смейся, как сумасшедший

Ёнджун с Субином сидят в самой чаще на старых, обросших в ножках травой лавках друг напротив друга и о чем-то безмятежно смеются, когда взгляд Субина натыкается на него. Так и не сменить прическу и продолжать стричься под старую длину еще никогда не казалось такой плохой идеей, как и знакомый уже вдоль и поперек чокер с замочком на шее. Лицо Субина не выражало ничего, кроме сильного удивления: не было ни радости, ни злости, ни разочарования. Он будто бы увидел девяностопроцентную скидку на игру, о которой давно мечтал, или еще что-то. То, как он выглядел, никак не сочеталось с произошедшей ситуацией. В любом случае, для Бомгю было бы лучше просто сбежать. Он так и поступил: бежал, путался в ногах и не видел ничего из-за застилающих глаза слез, запинался постоянно. Выход из парка показался ярким светом фар и вывесками магазинов совсем близко, пока кто-то не схватил его поперек живота и не повалил на сухие ветки лицом вниз. Царапины на щеках сразу же начало жечь из-за грязи и соленых слез, скатывающихся по коже. Ёнджун молча обнимал его, так и не поменяв позы. Бомгю смог лишь поднять голову и немного перевернуться в его руках, чтобы понять, что это он: уже красная макушка, но все та же стрижка с выбритыми висками и затылком, и волосы снова грязные – вероятно, они гуляют еще со вчера. По крайней мере, истории в инстаграме Кая говорили именно об этом. Они пролежали бы в неловкой тишине, нарушаемой лишь ёнджуновыми всхлипами и учащенным дыханием Бомгю, наверное, вечность, если бы не подоспевший Субин. Его щупали со всех сторон, вертели голову, молча, слишком хаотично вытирали салфетками щеки от грязи и беспокойно смотрели с обеих сторон, нависнув над ним, сидящим на сырой земле с расставленными в стороны ногами. Как мамочки маленькому ребенку подтирают сопли и слезы, словно бы от этому ему перестанет быть больно. Отвели его в гараж Хюнина тоже молча. Не стали никого звать: скрипучая раздвижная дверь всегда была открыта для подобных случаев, если кому-то из них будет некуда идти, потому необходимости звать Кая или его родителей не было. Должно быть, неполный год назад ему стоило прийти сюда со своим рюкзаком и двумя гитарными чехлами – тут и аппаратура для баса есть, и мама Кая с удовольствием накормила бы его. Может, пригласила бы в дом и ни за что не пыталась вернуть его домой, не выяснив все заранее. Но Бомгю уехал на отцовской машине, сломал ее ближе к зиме, передвигался автостопом, спал в провонявших гостиницах, играл на гитаре и питался за чужой счет, жил в мечте – и сразу не поймешь, какой вариант развития событий все же лучше. Его посадили на старый клетчатый диван с торчащей с одной стороны пружиной – как в американской киношке – как в тех ужасно клишированных барах – как у Бомгю в душе и голове, - и сели напротив прямо на бетонный пол. Взгляд Бомгю упал на порванные в коленях ёнджуновы светлые джинсы, замаранные в траве и грязи, и на порезы на них – от сухих веток и камней в парке. Ему вдруг стало слишком тепло. Так тепло, что даже неловкость не казалась столь ощутимой: они побежали за ним, они догнали, обтерли грязь со щек и привели сюда, в гараж Хюнина, и хотят что-то от него услышать – то ли оправданий, то ли извинений. Но у Бомгю выходит лишь молчание. Потому что даже себе объяснить, что произошло, он не может. Они молчат или час, или два, или целую вечность. Последний автобус уже наверняка ушел, наступила ночь – в гараже слабо светит единственная лампочка и шатается из стороны в сторону от подошедшего сквозняка. Из дома Кая доносится гам голосов его и сестер, наперебой спорящих о чем-то слишком громко, что это совсем мешает сосредоточиться. А Ёнджун с Субином молчат и смотрят пронзительно, так, что даже страшно становится. - Мы знаем про твою болезнь. – осторожно начинает