смейся, как сумасшедший

Субин говорит — ты ведешь себя, как придурок, — когда Бомгю в очередной раз пялится на увлеченно рассказывающего о сегодняшнем сне Ёнджуна. Он замечает: тебе это не надо, проблем — не огребешь, и Бомгю с ним вроде даже согласен, но. Но у Ёнджуна невероятно красивое лицо: подбородок острый, щеки впали от его бессмысленных диет, а губы — губы нечто отдельное, от них у Бомгю в горле пересыхает, как хочется поцеловать. У Ёнджуна худые жилистые руки видно из-под облюбленной вязанной жилетки, которую бы лучше на футболку носить, или на рубашку, а он так, на голое тело. У него красивые вены, тонкая дорожка волос от пупка к кромке штанов, когда он поднимает руки и оголяет живот. У Ёнджуна волосы то розовые, то желтые, а сейчас — черные, длинные с выбритым затылком. Такие, что взгляда не оторвать. У Ёнджуна длинные ноги, и у Бомгю, собственно, тоже — но свои в зеркале не выглядят так, что хочется устроиться на них головой и уснуть сладким сном. У него острые коленки, тонкие щиколотки, большой размер ноги — его обувь Бомгю большая, а брюки — длинные. У них меняться одеждой всегда было нормой, но Ёнджун из гардероба Бомгю может взять только самые его большие майки или шорты, которые ему будут коротки — но всем так нравится, — потому что даже пара сантиметров их разницы порой оказывается слишком ощутимой. У Ёнджуна голос такой, что голова кружится. Бомгю сгорает под его взглядом, плавится от прикосновений, умирает в его объятиях, но. Но Бомгю и Ёнджун — лучшие друзья с самого детства, а Субин — А Субин смотрит так, будто уже вырыл Бомгю могилу. С сочувствием, пониманием и полным неодобрением. — Ты мог бы перестать пялиться на Ёнджуна и ответить на мой вопрос? — тэхёнов голос звучит как сквозь толщу воды и заставляет Бомгю смутиться. На щеках — фантомное ощущение, будто они покраснели, хотя на краску нет и намека. — Я не пялюсь. Я задумался. Бомгю бубнит. Субин говорит, что бубнит он тогда, когда врет. Хотя от вранья здесь только то, что он не пялился, — задумался, да. И пялился. Но у Ёнджуна внимательный взгляд снизу-вверх — он на полу, а Бомгю — на диване, — и брови вздернуты. На лбу морщинки, и даже они выглядят до того привлекательно, что приходится сжать клетчатую юбку в руках, лишь бы поунять свой пыл. — Так ты ответишь на вопрос? — Тэхён лыбится, как довольный кот. Хитрый, как всегда, очевидно все заметивший. Он, наверное, просто хочет поиздеваться. — Он спросил, что ты будешь? Пиццу с грибами или кальмарами? — подсказывает Субин, а его расстроенный взгляд, почти незаметный другим, Бомгю — полностью, до того поддерживающий, что хочется спрятаться в его объятиях и остаться там навсегда. Где нет хитрого Тэхёна, ничего не понимающего Кая, смотрящего так внимательно, с прищуром Ёнджуна, от которого по телу снова мурашки табуном. — С грибами. — Не забудьте убрать помидоры. — Ёнджун улыбается — не то поддразнивает, не то заботится. Но он уже отвернулся и смотрит во включенный на канале про историю телевизор и вникает в историю создания египетских пирамид. Они видели этот сюжет тысячу раз, но Ёнджуну он очень нравится. — Даже представлять не хочу, о чем ты сейчас думаешь. — кривится Ёнджун, стоит Бомгю замечтаться. В него прилетает капелька воды с пеной от посуды, а по затылку — полотенцем. — Мой давай, бесишь. Бомгю фыркает и принимается смывать чистящее средство с посуды, уже накопившейся горкой в раковине. Он чувствует, что на него смотрят, и опускает голову ниже. Руки чешутся брызнуться в отместку, но стоит начать баловаться — сразу получит в ответ гораздо сильнее. Хочется Субина рядом, его объятий со спины и успокаивающих фраз вперемешку с угрозами лично закопать его на заднем дворе дома Хюнина. За окном уже почти темно, становится холодно — конец сентября, листья на деревьях желтеют. У них открыто окно и выключен свет, а по полу сильно сквозит. Стоило, наверное, надеть носки, а не стоять на холодном кафеле босиком, но Ёнджун отдал ему свои тапочки и молча потрепал по голове. Пока кто-то не