Недолюбленные

«Вот так люди и становятся извращенцами ёбаными», — думает Разумовский, приближаясь к своему двадцатипятилетию и оглядываясь на прожитые годы. Возможно, так это и происходит. Маленький человечек рано лишается семьи, хиреет в детдоме, растёт без любви, не имеет друзей, загоняется с каждым годом всё безнадёжнее. Детство тратит на молчаливое переваривание своего горя. Свои подростковые годы проводит отстранившись от всех, потому что все вокруг быдло, а он один тут хоть что-то соображает и смотрит на других детей с высоты башни своего интеллектуального превосходства. Точнее, так это выглядит для него, на деле же он забивается в угол, лишь бы не дали по шапке лишний раз. То, что товарищи могут дать по шапке — это факт. То, что среди них может найтись кто-то, кто даст защиту и любовь — смехотворное предположение. Никто не защитит и не полюбит, это приходится понять очень рано. Маленький человечек порой вырастает в большую проблему для общества. Про этого мальчика учительница однажды сказала: «В тихом омуте черти водятся». Конечно, а как им не водиться, когда всю жизнь молчишь, злость и обиду консервируешь, как закрутки на зиму, и в бессилии сжимаешь кулачки. Конечно, с ранних лет он начал выращивать задорных чертей в омуте своей грустной души. Девочка, с которой он пытался встречаться, заявила ему: «Ты психопат», когда он стыдливо показал ей свои рисунки. Её смущали и эти каракули, и то, с какой жестокостью и высокомерием Серёжа говорил о своих одноклассниках, которых на самом деле просто боялся. «Ничего она не понимает», — подумал тогда Серёжа с обидой. Но на самом деле её слова польстили ему. Так, может, люди и сходят с ума, по крайней мере в случае Серёжи так вышло. Подростковые годы он просрал в детдоме, а молодость уже частично была потрачена на то, чтобы вытянуть самого себя из трясины. Учился, строил свой бизнес — благо мозгов хватило, да ещё и удачу поймал за хвост, смог многого в жизни добиться. Оставаясь, по сути, всё тем же одиноким, забитым, диким зверёнышем. Если долго-долго хотеть быть любимым, искать любви и ни от кого её не получать (ни от мёртвой мамочки, ни от усталых воспитательниц, ни от девочки, в которую влюбился в началке, ни от парня, по которому тёк в старшей школе и от которого получил по лицу за первый же намёк)… если так долго эту пресловутую любовь искать, можно вовсе забыть, что ты ищешь. Такие люди с каждым годом опускаются глубже, упускают что-то важное, сковывают самих себя цепями, стремаются, прячутся по тёмным углам, ходят никем не целованные, умирают от спермотоксикоза — или, прилично выражаясь, нерастраченной нежности. И в итоге нежности остаётся только перебродить в перверсию. Чистое доброе вечное может выродиться в гниль рано или поздно. Рыжий мальчишка вырастает в монстра с большим злодейским мозгом и своеобразным представлением о справедливости, добре и любви. И робкая мечта «поцелюйте миня уже, кто-нибудь, ну пожалуйста» перерастает в нетерпеливое «разорви меня на части нахуй, просто разорви, или давай лучше я тебя, потому что я не знаю, что такое любовь, может быть именно это она и есть — укусы и удары, отрезать друг от друга куски плоти и грызть, честно я хуй знает». Сжечь половину родного Петербурга — это, может быть, тоже от большой любви было, не со зла. «Тебя что, в детстве недолюбили?» — спросит какой-нибудь условный мент, когда наконец поймает террорюгу и попытается проникнуть в его мотивы. А что, так заметно?

***

Серёжа с Олегом друг друга проглядели сначала. Оба слонялись по этой земле неприкаянными щенятами, поглядывали друг на друга с противоположных концов детдомовских коридоров и комнат и остро нуждались в нормальной такой пацанской дружбе с лёгким налётом гомоэротизма — может, тогда и было бы всё совсем иначе. Может, это помогло бы обоим вырасти чуть более нормальными. Чуда не случилось, никто не сделал первый шаг, они знали имена и фамилии друг друга, но не общались, вот и всё. Жизнь раскидала их, Олег пошёл в армию, Серёжа пошёл к успеху со своими бизнес-идеями, а потом по прошествии лет как-то случайно (нет) вышло, что известный бизнесмен, миллиардер и филантроп Разумовский нанял Волкова в качестве своего телохранителя. Говорят, садист своего мазохиста, ну или мазохист своего садиста, всегда узнает с первого взгляда. Разумовский на своего Волкова посмотрел и сразу всё понял. До Олега не сразу дошло. Обоим сначала было неловко, и они притворились, что не знакомы, и не было всех этих лет в детдоме, и не было каких-то общих воспоминаний. Серёжа расспрашивал Олега о его квалификации, пытаясь аккуратно разузнать что-то о его прошлом. Узнавал его с чистого листа. Поближе. Поподробнее. Мысленно смеялся, когда просёк иронию: у телохранителя своего собственного тела нет. Метафорически, конечно. Разумовский вспоминал, каким был Олег в детдоме. Иногда он чутка не вписывался в дверные проёмы — будто не понимал, где заканчивается его плечо и начинается дверной косяк. Иногда шарахался от людей, как дикарь. Немного неуклюжий. Молчаливый и неулыбчивый. К нему как будто никто не прикасался за всю его жизнь, и он даже не догадывался, что у него есть физическая оболочка. Он был бестелесным призраком в вакууме. Всё понятно. Он был не просто недолюбленным, а никем-никогда-не-обнимаемым — печально знакомый диагноз. У них так много общего. Разумовский удивлялся раньше, зачем некоторые неглупые парни с их выпуска добровольно пошли в армию. В случае с Олегом всё было ясно. Ему просто было всё равно. Факт собственного существования вызывал у него недоумение, он не знал, куда себя деть, имел слишком низкую самооценку, чтобы надеяться на свои умственные способности и куда-то поступать, так что с облегчением отдал себя в руки государства, раз уж оно так хотело его заполучить. Армия ясно дала Олегу понять, что оболочка у него очень даже есть, более того, государство даже заинтересовано в том, чтобы извлечь из неё какую-то пользу, и при желании его шкуру можно оценить и в рублях. О том, что тело способно испытывать боль, Олег знал и раньше, но оказалось, что бывает и хорошо и приятно, особенно если улучить момент и запереться где-то с бисексуальным сослуживцем для быстрой нехитрой ручной работы. Оставаться бесплотным призраком уже не получалось, особенно когда Олег стал наёмником. Он осваивал боевые искусства, отрабатывал приёмы, изредка ломал кости — свои и чужие, растягивал связки, и через боль наконец-то находил своё место в пространстве. И всё равно это тело ощущалось так, будто принадлежало не ему. Потому Олег его и бросал без особого страха в горячие точки, отправлял на опасные задания. Боль его не пугала. Перспектива умереть — может, и пугала, Олег просто о ней не думал. Конечно, далеко не всё из этого Серёжа выведал при первом разговоре с ним. Но обязательно выведает позже. Теперь этот бравый молодец, закалённый в пустынях и разных мясорубках, стоял в кабинете Разумовского, готовый приступить к относительно ненапряжной службе. Он знал, что по контракту должен делать одну простую вещь — охранять. Охранять Сергея Викторовича должно было быть полегче, чем всё то, чем Олег занимался раньше. Серёжа чувствовал, что они сработаются. У Серёжи великие планы, тяжёлая рука и специфические потребности. У Олега высокий болевой порог.