Субин. Бомгю вздрагивает от звука его голоса и роняет зажатый до этого в руке чокер, упавший с его шеи еще в парке. Ёнджун низко склоняет голову и шмыгает – кажется, плачет. Бомгю в ответ вздергивает брови: - Какую болезнь? Лучше бы стал оправдываться. Придумывать причины или рассказать правду – отец тиран и матери все безразлично, надоело и хотелось в мечту, - а не странные субиновы слова. - Бомгю, твои родители нам все рассказали. Мы все знаем, можешь не волноваться – мы понимаем. Тихий певучий голос казался Бомгю совсем непривычным. Субин обычно с ним так не разговаривал. К горлу подступила тошнота. Хотелось кричать: я не болен, какого черта! Не сюсюкай со мной! Но вышло лишь: - Не понимаю, о чем ты. Я уехал, потому что мне все надоело, не больше. Ёнджун резким движением встал и так же подсел рядом – почти вплотную, - обнял крепко и уткнулся влажным от слез лицом в его шею. По телу с непривычки побежали мурашки: как же он по этому скучал! Но радости старался не показывать: что-то подсказывало, что уж лучше ему показаться им отчуждённым. Чтобы разочаровались, отпустили и забыли, не ждали больше, а он снова уедет – поколесит автостопом по стране, устроится в какую-нибудь кофейню и выучится на тату-мастера. Потом уедет из страны, подальше от воспоминаний о семье, о друзьях, о Ёнджуне. Но сердце все равно предательски колотилось, и ёнджунова рука, лежащая поперек его груди, мешала ему успокоиться. Он наверняка все чувствовал, но почему-то упорно молчал. Сейчас он, которому одежда Бомгю мала, у которого в руке помещается гитарный гриф с такой легкостью, что самые сложные аккорды для него – плевое дело, и который взрослый не по возрасту, кажется таким маленьким и беззащитным, что маска трескается, не успев полностью налезть на лицо. Бомгю рыдает, как маленький: в голос, с соплями и слезами по всему лицу. Сгорбившись, сжав ледяные ладони в кулак и, чтобы руки не дрожали, зажав их ногами. Субин в растерянности поднимается к ним и обнимает с другой стороны – там подлокотник, и ему – вытянувшемуся еще больше за этот год, почти наверняка слишком неудобно. Бомгю даже не замечает, как засыпает. И просыпается с тяжелой головой, вспотевший и липкий, еле продирает глаза – они отекли от слез и жутко режут. Вокруг темно, из окон – слабый лунный свет. Он сразу понимает, что они у Ёнджуна дома: у остальных за окнами фонари и всегда оживленная несмотря на ночь дорога. Его крепко обнимают со спины и мягко сопят в затылок, он чувствует себя до того комфортно, что выбраться из таких объятий кажется непосильной задачей. И, стоит ему попытаться, Ёнджун обнимает сильнее. Прижимает к себе, тихонько причмокивает и поднимает голову. - Куда опять собрался? – он укладывается своей щекой на Бомгю и легким прикосновением целует обветренную кожу, прежде, чем вернуться в прежнее положение и слегка укусить за загривок. Бомгю вздрагивает и еле удерживает себя от очередного всхлипа. В любом случае, слезы наворачиваются на глаза сами по себе, и ему ничего не остается, как прижаться спиной к чужой груди и попытаться снова уснуть. В следующий раз он просыпается один, когда за окном уже всходит солнце, а по комнате раздается сладкий аромат кофе с молоком и булочек, наверняка приготовленных Тэхёном. По крайней мере, тот сидит в его ногах и гладит по щиколотке сквозь одеяло легкими движениями, стараясь, видимо, не разбудить. Он смотрит в окно. У него немигающий взгляд, красные глаза и огромные мешки под ними. Еще – растрепанные волосы, помятая домашняя майка, спортивки с красным пятном от окислителя, он в одном носке. Таким растрепанным Тэхёна, наверное, еще никто никогда не видел. Бомгю смотрит по сторонам, все еще с трудом разлепляя глаза, и чувствует накатившую тоску. Ему совершенно не хочется подниматься с постели и, если быть до конца честным, не