включает свет, Бомгю не замечает, насколько темно было в комнате. Он щурится, едва не роняет тарелку от испуга, но удерживает ее — не хотелось бы получать от вечного защитника Кая по шее за битую посуду в его доме. — Долго мусолить будете? Пицца приехала. Они не отвечают, продолжают молча домывать посуду. Когда шаги Тэхёна становятся неслышными, а кухня пустеет, Ёнджун снова смотрит. — У меня что-то на лице? — Бомгю проводит рукой по щеке и оставляет на ней след от пены. Будь тут Субин, пошутил бы, чтобы тот стер. Чтобы романтично, как в дораме, и так, как раньше делал с Ёнджуном, пока чувства не взяли верх над дружбой. Но Ёнджун сам стирает пену с кожи без каких-то на то намеков и смывает ее под потоком слишком холодной воды. Потом настраивает потеплее и цокает. — Снова цыпки на руках посадишь. Ага, думает Бомгю. Будто тебя это когда-то волновало. — Что происходит? Голос у Ёнджуна тихий, почти неслышный из-за шума из гостиной. Бомгю на вопрос отвечать не хочет. — Не понимаю, о чем ты. В ответ фыркают, а потом по шее прилетает маленький хлопок мокрой ладонью. Капелька воды стекает за шиворот, и Бомгю ёжится. Наверное, стоит ответить. Но сердце заходится в бешенном ритме больше от страха, что его тут же раскроют. Ёнджун слишком проницательный, слишком дотошный, чтобы оставить все так просто. На нем футболка Субина, шорты Бомгю — снова короткие, их почти не видно из-под ткани майки, а на ногах сильно проявляются мышцы. Он босиком и пальцы на ногах почти белые. Сам отдал свои тапочки. — Ты снова отвлекаешься. Посуда помыта, высушена и уже расставлена по местам. Свет Ёнджун снова выключил, но они так и не вышли из кухни, старший лишь закрыл дверь и сел за стол. По привычке Бомгю сел тоже и уставился на человека напротив, а в голове — пустота и немного страха за возможный предстоящий разговор. Или простое молчание, кто знает. — Так что? — Все нормально. Ёнджун кивает головой и отводит взгляд в сторону. Под рукой — пачка Лаки Страйк с капсулой, красная зажигалка с наклейкой нирваны и кольцо, снятое с пальца. Он передвигает предметы по деревянной поверхности и решает прикурить. — Ты врешь. Бомгю чувствует себя маленьким ребенком, обманувшим взрослого, знающего его наизусть. Понимающего, когда у него меняется настроение, умеющего распознавать ложь и правду, чующего, когда пора кормить и спать. Ёнджун таким для Бомгю был всегда. — Я не вру. У меня, по крайней мере, все нормально. — Нет. Очередной порыв ветра открывает створку деревянного окна, и та бьется об раму. Стекло громко дрожит, а Бомгю порывается поскорее его закрыть, пока не стало совсем холодно. — Ты стал меня избегать. — Не стал. Ёнджун хмурится: его лицо теперь освещает лишь фонарь с улицы, потому что солнце село уже окончательно. Звуки за дверью поутихли, на место всеобщих криков пришел голос актеров из фильма на полную громкость: ребята, наверное, подключили колонки и устроили себе кинотеатр. Вряд ли там осталось хоть немного пиццы, но уже ничего не поделаешь. Сидеть в темной комнате, наполненной дымом сигареты и прохладным ветерком, теплым светом фонаря в ёнджуновых темных волосах — уже грязных, но все еще ужасно красиво уложенных, — оказывается гораздо уютнее. Беспокоит только эта гнетущая атмосфера, и от чувства неловкости становится трудно отделаться. — Ты не даешь себя обнимать. А если даешь, то сразу затихаешь. Бомгю качает головой — нет, все не так, — и утыкается лбом в сложенные в замок руки. Он и не думал, что палился настолько сильно: просто казалось, что Субин слишком проницательный. — Ты меня только бьешь, а не обнимаешь. Так что ничего не изменилось. Ёнджун смотрит внимательно, приподняв голову и выдыхая дым в сторону, под его взглядом по телу бегают мурашки и волосы на затылке встают дыбом. Он намеревается что-то сказать, когда дверь открывается, а закашлявшийся от запаха Кай зовет их смотреть фильм. Он, вообще-то, просто ходячая болезнь — и бронхит хронический, и астма, и периодическая пневмония сразу после ангины, и все-все-все. Но он все равно