Я не люблю

В любом человеке обязательно есть та самая удивительная, исключительная черта, что отличает его от других. Бывает, она прячется глубоко-глубоко в душе, и окружающие даже не подозревают о ней. Они думают, что знают о вас всё, ежедневно спрашивая о семье, или новой работе, заглядывают в глаза и кивают в ответ на ваши слова. Так делают миллионы людей, не задумываясь о том, что на самом деле таится в вашем сердце и что за сокровенные мысли преследуют вас по ночам. Панси Паркинсон никогда не была обычной девушкой. Никто и никогда не назвал бы Панси обычной: от её первой гувернантки, сбежавшей, озаряя поместье диким криком, до аврора, у которого после каждого допроса нервно дергалась щека. Вы, должно быть, сомневаетесь в этом? Значит, вы не видели Панси Паркинсон. Следуя своим религиям, многие искренне верят, что Всевышний создавал человека по своему образу и подобию. Что в каждом из нас есть что-то от Бога – свет, пробивающийся сквозь пустоту и серость этого мира; свет, идущий из сердец, тонкими искрящимися лентами связующий нас друг с другом узами любви или дружбы. Свет – невесомая, воздушная материя, огонь, единожды зажженный в душе. Та самая, исключительная черта Панси Паркинсон состояла в том, что она никогда не чувствовала в себе этого загадочного света, которым были наполнены другие. Иногда она просыпалась по ночам, и, прижав колени к груди и вглядываясь в темноту, пыталась найти, услышать что-то в себе: хотя бы след, хотя бы отголосок, хотя бы эхо. В такие моменты Панси чувствовала себя отчаявшимся человеком в разгар бури в открытом море, без надежды на спасение. Друг её отца был моряком, и он как-то рассказывал какого это – Панси слушала с расширившимися от ужаса глазами, потому что узнавала в рассказе себя. Узнавала страх, будто железными цепями сковывающий по рукам и ногам и липкую безнадежность, тонкими струйками заливающую разум. Потому что это по-настоящему страшно: знать, что в тебе чего-то недостает. Знать, что ты не можешь никому открыться, ведь внутри – пустота. Никто и не догадывался об этом, кроме самой Панси, а она научилась жить с этим и скрывать – тщательно, отточено, выверено. И быть просто необычной девушкой. — Ну и как? – постоянно переспрашивает Панси, расхаживая по квартире Малфоя и периодически вздыхая от скуки, на которую, впрочем, сама себя обрекла. Драко отрывается от своего занятия, поднимает на нее взгляд, полный злости, и сквозь зубы отвечает: — Никак! Этот ритуал продолжается уже долго; Панси успевает изучить все отдаленные уголки квартиры, смахнуть локтем какую-то статуэтку на каминной полке – специально, просто так, от скуки, и выпить две бутылки вина. А за спиной два таких же упрямых дня, с белыми стенами в квартире Драко, его бежевым диваном, камином, круглым столом на кухне и барной стойкой там же. И с самим Малфоем – недовольным, хмурым и каким-то взъерошенным. — Эта сучка возомнила о себе неизвестно что! – взрывается он, отчего Панси закатывает глаза и всерьез начинает думать о том, что дома уютная кровать с балдахином, огромная ванная и вино в погребе на порядок лучше. — Почему нельзя просто сказать: я – самовлюбленный болван, не умеющий общаться с девушками не оскорбляя их, мое мнение о себе настолько высоко, что… — Ой, замолкни, Панси! Ты обещала мне помочь, но твой план не действует! — Значит, пришло время придумать новый план. Дай сюда! – Панси плюхается на диван рядом, отнимая маленькое зеркальце и отбрасывая его куда-то в угол комнаты. — Неужели не ясно, что если не ответила сразу, не ответит и теперь. Малфой разглядывает её долго и напряженно. — Почему? – спрашивает он, в упор глядя на девушку. Так, словно он и не знает ответ. Панси пожимает плечами. Черная прядка, давно выбившаяся из прически, постоянно лезет в глаза – стоит тряхнуть головой или взмахнуть руками. Панси поправляет её, снова и снова, зная, что Драко начинается раздражаться от этого. На самом деле Драко раздражается вовсе не от того, что она ходит кругами по комнате, не от того, что разбивает что-то или пьет его вино. Драко раздражается от собственной беспомощности. Это чувство просто невыносимо для него. — Потому что она тебя ненавидит. — И ты ждала три дня, чтобы сказать мне об этом? – подскакивает он. — В этом заключается твоя помощь? Заставить меня заниматься какой-то хренью, а потом сообщить «она тебя ненавидит!»