хочется даже показывать Тэхёну, что он проснулся. Желание снова уснуть заставляет его глаза закрыться – он даже не пытается себя пересилить. Солнце светит на закрытые веки, отдавая красными бликами, и он утыкается лицом в подушку. Ладонь на щиколотке резко пропадает, а потом раздаются едва различимые голоса: - Проснулся? – женский голос звучит тихо и мелодично, по полу раздается стук подошвы тапочек – это мама Ёнджуна. Она аккуратно приоткрывает дверь и садится у его спины, кладет руку на плечо – ее прикосновение нежное и аккуратное. – Бомгю, милый, просыпайся. Она легонько тормошит его, но, не получив ответа, протяжно выдыхает. Раздосадовано. Бомгю меньше всего хочется ее расстраивать. - Тэхён-а, иди, отдохни. Я приготовила тебе чистую одежду, Кай посидит с ним. На глаза в очередной раз наворачиваются слезы. Видимо, они все здесь. Подушка насквозь влажная, ему душно под теплым одеялом, а дышать в ткань – то еще мучение, но показать, что он не спит, кажется сейчас самым жестоким наказанием для него же самого. Потому Бомгю не шевелится, глубоко дышит – вроде как, такое прокатывало, когда мать в детстве проверяла, спит ли он глубокой ночью. Тело совсем не слушается, все затекло от неудобной позы и Кая, уснувшего в ногах. Хочется в туалет и чего-нибудь перекусить, но от взгляда на еду к горлу подкатывает тошнота. Он не помнит себя, когда бежит в ванную и склоняется над унитазом, опустошая и без того не полный желудок. Его крутит, ему больно: на языке отчётливый вкус желчи, по спине гладят широкие ладони, и каев голос тихо шепчет: - Все нормально, хён, я тут. Если честно, он очень хотел бы оказаться один. За неделю он почти ни с кем не разговаривает. Пару раз отвечает маме Ёнджуна на вопрос о своем состоянии, один раз улыбается Хюнину – тот выглядит слишком жалобно, так что выдавить из себя кривую, совершенно неискреннюю улыбку оказывается проще, чем продолжать смотреть в стену пустым взглядом. Один раз он просыпается от того, что Субин тихо всхлипывает рядом с кроватью, но решает снова не подавать виду. Так всем им будет проще. Когда он ходит в туалет, за ним никто больше не идет. Его все чаще оставляют одного в комнате, но ближе к ночи он всегда просыпается от того, что Ёнджун крепко его обнимает. Тогда все уже разбредаются по домам, а его мама уходит в ночную смену. Он однажды услышал их разговор. Она спрашивала, когда Бомгю станет лучше. Ему тогда показалось, что она хочет, чтобы он уже ушел, но потом она сказала совсем тихо, когда Ёнджун уже приоткрывал дверь в комнату, чтобы лечь спать: - Не тревожь его. Если нужно будет, пусть живет у нас, ни в коем случае его не торопи, ты понял? – это звучало строго, и у Бомгю расслабилось все тело – так он был напряжен, что даже не сразу это заметил. А на следующий день ему показалось, что именно эти слова позволили ему набраться немного сил и подняться с постели еще до того, как Ёнджун проснулся. Он с трудом выбрался из его цепких рук, силясь не разбудить, и крадучись вышел в коридор, аккуратно прикрывая за собой дверь. Тот только повозился на смятых простынях и спрятался от света под одеялом. Похоже, вымотался настолько, что его, обычно чувствительного во сне, не разбудить. Солнце только начинало вставать. Он всегда любил встречать рассветы и провожать закаты – они будто всегда позволяли ему почувствовать себя гораздо лучше, чем ему было на самом деле. И сейчас, застав этот короткий миг, он вдруг понял, что улыбается, наконец, по-настоящему – не для справки Каю, не играючи для очередного кошелька, не маниакально от нелепой радости, пришедшей просто из ниоткуда. Сейчас он чувствовал себя как никогда бодрым, что хотелось прыгать от переполняющей его энергии. И, хоть в зеркале в ванной он увидел человека совсем разбитого и помятого, даже это не ухудшило его состояния. Пришлось