не говорит ничего про сигареты, быстро ретируется из комнаты и велит им закрыть за собой дверь. Ёнджун сжимает руку Бомгю в ладони, когда они выходят из кухни, и сердце вновь отбивает чечетку. В этот раз скрыть смущение не удается. Субин одними губами шепчет: вот идиот. И отворачивается к экрану, освободив место между собой и подлокотником. Бомгю поправляет юбку — клетчатую, совсем короткую, едва прикрывающую задницу, и смотрит на себя в зеркало, двигая бедрами по сторонам, чтобы увидеть со всех сторон. Ему комфортно, но так нельзя: не оценит ни отец, ни мать, ни общество, ни учителя в школе. Да и неудобно будет ехать на велосипеде, хоть под низом и надеты велосипедки. Он надевает штаны и заправляет под ремень переднюю часть юбки, чтобы она казалась продолжением кофты. Выглядит ужасно, будто наряд ему собирал детсадовец, но нестерпимо хочется в первый учебный день прийти в той вещи, которая ему нравится. В дверь стучатся в тот момент, когда он стягивает штаны, а клетчатая ткань снова становится юбкой. Сердце у него начинает падать в пятки, но потом он слышит Ёнджунов голос и тут же успокаивается: главное, чтобы не родители. — Ты собрался? — тот входит, не дождавшись ответа, и тут же захлопывает за собой дверь, когда видит, в каком виде стоит Бомгю. Он смотрит оценивающе: скользит взглядом с головы до пят и задерживается на икрах. — А ноги зачем брил? — Надеялся без штанов пойти. Друг в ответ улыбается, смотрит как на дурачка и хлопает по плечу ладонью: — Клоун ты, Бомгю. Вместо подводки будешь носить синяки. Бомгю знает, что он не со зла, но чтобы защитить — от необдуманного поступка, от его последствий, от дальнейшего разочарования. Но он и без того знает, как лучше сделать, поэтому снова натягивает штаны, а юбку кладет на полку в шкафу. — Без тебя знаю. Дорога до школы в этот раз кажется длиннее обычной. Возможно, это из-за лыбящегося до сих пор Ёнджуна, едущего рядом, а, может, они просто слишком медленно едут. — Надень ее сегодня на прогулку. Ночью никто не заметит. На обеденном перерыве Ёнджун подсаживается к нему с подносом, на котором лишь сок. Он выглядит исхудавшим и совершенно усталым, но даже не подает виду. — А мы куда-то идем? — Хочу в парке поиграть. Не пойдешь? Бомгю кивает. — Пойду. Он не решается спросить, будут ли там Тэхён, Субин и Кай, хотя ответ кажется очевидным: кто-то, да придет. Вряд ли судьба сегодня решила повернуться к Бомгю лицом и позволить им побыть наедине. После школы — прием у врача, отстраненная мать, разозленный отец. Бомгю не понимает, почему они оба идут с ним каждый раз, если их это так раздражает. В любом случае, он слишком привык — слишком боится, — чтобы возмущаться в ответ на их порывы быть для него родителями хотя бы на виду у остальных. Дома он берет с собой побитую гитару. Долго думает, какую взять: акустику можно понести в чехле на спине, а бас нужно куда-то подключить. Обычно в такие дни они просят электричество у владельцев кафе или кофеточек, но нести с собой все оборудование совершенно лень. Может, они решат сесть ближе к воде, на песок, и тогда провода не дотянутся. А может, Ёнджун захочет пойти под мост, туда, где недавно установили фонари и очистили берег. Там мало места, тускло и вода постоянно заливает ноги, а сидеть приходится на каменном выступе моста, где совсем неудобно. Бомгю выходит из дома с задней двери через кухню, чтобы родители не успели заметить ни его, ни юбку на бедрах, надетую поверх велосипедок. Он чувствует себя каким-то преступником, а заодно совершенно смущенным под взглядами прохожих. В их городе такие как он в одиночку ходить боятся: слишком много людей, думающих, что чужая жизнь — их дело. К смущению странной смесью добавляется уверенность в себе, комфорт и удовлетворение от своего явно удавшегося образа. К тому же, Ёнджун, завидев его еще издалека, стоит совершенно один и машет ему рукой с широкой улыбкой на губах. Он хвалит, говорит: — Выглядишь потрясающе. — и закидывает руку на плечи, едва не стукнувшись локтем об висящий на