркалом! Когда стало ясно, что человеческое тело не вывозит ритма работы, в которое она попыталась погрузиться по привычке. Когда появилась необходимость в посещении уборной, в водных процедурах ("Я тебе не какой-нибудь Кракен, чтобы часами в ванне торчать!"), в аптечке, различных средствах гигиены и ухода за лицом и телом. Когда Сереже впервые пришло в голову, что в своем собственном возбуждении он больше не чувствует присутствия Птицы - а вслед за этим пришла другая мысль: а чувствует ли Птица желание такого рода? Когда Сережа почувствовал каким-то шестым чувством, что эта непреодолимая тяга взаимна - по постоянным прикосновениям, долгим взглядам Птицы, ласковым поцелуям в подбородок, будто бы случайно, перед сном, - стало страшно. Пожалуй, всякие понятия о норме и правильности уже уехали куда-то давно вместе с крышей этого мира, а, может, и самого Серёжи, а вот страхи и сомнения никуда не делись. Было ли это последствием их сосуществования в одном теле, попыткой хотя бы частично вернуться в то, что было? Или здесь в игру вступало настоящее влечение между мужчиной и женщиной? Одно время Сережу привлекали и те, и другие, разве что с девушками у него никогда не получалось - кто знает, может быть, как раз из-за присутствия Птицы в его жизни, а, может, потому что с мужчинами было проще, легче, горячее и сильнее. По крайней мере, так было с Игорем. Но Игоря с ними больше не было. Друг у друга оставались только они. И Сережа продолжал сомневаться, стоит ли в их отношения с Птицей привносить сексуальный подтекст. Сомневался он даже тогда, когда Птица, не сопоставив, не рассчитав силу своего нового тела, предложила ему выпить, а потом, захмелевшая, потерянная для всего мира, зябко куталась в его халат и притиралась к нему ближе, пытаясь найти губами губы и залезть руками под рубашку. Перехватив ее ладонь, он сжал ее в своей и вгляделся в полуприкрытые желтые глаза: - Это хреновая идея, Птица. Тебе плохо... - А будет хорошо, - упрямо бормотала она, тряхнув головой, и тут же застонала: даже нечеловеческое, потустороннее существо, как оказалось, может страдать от опьянения. - Твою мать, свет... - Нету, я детдомовский, - Сережа накрыл ей глаза ладонью. - Марго, погаси свет. Без звука. Птиц, крови дать? Знакомая формулировка всё-таки привела на мгновение Птицу в чувство. Сморщившись, она провела ногтем по ребру ладони Серёжи, явно задумавшись, а потом оттолкнула его руку: - Не хочу. Серёж... Притянув ее ближе, Сережа плотнее закутал ее в свой халат и накрыл сверху пушистым одеялом. - Завтра. Завтра мы с тобой все обсудим и решим. Сама же знаешь, так лучше будет. - Но ты... - Я ничего тебе сейчас говорить не буду, - перебил он ее. - Забудешь ещё до утра. Давай, засыпай, чем раньше уснёшь - тем раньше мы с тобой поговорим. Долгий выдох на грани то ли смешка, то ли всхлипа стал ему ответом: - Научила... на свою голову... Ты - тоже спать, - добавила она уже твёрже, ткнув пальцем в его сторону. Тут уже Сережа спорить не стал. В конце концов, чем раньше они заснут, тем скорее наступит утро. А там можно будет и поговорить. Сомневаться Сережа перестал, когда на следующее утро Птица, слизнув его крови, около часа просидела в своей пернатой форме, восстанавливаясь от похмелья, а Сережа поймал себя на мысли, что даже такую ее ему вдруг захотелось поцеловать. И совсем не целомудренно. От головной боли Птица жмурилась, приоткрыв рот и глубоко дыша, и казалась максимально погруженной в себя. Но стоило Сереже сделать шаг вперёд, янтарные глаза распахнулись, глядя прямо на него. Даже после разделения она с лёгкостью считывала его намерения и желания, и от пристального взгляда краска бросилась ему в лицо; Птице повезло лишь потому, что в своем демоническом - если было