украсть у Ёнджуна футболку с шортами, чтобы сходить в душ. Запах от него был до того ужасный, что хотелось поскорее забраться под холодные струи воды и смыть с себя весь пот и грязь, которые налипли за три дня в дороге и еще неделю в постели под теплым одеялом. Ёнджуновы вещи оказались ему более велики, чем раньше – оно и неудивительно. На теле кроме костей и бледной сухой кожи не оказалось ничего, даже мышцы, накаченные им за несколько недель до отъезда из города, полностью сдулись. Смотреть на себя было страшно. Хотелось поскорее поесть, выпить горячего кофе, чтобы согреться после душа, и увидеть, наконец, улыбку на чужих лицах. Ёнджун проснулся в тот момент, когда Бомгю заканчивал варганить завтрак. За все то время, что он колесил по стране, он научился готовить: выходило не «ах-ти», но вполне сносно, чтобы не отравиться. К тому же, ему повезло познакомиться с одним бариста в начале весны, который научил его варить кофе. Благо, в доме у Ёнджуна была кофеварка, а его мама предпочитала исключительно натуральные зерна. - Как ты себя чувствуешь? – первым делом, войдя в кухню, спросил Ёнджун. Он выглядел больше радостным, чем удивленным, не умея скрыть улыбку на помятом после сна лице. У него на щеке остался красный след от подушки. - Отлично. Ты как? Я сделал кофе. Ёнджун кивнул и сел за стол. Птицы за окном все еще голосили не по-утреннему бодро, а солнце еще не успело нагреть улицу, потому погода как никогда радовала Бомгю. - Ты ведь понимаешь, что нам нужно будет поговорить? Бомгю понимал, а потому, как мог, оттягивал это время. Он надеялся, что разговора вообще не состоится, и что он просто объяснится перед всеми. Скажет, как хорошо ему было, как хочется повторить, каким свободным он чувствовал себя все это время. Надеялся, что они поймут его и отпустят на злосчастный автобус, на который хотелось сесть еще неделю назад. Но Ёнджун выглядел непривычно серьезно. Бомгю пришлось выбирать: сбежать сейчас, пока тот еще сонный, или все же поговорить. Он выбрал большее из двух зол. Впервые ему показалось, что не стоит убегать от трудностей. К тому же, внутри все еще теплилось то нежное чувство, заставляющее его терять способность здраво мыслить в присутствии этого человека. - Понимаю. Ёнджун кивнул и отпил кофе. Морщинка на его лбу тут же расправилась, и он удивленно вздернулся: - Когда ты научился готовить такой кофе? - Я встретил много людей… Они меня разным вещам научили. Голос слегка сипел от волнения. Бомгю все надеялся, что Ёнджун захочет закурить и даст ему сигарету, чтобы унять ощутимый тремор во всем теле. - Это здорово. Так… как это было? Где ты был? Бомгю и не надеялся на то, что Ёнджуну будет интересно. Но серьёзный разговор отходил все дальше, поэтому он принялся рассказывать. Рассказал про то, как сломал отцовскую машину и решил бросить ее, а там его довезли до ближайшего мотеля; рассказал про отвратительные завтраки в придорожных забегаловках; рассказал про постельных клопов, от которых у него чесались ноги; рассказал про то, в скольких барах побывал: - Я покажу тебе наклейки. Там давали их, если много выпить. Я почти не пил, мне взрослые отдавали. Ёнджун улыбнулся и кивнул, продолжая слушать. Казалось, все шло слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но к концу рассказа ключ в замочной скважине провернулся трижды: мама Ёнджуна пришла. С ней почти наверняка были все остальные, каждый день приходившие вместе с ней со смены и уходившие так же. В коридоре раздались едва слышные шепотки: видимо, думали, что Бомгю с Ёнджуном еще спят. Они общались так последнюю неделю, старательно не нарушая его покой, хоть и знали, что он часто просыпался и почти наверняка их слышал. Шепот затих так же резко, как начался, стоило всем пройти в кухню. Четыре пары глаз уставились на него одновременно – Бомгю