спине чехол с гитарой. У него самого такой же, только розового цвета — светлого, совершенно нежного. Ёнджун обещал ему как-нибудь подарить такой же взамен его черному. — А где остальные? — Бомгю слегка боится нарушать их атмосферу. Но спросить приходится: все же, он весь остаток дня до этого момента надеялся, что они будут вдвоем. Они достают гитары под мостом, как он и ожидал, в тишине. Сюда не доносятся чужие голоса, не слышно никаких звуков, кроме воды, плескающейся в реке. От ветра поднимаются слабые волны, ноги топит: Бомгю радуется, что надел тряпичные кеды вместо привычных кроссовок. Эти пережили многое и их не жалко, даже если расклеятся. — Ты кого-то ждешь? — Ёнджун поднимает брови и расшнуровывает кроссовки. Мусор еще не успел скопиться после последней очистки берега, так что наступать босиком на остывший к вечеру песок уже не страшно. — Нет. Я думал, ты кого-нибудь еще позовешь. В ответ — улыбка и тихий смешок. Настолько тихий, что Бомгю кажется, будто бы послышалось. Он чувствует, как горят щеки, надеется, что не покраснели. Но вокруг них царит полумрак, темнота освещается лишь маленькими фонариками, тусклый свет от которых до них практически не доходит. — Я хотел побыть с тобой. Сердце заходится в бешеном ритме. Бомгю совершенно не чувствует удовлетворения от ответа, так же, как и не радуется внезапному порыву альтруизма у Ёнджуна. Тот, он уверен, снова спросит, то случилось. Он слишком проницателен для человека, который по обычаю не видит дальше своего носа и старается не лезть в чужие дела только потому, что они в принципе его не волнуют. — Ну, как хочешь. Бомгю перебирает струны, вспоминает последнюю песню, которую разучивал, чтобы сыграть Ёнджуну — тот почему-то очень любит слушать его игру. Ёнджун прикуривает. Он сидит, опершись подбородком на гриф гитары, и внимательно смотрит на дергающие струны тонкие пальцы: от такого внимательного взгляда Бомгю начинает путаться в аккордах и с трудом держит себя, чтобы не отвернуться и не прекратить. Чтобы не уйти и не чувствовать эту внезапно накатившую тревогу и неловкость, появившуюся вместе с очередной особенно сильной волной, затопившей ноги. Его чувства не должны быть раскрыты, иначе конец всему. — О чем ты думаешь? Голос Ёнджуна выводит его из пелены мыслей, отчего он дергается и бьет по струнам чересчур сильно. Из-за эха под мостом резкий звук кажется чересчур громким. — Ни о чем. Вспоминаю аккорды. Ёнджун уже, оказывается, давно докурил. Он скинул сгоревшую сигарету в пустую пачку и положил ее рядом с ногой. Этот его принцип — никогда не мусорить, — всегда нравился Бомгю. Ему много что нравилось в Ёнджуне, чтобы задумываться об этом, но каждый раз во время прогулки или очередных совместных с друзьями посиделок замечать и влюбляться в его особенности становилось привычным. Теперь, спустя столько времени, у Бомгю складывается впечатление, будто до Ёнджуна его жизнь была слишком серой, чтобы быть счастливой. — Ты слишком тихий. У Бомгю начинают чесаться ладони, вспотевшие от нервозности. — Сложный период в жизни. — Ничего подобного. Ёнджун отворачивается в сторону, где горят фонари, а люди так далеко, что кажутся совсем маленькими. На часах, наверное, уже полночь, и просидели они тут по меньшей мере минут тридцать в почти полном молчании. — Я не понимаю, что тебе не нравится. В ответ Ёнджун лишь пожимает плечами и все еще не поворачивает к нему голову. У него на подбородке, наверное, уже появилась небольшая вмятина от грифа и загнувшейся струны, на которые он облокачивается, и хочется его одернуть, чтобы перестал. Но Бомгю только молчит и возвращается к аккордам, так и не сформировавшимся в полноценную песню. Волны становятся сильнее из-за поднявшегося ветра. Бомгю немного мерзнет — он в одной футболке, но холод лишь помогает немного прояснить голову. — Мне не нравится, что ты молчишь. Ага, кивает Бомгю. Определись, говорит он. — Я люблю, когда ты много болтаешь. Меня бесит, что ты скрываешь что-то от меня. — Ёнджун, наконец, снова поворачивается к