? Панси вновь пожимает плечами, а прядь волос вновь выбивается. — Я люблю помучить людей, — отвечает она. — Считай, что я ждала удобного момента. Ты пригласишь её на прием, который устраивает твой отец. — Она не придет. Она же меня ненавидит! – передразнивает её Малфой. — Придет, если ты пришлешь приглашение её новому дружку. Голос у Панси вкрадчивый. Даже не голос – скорее интонации. С таким голосом только и убеждать людей в чем-то. Голос Драко – усталый и какой-то обреченный. — На кой черт мне приглашать к себе домой какого-то идиота? — А что если этот идиот твой друг? Панси не ошибается, и люди действительно наполнены светом. А у света, как вы знаете, тоже есть своя исключительная особенность. Иногда на пепелище вырастает цветок необыкновенной красоты – семечко, когда-то принесенное случайным ветром. Он тянется вверх, к солнцу, тонкий лучик жизни пульсирует в нем, а когда он распускается, то уже никто не может пройти мимо, не залюбовавшись им. Так и с людьми. Свет может родиться даже в самой пустой душе, пробиваясь сквозь черноту и грязь. И когда это происходит, люди совершают поступки, совсем не свойственные им. А Панси Паркинсон ничего не делает просто так. * * * Всего несколько дней в этом офисе, и Гарри может догадаться о посетителе по звуку распахивающейся двери. Например, когда приходит мистер Дженкинс, финансовый аналитик, она распахивается резко и отчетливо, а поток воздуха колыхает бумаги на столе. Мистер Дженкинс всегда отговаривает делать вложения в акции маггловских предприятий, сетуя на то, что гоблины сдирают огромные проценты при переводе золотых галеонов в хрустящие бумажки фунтов стерлингов и наоборот. Секретарша же всегда сначала осторожно скребет ногтями о дерево двери – нет, не стучит, именно скребется, как кошка, что забыли впустить в комнату. Гермиона стучит в дверь неуверенно. Три раза, с небольшими перерывами. А Гарри думает, что она-то как раз тот человек, которому стучать и вовсе нет нужды, и сетует на то, что секретарша не предупредила, и Гермиона увидит беспорядок на столе. — Знаешь, я заметил странную тенденцию. Когда я работал дома, мое общество составляли домовик с признаками аутизма и сумасшедшая старуха на портрете. Но как только я перебрался сюда, все почувствовали непреодолимое желание меня навестить. — Так мне уйти? – непонимающе переспрашивает Гермиона и хлопает глазами. — Нет-нет, это я так шучу, — поспешно произносит Гарри. У него получается немного нервно, а руки хочется срочно чем-нибудь занять. – Что случилось? На самом деле, он рад, он безумно рад, что Гермиона начала, наконец, выходить из дома, что она больше не замирает на месте, глядя в одну точку, что в глазах больше нет той пустоты, от которой у него по спине пробежал неприятных холодок. И что опять появилась улыбка – теплая, родная, такая же, как и раньше. — Ты же знаешь, что Блейз предложил мне… встречаться? – начинает Гермиона. А настроение у Гарри тут же мрачнеет. Он и правда знает это, и в лишних напоминаниях не нуждается. Гарри неприятен Блейз – хоть и не давал повода; просто неприятен, и все тут. Зачем искать причины для того, что само по себе очевидно? — Тебе подсказать способ законно переломать ему все кости? – вырывается у него против воли. — Гарри! – восклицает Гермиона и смотрит с укором. Когда смотрят с укором – вроде бы нужно испытывать чувство вины. Но Поттер ничего подобного не чувствует. Просто ему неприятен этот человек. К слову, Малфоя тоже не назовешь приятным. Он думает о том, что тогда, на первом курсе, он в этом не ошибся. И чем все закончилось? — Ты же знаешь, что он мне не нравится. — Зато он нравится мне! — О, уже? И за вот эту последнюю фразу ему стыдно. Стыдно за тон своего голоса, такой язвительно-саркастичный, что, конечно же, неправильно. Потому, что Гермиону не хочется расстраивать, потому, что Гермиона хорошая, светлая, и столько с ней случилось за последний месяц. Только вот эти слова разъедают все внутри, как кислота, как заумно-составленный яд, что у Гарри, безусловно, никогда не получится сварить. А получилось бы – тут же отравил бы Малфоя. И Блейза. — Гарри… Он хороший человек, я имею в виду. Гермиону хочется хорошенько встряхнуть. Блейз Забини не может быть хорошим человеком, Гарри в этом уверен. И не потому, что ему так хочется, он просто знает, и все тут. — Я не доверяю ему Гермиона. Упал на наши головы ни с того ни с сего! Как можно верить человеку, которого знаешь всего-то месяц? — Я устала, Гарри, — отвечает она. — Мне нужно двигаться