едва сдержался, чтоб не сжаться под их внимательными взглядами. Первым не сдержался Субин. Он подлетел так быстро, что никто даже не успел ничего сообразить, обнял крепко – поставил его на ноги за подмышки и снова обнял. Казалось, у него вот-вот затрещат кости. Голова начала кружиться: от резкости, от чрезмерного количества субиновых хаотичных движений, от его аромата – все те же старые духи, которыми он начал пользоваться едва ли не в средней школе. Тэхён и Кай подлетели следом, и Бомгю с трудом удержался на ногах. К горлу подкатил ком. Он не смог сдержаться и заплакал, стоило ему, наконец, осознать, как же сильно он по ним всем скучал. И в ворохе их рук он едва устоял на ногах, пока ёнджунова мама не постучала кулаком по столу. Одного ее взгляда хватило, чтобы все бережно вернули его на стул, словно провинившиеся котята, отобравшие чужую сладость. - Ты в порядке, Бомгю? – мягко спросила она, и Бомгю в ответ кивнул. Не удержался, и подскочил ее обнимать. Она пахла цветами, теплом и домом - почти как Ёнджун. – Я рада, хороший, присядь. Отдохни, тебе нельзя подниматься, ты же целую неделю ничего не ел толком. Она засуетилась и начала собирать тарелки по кухне в поисках еды. Ёнджун поглядывал на нее, лукаво ухмыляясь. Раньше у Бомгю от такой его ухмылки сносило голову. - Мам, он поел. Сам приготовил. Она запричитала: куда сам? Ты же еще слаб, Бомгю! Тебе сейчас только отдыхать! И устало опустилась на последнюю свободную табуретку. На него снова смотрели все: от чересчур радостного Субина до спокойного Ёнджуна, сидящих по разным сторонам обеденного стола. На душе стало тревожно. Что теперь будет? Куда ему деваться, вернут ли его домой? Дадут ли шанс снова уйти спокойно, так, будто его тут и не было? - Ребята, на выход. – скомандовала женщина, будто прочитав все в одних только его глазах. Но, когда Ёнджун начал вставать вслед за остальными, она схватила его за предплечье и потянула назад: - Ты остаешься. Бомгю опустил голову. Эмоции сменяли одна другую: от радости до восторга, от смущения до сожаления. Ему перестало быть комфортно так же резко, как он ощутил это чувство с вошедшим на порог кухни сонным Ёнджуном и первым глотком кофе. Когда дверь за друзьями закрылась, женщина снова повернулась к нему. - Послушай, Бомгю. Я не твоя мама и я не в праве решать, что мы будем делать дальше, так что мне нужно связаться с твоими родителями. Сердце ускорило ритм. Думать о том, что ему придется вернуться к родителям, он до последнего не хотел. Они и были причиной, по которой он ушел так просто – с двумя гитарами и парой вещей наперевес. - У тебя в семье что-то произошло? - Мам. Может, не будем? Ёнджун выглядел обеспокоенно. Он словно бы понимал, что Бомгю так сильно гложет, потому поторопился осечь женщину прежде, чем она продолжит разговор, даже несмотря на то, что и сам практически ничего не знал о его семье. Бомгю был ему чрезмерно благодарен. - Ладно. Раз вы так хотите. Но я не могу так просто оставить тебя тут. Они переживают. Бомгю хотелось закричать. Он был уверен на все сто процентов, что не переживают. Безразличие матери и желание отца избавиться от него, озвучиваемое так часто, вряд ли перебил его уход. Они ведь ему не звонили даже первые три дня до тех пор, пока он не сменил номер телефона, так с чего бы им переживать? - Я не хочу туда возвращаться. Продолжать тему не хотелось. - Я уйду. У меня осталось немного денег, я сниму себе комнату. Женщина выглядела расстроенной. Еще бы: какому родителю понравится смотреть на ребенка, настолько отчужденного от семьи? Особенно, когда никто не знает причины такого поведения. Однако, несмотря на свою напряженность и очевидное беспокойство, она глубоко выдохнула: ее плечи сразу же расправились, а спина немного сгорбилась. Она выглядела слишком уставшей, чтобы решать чужие