нему. Он закуривает вторую, выдыхает Бомгю в лицо в странном решении привлечь его внимание. — Я сделал что-то не так? У Бомгю мозги набекрень, ему страшно и неловко. Он чувствует себя виноватым. В своем эгоистичном желании всегда быть рядом с Ёнджуном и стать для него кем-то особенным и большим, чем просто один из четырех его друзей, виноват только он, и втягивать кого-то кажется самым настоящим преступлением по отношению ко всем. К Ёнджуну, в особенности. — Меня тоже бесит твое поведение. — Ёнджун вскидывает брови. — Ты моришь себя голодом, вечно лыбишься, как будто ничего не происходит, не рассказываешь никому — или только мне. Это не справедливо. Не тебе меня винить в моих изменениях. Переходный возраст, отвечает Ёнджун. У меня пройдет, говорит он и, забрав чехол с гитарой, молча уходит. В подтверждение реальности остается только впервые забытая пустующая пачка и следы босых ног на песке, сразу же смытые приливом. Наутро Бомгю совершенно не хочет вставать с постели, но чувство вины пересиливает, и он плетется в душ, чтобы смыть с себя весь песок, грязь и пыль. Голова трещит: по пути домой он встретил старых друзей — благо, юбка уже была снята, а на ее место пришли припрятанные в рюкзаке спортивки, — и они угостили его пивом. Пили много, так же много курили — у него уже начинало драть горло к четырем часам утра. Отец не проснулся ни тогда, когда дверь на первом этаже дома заскрипела под нажимом неуправляемого пьяного тела, ни утром, когда Бомгю перевернулся в ванной ногами кверху. Поскользнулся на мыле, которое сам же и забыл подобрать вчерашним утром, когда умывался. Вода в ванной родителей зашумела ближе к десяти. Мать ушла на работу уже в семь, выходной отца не сулил ничего хорошего. Оставалось надеяться, что тот не заставит его снова торчать в своем гараже. Но надежда пошла прахом, как и остатки спокойствия. — Это не ключ, это шестигранник. Совсем, что ли, отличить не можешь? — голос из-под перечиненной на сотню раз машины звучал глухо. У Бомгю после его слов появлялось желание минимум застрелиться, максимум — позвонить Ёнджуну и извиниться за вчерашнее. — Со своими гитарами, ногтями этими твоими… бабскими, совсем на мужика перестал походить. Бомгю уже привык пропускать все его слова мимо ушей. Просто, было некомфортно даже несмотря на это — все тело будто бы само по себе съеживалось, а в голове набатом било желание развернуться и уйти из дома навсегда, лишь бы такого больше не повторялось. — И что это? Затерявшись в своих мыслях, Бомгю не сразу заметил, как отец оказался стоять перед ним. Как дернул грязными, замаранными в машинном масле и мазуте, оставшейся на полу гаража, пальцами за светлую прядь волос. — Как петух. Перья, патлы. Отвратительно. Напомни сказать мамке, чтобы сводила тебя сбрить все это. Дергаться и вырываться было бесполезно. Бомгю послушно стоял, не смея опустить головы, только взгляд привычно бегал из стороны в сторону. Почему-то до сих пор не верилось, что такой на вид статный и до пугающего красивый мужчина, как его отец, мог говорить такие вещи. Мог обращаться с ним так. Рука от волос отнялась. Его толкнули в спину в сторону двери и велели проваливать: иди, приведи себя в порядок, тогда возвращайся. И приготовь мамке ужин, устанет с работы. Бомгю бы хотел испытать хоть что-то: страх, ненависть, обиду, глупое детское разочарование. Но вместо этого — пустота. Ничего, что могло бы зашевелиться внутри, никаких эмоций, ничего совершенно. Будто все разом пропало, а осталась лишь окружающая его локация — его дом, совсем-совсем не родной, — громкий лай псов за открытым окном, лязг проезжающих мимо машин и чирикание утренних птиц. На часах — девять утра, а желание напиться сильнее, чем вчера, уже в полную силу закрадывается в подкорку. Он смывает назначенные ему таблетки в унитаз, так ни разу не приняв их, собирает в рюкзак пару вещей на перебиться и скидывает накопленные деньги, любимые журналы и обе гитары по чехлам. Аппаратуру можно выпросить у уличных музыкантов, так что можно обойтись