правильно так говорить - облике она не могла покраснеть. В отличие от человеческого, как он убедился накануне вечером. От воспоминаний о вчерашнем его щеки запылали ещё сильнее. - Ты же чувствуешь это? - Птица сделала шаг вперёд, кладя ладонь ему на грудь. - Что мы с тобой разные люди? Это нормально - чувствовать это все ко мне. Я ведь не порождение твоего сознания, не твоя мать и не сестра. - Мы так долго пробыли почти что одним целым, - пробормотал Сережа, глядя на нее снизу вверх: хотя в человеческой форме Птица была с ним одного роста, в пернатой оставалась выше. - Это странное чувство. И я не знаю, хочешь ли ты этого. И почему хочешь. Уголки губ Птицы поползли наверх, а она склонила голову на бок, как делала всегда, когда о чем-то думала с немалой долей умиления. - Ты думаешь, что это не совсем здорово. Для меня и для тебя. Что мы можем впасть в зависимость друг от друга ещё сильнее, чем когда делили одно тело. Черт подери, она и мысли его по привычке считывала! А научится ли сам Сережа теперь когда-нибудь ее читать и понимать так же хорошо, как и она его? - Птиц, я... - Давай начнем с простого, - оборвала его та, постучав указательным пальцем по груди. - Ты. Ты, Серёж, хочешь этого? Хочешь любить меня вот так? Она не подходила ближе, не двигала рукой, но и не убирала ее. Вопрос в лоб - и минуты на размышление. Сережа по своему опыту знал: Птица может ждать вечность, если ей нужно получить ответ. Но сейчас на вечность не согласен был уже он. - Хочу. Но это не мешает мне сомневаться, - он положил свою руку поверх ее, отрывая от себя, чтобы потом поднести к своему лицу. - Мы с тобой совсем недавно были с... Другим, - памятуя о полупросьбе-полутребовании Птицы, он не стал произносить имя Игоря вслух, но она кивнула, будто на мгновение пряча за прикрытыми веками все воспоминания, всю боль. - Постой, я о другом. Если мы делаем это, чтобы забыться, то это неправильно. Ты заслуживаешь большего. - А ты любишь меня оттого, что пытаешься забыться? Еще один вопрос в лоб. Как выстрел в упор. Сережа едва не поперхнулся от такого предположения: - Боже, Птица, нет! Нет, ни в коем случае! Ты - это ты... Птица засмеялась, а потом взмахнула крыльями, запрыгивая на него, будто на дерево, так что Сережа едва успел подхватить ее под бедра. Ее крылья помогали держать равновесие, а ладони заскользили по сережиным щекам. Янтарные глаза смеялись вместе с ней, и Сережа подумал, что ничего красивее никогда не видел. В сознании всплыла одна из последних ночей с Игорем, где Сережа рассказывал ему о том, как выглядит Птица, с опорой на поразительно точный скетч Дубина, и непрекращающиеся потоки ласковых слов и комплиментов от Грома. Внутри всколыхнулась лёгкая боль, преобразовываясь в мрачное, приправленное обидой торжество. Теперь красота Птицы будет только для него. Для Сережи. В обоих ее обликах. А Птица, будто не зная, о чем он думает, будто не пытаясь его сейчас считать, зашептала мягко, ласково, будто ребенка успокаивала: - Вот видишь. То, что было, есть и будет у нас с тобой, не касается ничего, что было у тебя или у меня до этого, когда-то, с кем-то. На каком уровне будут наши с тобой отношения - решать только нам с тобой. Не бойся, Сережа. Теперь нам будет только хорошо. С этими словами она наклонилась, наконец-то - наконец-то - прижимаясь губами к его рту. И от этого поцелуя сомнения трепыхнулись в последний раз, чтобы потом разлететься на миллионы пылинок, оставляя только любовь и радость. Сереже предстояло ещё многому научиться, ведь никогда раньше ему не доводилось любить женщину, делить с ней постель. Но глаза Птицы сверкали редчайшим светлым янтарем, и в них светилось обещание. Обещание научить всему, что нужно, чтобы им обоим было только хорошо.