проблемы, но природная доброта явно не давала ей спокойно отпустить эту ситуацию. - Ты можешь пожить у нас, но только если пообещаешь, что поговоришь с ними. Я бы с удовольствием оставила тебя навсегда, ты же знаешь… Бомгю знал. Но на это он и не рассчитывал – такое решение казалось ему слишком безрассудным для взрослой женщины с излишним чувством ответственности за других. Видимо, он показал себя достаточно жалким за последнюю неделю – или жизнь, кто знает, - чтобы она так захотела. Он кивнул. Ему ничего не стоило дать ей такое обещание. Обманывать ее было сложно, но напрямую заявить о своем грызущем изнутри желании снова уехать он не смог. К тому же, молчаливо и напряженно смотрящий на него Ёнджун его останавливал. Перед ним за свои выходки было вдвойне стыдно. Когда женщина вышла из кухни и прикрыла за собой дверь, Бомгю выдохнул. Он снова не заметил, насколько сильно был напряжен. Сейчас в глухой тишине комнаты, перебиваемой тихими голосами за дверью, даже тиканье часов казалось ему слишком громким, не то что дыхание Ёнджуна, пересевшего на соседний стул и уткнувшегося лицом в его шею. - Ты пообещаешь мне, что больше не сбежишь, если я тебе кое-что расскажу? – от его шепота и горячего дыхания по шее прошлись мурашки. Бомгю вздрогнул и даже не стал задумываться об ответе – обещать такое он не мог. Однако, Ёнджун все равно продолжил: - Я знаю, почему ты так себя вел перед тем, как… ты понял. - Почему? – голос слегка хрипел. Все еще не восстановился после долгого молчания и непрекращающейся столько дней рвоты. - Потому же, почему я звал играть в парке только тебя. Потому же, почему я готов был надавать по морде любому, кто заикнется о твоих юбках или волосах. Потому же, почему я сам лично красил тебе ногти. Слушай, я даже учился этому дома. Пер у мамы лаки, она все время ворчала, ты даже не представляешь. В голове мыслей – ни одной, зато сердце колотится, как сумасшедшее. И снова этот глупый тремор. Ёнджун берет его руки в свои – такие же сухие, с обкусанной кожей, трясущиеся. Он легко поглаживает костяшки и тихо, едва различимо продолжает: - Я тебе нравлюсь, да? Что-то заставляет его перестать врать хотя бы сейчас. Бомгю кивает, точно зная, что Ёнджун поймет. Его волосы и дыхание все еще щекочут шею, но теплые руки отвлекают и от этого, и от наступающей в комнате духоты, и даже от ставших громче голосов в гостиной. Он чувствует себя слишком хорошо, чтобы все прошло так просто, чтобы все было правдой. - Ты мне тоже. Я даже, думаю, люблю тебя? - Ты у меня спрашиваешь? – у Бомгю вырывается смешок, и он отстраняется, чтобы взглянуть Ёнджуну в глаза. Тот улыбается: широко, ярко, искренне, что сердце снова заходится бешено и, кажется, вот-вот разломает ребра на части. - Нет. Я говорю. Ему не надо говорить то же в ответ, он знает – Ёнджун понимает и без слов. И легкий невинный поцелуй в щеку служит тому доказательством. Поза неудобная, потому Бомгю поворачивается и несмело, не привыкший к подобным ласкам, целует сам: с закрытыми глазами находит чужие губы и касается едва-едва, просто чтобы почувствовать тепло ёнджуновых губ секундой позже. И, казалось бы, все идет так хорошо: они снова все вместе веселятся; Ёнджун крадет у него поцелуи, слишком нежно обнимает и будто бы боится сломать, словно хрупкую статуэтку; Тэхён все так же заказывает пиццу; Кай зовет к себе в дом, чтобы всем вместе посмотреть фильмы; Субин смотрит так же, как раньше, одними губами говоря: - Вот идиот. – когда Бомгю расслабленно лежит в обнимку с Ёнджуном и ластится к поглаживаниям по голове. Но мысли его не отпускают. В голове – целый ворох, и одна хуже другой. Ему кажется, будто все идет не так, как должно было быть изначально. Он ощущает себя лишним в компании друзей, а в доме Ёнджуна ему слишком неловко – его мама смотрит на него все так