даже без проводов. Если нет — у него есть акустика. Он не думает слишком долго. Ему хватает того часа, что отец проводит в гараже, чтобы хорошенько прикинуть все «за» и «против» и еще немного прошерстить комнату в поисках необходимого. Он забирает кулон, подаренный Субином в честь их многолетней дружбы, берет перчатки, вспоминает про куртку — осенью совсем уж холодно. Потом отслеживает движение тени в щелке под дверью, слушает, когда и где брякнут ключи: внизу или в родительской комнате. Время подходит к десяти, ключи брякают на первом этаже, а мотор машины гудит продолжительно и заводится с трудом. Бомгю даже успевает испугаться, что отец его услышит и прибежит. Но тот не успевает — или, может, не торопится особо, — и Бомгю неумело выруливает на пустую дорогу и оставляет дверь гаража открытой, игнорируя кнопку на брелоке ключей. Чтобы неповадно было. День сменяется ночью, ночь — днем, время летит безбожно быстро. За сентябрем следует октябрь, за октябрем — уже май, и июнь уже наступает на пятки. Машина сломалась где-то к декабрю, почуяв первые морозы холодных точек страны, по которой он колесил, да и денег все время было слишком мало. Игры на гитаре хватало, чтобы прокормить себя, заправиться и купить немного зимних вещей в Секонде. С телефоном повезло больше — его забыл один из мужчин, угощавших его ночью в баре, напоминающем что-то техасское и дешевое. Такое, что блевать хотелось от отвратительного пива, приторных коктейлей и киношного клише подобных американских заведений. Еще несколько месяцев назад он и подумать не мог, что у них в стране такие есть. Но вот уже почти лето — деревья цветут, насекомые проснулись, на города напала жара — а у Бомгю в кузове пойманного автостопом грузовика огромный баул с вещами, пустой чехол от бас-гитары, которую он продал в особо тяжелый период (где-то в январе, если он помнит правильно) и любимая акустика, расклеенная наклейками из всех посещенных мотелей и баров, в руках. Он играет водителю, старается пободрее: мужчина объяснил, что едет с ночной смены и не хотел бы задремать, тем более, «с таким симпатичным юношей на соседнем сидении». Бомгю сделал вид, что все в порядке, и где-то на закутках сознания отложил его слова на «подумать». За этот неполный год он научился игнорировать заигрывания людей так же, как обидные, раздраженные слова отца и молчание матери, лишь разочарованно качающей головой. За этот неполный год он осознал, что даже ладонь женщины, которую уже подстерегает пятый десяток, или такого же мужчины на его голом колене — не так отвратительно, как резкие фразы, отданные ему родителями на автомате. И даже ползущие под ткань юбки, надетой на голые ноги, пальцы — это не так уж и плохо, когда ему покупают выпивку и еду, а потом оплачивают ночь в комнате мотеля. И, удивительно, не идут следом за ним. Сплошные альтруисты. Родительская любовь к их детям больше не кажется ему аксиомой, зато его любовь к Ёнджуну как раз приобретает подобный смысл. Она становится для него воздухом, помогающим дышать даже в самые холодные и трудные ночи, и вдохновением, когда приходится играть на площадях деревень собравшимся вокруг старикам и старушкам. Его снова округлившееся лицо, раз в месяц появляющееся в ленте инстаграма его аккаунта, по глупости зарегистрированного под именем собственного попугая, и счастливая улыбка — все, чего хватало Бомгю, чтобы стать чуточку счастливей и просыпаться по утрам с рассветным солнцем. В моменты, когда Бомгю видел его новый твит, новое фото — в его аккаунте или у Субина (на него он не подписался — было бы слишком заметно, а у Ёнджуна просто закрытый аккаунт), нестерпимо хотелось вернуться в город. Возможно, его там ищут, а, может быть, давно уже нет — кто знает. Кто знает, как люди откликнутся на его появление и что будет с когда-то близкими людьми, что делать с брошенной школой и как оправдаться перед друзьями. Кто знает, как быть с разрывающим на части чувством нежности и абсолютной любви к ним. Кто знает — как бы они отреагировали? Водитель едет