дальше, понимаешь? Что-то делать. Жить как-то. — Но почему не Рон? Он бы понял! Он бы простил тебя! — А ты представляешь, какого это? Каждый день смотреть в глаза человеку, которого ты предал? Знать, что он знает. Знать, что он помнит об этом каждую минуту, каждую секунду, когда мы вместе? Ты думаешь, я бы себя простила? Глаза Гермионы грустнеют и блестят, нижняя губа дрожит, а голос начинает срываться, и Поттеру хочется прикусить себе язык, который сегодня явно слишком многое себе позволяет. Он прижимает её к себе, обнимая за худенькие плечи, и бормочет в макушку: — Извини. Гермиона молча кивает. От её волос пахнет чем-то невыносимо родным. Гарри не знает, что это запах – он мягкий и сладкий; Гарри не знает, какой запах может быть родным для него – ведь дома у Гарри никогда и не было, проживание у Дурслей не в счет, а дом на площади Гриммо ассоциируется у него с запахом плесени. — Блейз хочет, чтобы я пошла вместе с ним на прием к Малфоям, — внезапно говорит Гермиона отстраняясь. — А я не знаю, что делать. — Но ты ведь не… — Нет! Я уже не думаю о нем. Просто… — она закусывает губу. — Я не знаю, Гарри! А если он опять что-то задумал? — Если это так, то я сверну ему шею, — мрачно говорит Гарри, хотя, ему бы стоило признаться в том, что эта мысль уже давно его посещает. — Гермиона, — продолжает он, после некоторого промедления. — Я всегда поддержу тебя. Но не делай того, чего ты не хочешь делать. Не делай этого просто из благодарности. Гермиона, шутливо ткнув его в плечо кулаком, начинает улыбаться. — Знаешь, иногда мне кажется, что ты меня ревнуешь! Когда она уходит, Гарри перерывает все документы на столе. На пол летят папки, тяжело громыхает пресс-папье, а одиночные листки мерно планируют, покачиваясь из стороны в сторону. Наконец, под столом, он находит то, что искал – смятое приглашение. Он аккуратно разглаживает его, от середины к краям, вспоминая подходящее заклинания. А из головы не идут слова Гермионы о ревности. Но он не ревнует. Переживает, волнуется, но не ревнует. Точно не ревнует. Когда он вообще в последний раз испытывал это чувство? * * * Гермиона всегда любила воду. Иногда она сравнивала с ней свою жизнь. И по всему выходило, что с Роном она спокойно плыла по течению. С Драко Малфоем она тонула в бурлящем сумасшедшем потоке, воздуха не хватало так, что Гермиона захлебывалась, и в конечном итоге она оказалось выброшенной на берег, наглотавшись воды. С Блейзом же все было по-другому. Только вот как, до сих пор было непонятно. Вода течет из крана в ванной, хоть как-то заглушая мысли Гермионы о том, что она не должна делать. На шее нитка жемчуга, и когда Гермиона прикасается к ней, бусины приятно холодят пальцы, как когда-то хрусталь. Капля на тонкой серебряной цепочке лежит в комоде, под стопкой простыней. Рядом с маленьким прямоугольным зеркальцем в черной оправе. — Я не уверена, — говорит Гермиона. И ей вдруг кажется, словно она стоит на каком-то чертовом обрыве, над пропастью. Стоит, не в силах посмотреть вниз, ведь может закружиться голова, и тогда – всё, конец, падение обеспечено. И опять затянет. И опять поток, опять горящие легкие из-за отсутствия возможности просто вдохнуть. — Почему? – удивляется Блейз. — Ты отлично выглядишь. У Блейза черный костюм, белая рубашка и хорошее настроение. Блейз улыбается. — Блейз, я помню, что было у Паркинсон. Я не вписываюсь в это общество самовлюбленных снобов. И я чувствую какой-то подвох в этом приеме, — ежится Гермиона от своих мыслей. — Разве я похож на самовлюбленного сноба? — Ты нет. Но все остальные – очень даже! И Малфой наверняка… — Слушай, давай мы пошлем Поттера с его теорией заговоров куда подальше? – морщится Блейз, ненавязчиво подталкивая её к камину. — Ты же Гермиона Грейнджер! Неужели ты боишься какого-то Малфоя? — Дело не в этом… Просто у меня плохое предчувствие. — Кажется, кто-то говорил, что его способности к прорицаниям отвратительны. Послушай, я уверен, что все будет отлично. И если будет нужно, мы всем дадим отпор. Особенно Малфою. Блейз улыбается, даже не догадываясь о том, что за мысли вьются в голове у Гермионы. Конечно же, она там не одна, на этом обрыве над пропастью. Блейз рядом, он за спиной, он шепчет: «Ну же, не бойся, я с тобой, я смогу тебе помочь, открой глаза!». «Но получится ли у него?», — спрашивает себя Гермиона. Не смотри вниз, Гермиона. Что бы ни случилось, что бы ни произошло – пожалуйста, только не смотри вниз.