же сочувствующе, как на жалкого голодного котенка, и не торопит с разговором с родителями. И Бомгю сам как может откладывает его в дальний ящик, надеясь, что однажды он осмелится и, может быть, все даже пройдет достаточно хорошо. Когда они в очередной раз собираются у Кая дома и остаются с Ёнджуном на кухне, чтобы помыть посуду – как тогда, в тот злосчастный день, в который им понадобилось впервые выяснить отношения, - он снова чувствует то самое напряжение. Он и не замечает его, пока случайно не дергается от прикосновения к плечу и не видит нахмуренные брови Ёнджуна. - Что-то случилось? – в лице напротив беспокойства слишком много для одного-единственного Ёнджуна, по обычаю безразличного к чужим проблемам. И тогда Бомгю понимает: его просто жалеют. Может, из-за болезни, которую он так упорно от них скрывал, но все теперь знают, или из-за того, что они увидели его в момент настоящей слабости. Они аккуратничают с ним, обходительно сдувают пылинки, любезничают, не прекращая. Даже фильмы смотрят те, которые выбирает Бомгю, хотя он точно знает, что они явно предпочли бы посмотреть что-то другое. И Ёнджун осторожничает. Касается его, как фарфоровую куклу, и едва ли не вылизывает с головы до пят. Будто боится уронить, чтобы не разбился. - Нет. Просто задумался, прости. Он не хочет казаться еще более жалким, чем есть сейчас, потому просто улыбается обеспокоенному Ёнджуну и расслабляется, когда взгляд того снова становится прежним. Он поднимается на носочки и целует ёнджунов нос, все так же улыбаясь – это, чтобы наверняка. Сомнения растут. Они снова ложатся вместе. Дома пусто, солнце село всего минут десять назад, и перед тем, как лечь в кровать, Ёнджун покурил. От него пахло табаком и парфюмом, впитавшимся в его футболку, а сам он выглядел слишком довольным для человека, каждый день сжимающего Бомгю в объятиях так, будто боялся, что тот снова пропадет. Признаться, у Бомгю и правда возникали мысли уйти ночью, чтобы никто его не заметил, и сесть, наконец, в тот проклятый автобус. Но шли дни и недели, а он все не осмеливался даже сходить в парк, чтобы не встретить кого-то знакомого. Ёнджун будто чувствует, что с ним что-то не так. Он шепчет тихо, будто боясь кого-то разбудить: - Все хорошо? Бомгю кивает и придвигается ближе. Под ухом в бешенном темпе колотится ёнджуново сердце: видимо, и в самом деле переживает. Они оба не могут заснуть до глубокой ночи, в тишине лежа на узкой кровати и иногда переговариваясь о чем-то. За окнами привычно тихо, сквозняком из-за открытой двери дует прохладный ветерок, приходится накрыться одеялом по самую шею, лишь бы на замерзнуть. Размеренное тиканье часов больше раздражает, чем успокаивает – Бомгю с трудом удерживает себя, чтобы не достать из них батарейки. Его останавливает лишь поглаживающая его рука, уже размеренное биение под ухом и теплые поцелуи в макушку, от которых тело покрывается мурашками. Под одеялом становится жарко, но вылезать из-под него не хочется. Лежать вот так вот с Ёнджуном, приблизившись друг к другу вплотную, оказывается слишком приятно. У него все никак не получается привыкнуть к тому, что его чувства оказались взаимными – все произошло слишком быстро и неожиданно. Раньше, всего год назад, Бомгю и подумать не мог, что жизнь однажды приведет его в теплую постель под бок к человеку, которого он любил, кажется, целую вечность. Все это ему мешает. В голове навязчивыми мыслями формируется идея сбежать. Хочется собрать вещи, разложенные по всей ёнджуновой комнате, уйти из этого дома – слишком теплого, чтобы так легко с ним расстаться, - и в самом деле забыть о том, что эти недели были в его жизни. Притвориться, будто сразу после трехдневной поездки с гитарой и сном на неудобном сидении он вышел у очередного мотеля, что сходил в бар, чтобы поесть за чей-то счет, и поехать