мимо деревень и городов трое суток под аккомпанемент его игры по вечерам, кормит его в придорожных забегаловках и разрешает полюбоваться на закатное солнце. Будит его к рассвету, когда солнце только подступает к горизонту: говорит, что ему скучно, а Бомгю так любит наблюдать за красотой природы, что оба в плюсе. Бомгю благодарно кивает и молча смотрит на застеленное оранжевыми красками небо, кутается в любезно предоставленный колючий свитер, пахнущий машинным маслом и бензином, немного — чужим, на удивление приятным парфюмом, и на секунду прикрывает глаза. Когда он просыпается, снаружи уже жарко, а в салоне работает кондиционер. Мужчина говорит: — Почти приехали. Прости, парень, но пора расходиться. И смотрит с сожалением — на удивление не притворным, искренним. Он высаживает Бомгю на набережной, и лишь спустя пару долгих минут он осознает, насколько это место ему знакомо. Почти разряженный телефон показывает три часа дня, улица оживленная — в воскресенье все стараются выбраться с семьями наружу и насладиться жарким деньком на единственной набережной города. Бомгю смотрит по сторонам — вокруг совсем ничего не изменилось. Все те же кофеточки вдоль парковой дорожки, запутанные в кронах деревьях пока еще не включенные гирлянды, очищенный от мусора песок и пенные волны океана, рассекающие берег. У Бомгю за спиной огромный баул с вещами, чехол с гитарой и ничего больше, кроме самого лучшего в его жизни опыта последнего почти года и снова подступающей апатии. Он плетется за кофе, потом снова смотрит по сторонам. Выглядит, наверное, словно чей-то потерянный ребенок, и привлекает к себе кучу ненужных взглядов. Лишь бы не напороться ни на кого из знакомых. Он решает, что лучшим решением будет немного отдохнуть под мостом и поехать к трассе, чтобы поймать очередного водителя и снова уехать подальше отсюда. Обстановка гнетет, все вокруг, хоть и слишком знакомо, кажется чем-то чужим — и лавки, обновившие цвет к лету, и клумбы чуть поодаль от песка, прямо за асфальтированной дорожкой, и сидящие на газоне семьи, устроившие себе пикник. Только лишь под мостом он ощущает себя чуть менее чужим, чем минутами раннее. Здесь все так же чисто и мокро, до сих пор пахнет музыкой: его бессмысленным перекатыванием струн, так и не сложенных в полноценную мелодию, запахом ёнджуновых дорогих сигарет, следами его голых ступней на мокром песке. Пахнет домом, будто весь этот веселый, проведенный мечтой почти год он ждал именно того момента, когда снова окажется тут со стаканом горячего двойного эспрессо, так им ненавистного, но необходимого, чтобы рассеять сонливость, и с гитарой в свободной руке. Он думает недолго, прежде чем зайти в инстаграм и посмотреть истории Ёнджуна. Там оказывается ожидаемо пусто. Но у изувеченного любителя социальных сетей Кая историй куча, и в каждой из них — все они вчетвером, такие веселые и безмятежные, что у Бомгю даже не возникает мысли найти их и повидаться хотя бы раз, прежде чем снова уехать. У Бомгю чувство, будто его все бросили, даже если это был именно он. Но виноватым он чувствует себя только перед одним человеком, потому вмешиваться в его жизнь сейчас, когда он так нагло и бесстыдно сбежал, кажется ему кощунством. Вечер наступает слишком быстро. Из-под моста видно солнце, уходящее за горизонт — неизменно красивое, окрашивающее небо в розово-оранжевые тона. Оно приносит спокойствие, и осознание того, что он просидел здесь столько часов голодный, мучающийся жаждой, не гложет так сильно. Автобусы еще ходят, последний будет через полчаса — можно как раз успеть дойти до остановки обходными путями, чтобы точно не наткнуться на знакомых. Там до нужного места еще час, а ночью на дороге точно найдутся водители, которые сжалятся и возьмут его с собой. Он встает, собирает так и не издавшую ни звука гитару в чехол, берет с собой стаканчик и по пути кидает в мусорку. Лучшим решением он видит пройти через лесистый парк, но уже спустя пять минут осознает, что никогда — никогда в жизни, — не был так близок к провалу.