дальше. И колесить-колесить-колесить, пока не найдется место, в котором его сердце чувствовало бы тот же трепет, что и сейчас в одной с Ёнджуном постели. - Хён. – он не уверен, стоит ли ему говорить хоть что-то. Но мыслей слишком много и они разрывают его на части. - Что? Бомгю приподнимается на локтях, нависает над Ёнджуном и, не решаясь высказаться, легонько целует его в приоткрытые губы, тут же отстраняясь. Глаза напротив сверкают в лунном свете, словно если бы они были влажными. - Как думаешь, куда мне податься? – тихо, надеясь, что Ёнджун его услышит, спрашивает он. Он не может осмелиться сказать громче, будто бы от этого что-то изменится. Ёнджун хмурится. В слабо освещаемой комнате его лицо кажется почти белым. - Ты не хочешь остаться со мной? Локти начинают уставать, поэтому Бомгю ложится назад. Ритм ёнджунова сердца его успокаивает. - Хочу. Но ты уедешь в университет, а я нет. Ёнджун теряется. Он, наверное, не ожидал того, что Бомгю это скажет, или просто сам об этом не думал. И ответить ему было нечего. Он молчал, смотрел в потолок: размышлял над словами Бомгю и прикидывал, что на это можно было ответить. Но его слова – правда, которой просто страшно смотреть в глаза. - Я не знаю, Бомгю. Поехали со мной? Будем работать, я буду учиться. Снимем квартиру, я не знаю, проживем счастливую жизнь? Его слова звучали как глупая фантазия о вечной любви или как ложь, только усугубляющая все. Они оба понимали, что так легко в жизни не бывает никому. А особенно человеку, у которого в голове слишком много всего. И, главное – огромное чувство вины за все, что происходит и будет происходить дальше. Бомгю тяжело от того, что он сам завел этот разговор и теперь не может перестать об этом думать. У него нет никакого представления о хорошем будущем – совместном с Ёнджуном, - но об этом он решает не говорить. Напряженную обстановку хочется разбавить хотя бы чем-то хорошим. В голову приходит лишь прижаться теснее, поцеловать глубже – Бомгю так и делает, лишь бы отвлечься, и Ёнджун понимает его без лишних слов. Ему хочется отвлечься не меньше. У Ёнджуна прикосновения слишком нежные, плавающие. Он касается кожи, ведет ладонями по телу, целует везде, где успевает: хаотично, быстро в противовес всему остальному. Он переворачивает их, нависает сверху, смотрит в глаза долго, мучительно, будто от этого он сможет прочитать тот запутанный ком мыслей в его голове. - Я могу? – его рука опускается к кромке штанов и легко оттягивает их, но не снимает: ждет ответа. Бомгю кивает. Все, что угодно. Под одеялом становится жарче, а сквозняк больше не ощущается: Бомгю так хорошо, что весь он сосредоточен лишь на плавных толчках, руке на внутренней стороне бедра, на сладкой тянущей боли, на поцелуях все еще хаотичных, но более медленных и глубоких. Он чувствует себя натянутой струной, готовой вот-вот лопнуть, держится за шею Ёнджуна так крепко, прижимает его к себе ближе, чтобы весь рядом, вплотную. Кровать тихо скрипит от их движений, он отвлекается на этот звук, лишь бы не упасть в Ёнджуна полностью. Лишь бы не захотелось снова остаться и не пришлось оттягивать момент еще дольше, потому что, кажется, уже хватит.

***

Он уходит ближе к рассвету, когда Ёнджун крепко спит и легко выпускает его из своих рук. До автобуса полчаса – как тогда, когда он должен был уехать. Бомгю забирает свои вещи, передвигается по комнате тихо, лишь бы не разбудить. Почему-то кажется, что это его последний шанс. С рюкзаком вещей, чехлом от гитары и блоком Лаки Страйк, украденным из ёнджуновой тумбочки, он бредет по пустой улице и удерживает себя от того, чтобы обернуться. На глаза наворачиваются слезы. Уходить неожиданно больно. И, сидя на пассажирском сидении грузовой фуры рядом с усталым после ночной смены водителем, он вдруг понимает, что должен был остаться.