Недолюбленные

Разумовскому нужен был сообщник. Он задумал большое дело — очистить страну от коррумпированной вороватой нечисти. (А что ещё делать человеку, осознающему своё уродство? Пытаться изменить уродливый мир вокруг себя, конечно.) В одиночку вершить правосудие сложно, а вдвоём веселее. Олег на роль сообщника подходил идеально: хладнокровный, сильный, и при этом подчиняющийся беспрекословно. Нужно было только объяснить ему свой план. Серёжа почему-то был уверен, что план по спасению России Олегу понравится и он легко на всё согласится: убивать, забивать до полусмерти, пытать, пусть и без восторга, но профессионально, как он умеет. Уже через месяц после своего прибытия в Башню Олег был вызван в кабинет Сергея Викторовича для серьёзного разговора. Откашлявшись, Разумовский издалека начал свою речь, намереваясь через метафоры и отсылки к их детдомовскому прошлому обосновать необходимость террора. — Я понял, чего ты хочешь. Этого не было в моём контракте, — сказал Волков, когда выслушал его. Разумовский чувствовал, что ему ещё не раз придётся услышать это возражение Олега. — Знаю. Но идея ведь тебе нравится? Мы сделаем доброе дело. Это тот случай, когда цель оправдывает средства. Средства — мразотные, но цель-то какая благородная. Подумай, сколько пользы мы принесём вместе… «Мы», «вместе». Интерес просыпался в глазах Олега. Он думал. Разумовский ждал. Что было у Олега на уме? Думал ли он о том, какая Серёжа сволочь? Сравнивал ли этого одержимого человека с тем пацаном, которого знал в прошлой жизни? «А он всегда таким был или ёбнулся в тот период, когда мы уже были вне поля зрения друг друга?» — возможно, этот вопрос промелькнул в его мыслях. В любом случае, идея Разумовского действительно звучала соблазнительно. Олег когда-то давно, ещё в детстве, мечтал быть супергероем, бить морды злодеям, помогать бедным и обездоленным (сам же большую часть своей жизни был таким). Его всегда окружало то, что зовётся суровой российской действительностью, и если раньше ему хотелось с ней бороться, то эти мечты оказались далеко позади, он сам слился с этим русским мраком, превратившись не в супергероя, а почти что в бандита из фильма девяностых годов. Серёжа предлагал ему обнулить свои грехи и снова встать на сторону добра с кулаками, облачиться в ангельскую робу чумного доктора, выжигающего коррупцию, пропаганду и ложь, которыми уже давно болеет отечество. Это не могло не привлекать. — Что скажешь? — спросил Серёжа через некоторое время, не глядя на него. Олег пожал плечами. — Я согласен. Но зарплату мне повысишь, так? Твои планы предполагают повышенные риски. Стараясь скрыть радость в своём голосе, Разумовский подтвердил, что по деньгам не обидит. Олег понимал, что Серёжа не случайно нанял именно его, да и тот факт, что он так беззастенчиво рассказал ему о своих планах убивать политических деятелей, о чём-то говорил. Доверился ему? С чего вдруг? Олег отмахнулся: доверился, значит, так надо было. В мотивах Разумовского всё равно не разберёшься. Они не разговаривали о личном. Они не говорили о криках Разумовского, которые иногда доносились из его спальни, и о его таблетках.

***

Вдохновенно рассуждать об убийствах было проще, чем претворять свой великий план в жизнь. В первый раз, когда они убивали вместе, у Серёжи дрожали руки. Он знал, что убивает мерзавца-коррупционера, но это не помогало. Олег помог довести дело до конца, и Серёжа даже не понял, когда наступила смерть. — Я ненавижу это делать, — сказал Серёжа. Он обожал это делать. Это было сложно. Совесть заедала его до истерик, когда очередной человек (пусть гнилой, но всё же человек) умирал по его вине. А что-то другое, что жило в его голове и чему не было названия, хлопало в ладошки и требовало больше, больше крови. Олегу предстояло на себе узнать, какую власть над Разумовским имеет это кровожадное начало.

***

Михаил Поросятников, владелец крупного мясокомбината, прославившийся финансовыми махинациями и поставкой низкокачественной продукции в местные больницы, был зажат в угол своего кабинета и что-то визжал, обещая деньги и моля о пощаде. Две фигуры безжалостно надвигались на него — псих в маске с клювом и более обыденно выглядящий мужчина в плаще и с пистолетом. Обычно Разумовский помпезно сжигал своих жертв, но иногда что-то шло не так, время поджимало, и жертву приходилось по-быстрому прирезать. В тот вечер времени было предостаточно, офисное здание было пустым, можно было устроить славный костёр, но у Серёжи вдруг возникла другая идея, которой он не смог противиться. — Доставай нож, — сказал он. Олег покосился на него: — Ты разве не собирался?.. — Доставай. Нож. Я хочу, чтобы ты зарезал его. Он поморщился: визги Поросятникова стали ещё громче. Олег достал любимый нож-бабочку, который всегда лежал в кармане плаща. — Куда? — спросил он. Почему-то подумал, что для Разумовского это может быть принципиально важно — где именно резать. — Везде. Молоти без разбора. Замешательство на лице Олега стало ещё явственнее. — Я не… Ты хочешь, чтобы я изрезал его в фарш? — В фарш, так точно, Волков, и если ты не можешь справиться с таким заданием, я найду кого-то другого, кто сможет. — Серёжа прорычал это и посмотрел на Волкова с нетерпением, внутри себя сгорая от страха: что если Олег реально бросит нож и уйдёт сейчас? Олег не ушёл. Он проглотил совершенно ненужную угрозу босса и присмотрелся к Поросятникову, думая, с чего начать. Туша проклятого капиталиста вжималась в угол комнаты, желая просочиться сквозь стены и улизнуть. От ножа. И от горящих глаз рыжей бестии, что сняла маску, чтобы лучше видеть происходящее. Первый удар пришёлся в живот. Потом Олег беспорядочно бил в грудину, под рёбра и по мясистым бёдрам. Когда дошло до предсмертных хрипов, Олег перерезал горло. Дело было кончено. Но Разумовский приказал продолжать. Олег заметил, что всё это время Серёжа смотрел не на Поросятникова, а на него. И на что там смотреть? Одежда замызганная кровью и такое же лицо, подумаешь. Тяжело, когда твой работодатель — больная тварь, которая за деньги купила тебя с потрохами и приказывает делать нехорошие вещи. И никуда ты от него не убежишь. Да ты и не хочешь. В углу кабинета осталась лужа крови и что-то напоминающее человека. Разумовский и Волков, санитары леса, вернулись домой окольными путями. Петербург этим вечером стал чуть чище от коррупционной гнили. Душа Волкова стала чуть грязнее. Они ехали молча. В Башне Олег наконец снял противную налипшую одежду, принял душ, смыл с себя чужую кровь. Запах смерти всё равно ещё чувствовался в воздухе, хотя место преступления осталось далеко позади, и крики ещё стояли в ушах, но это скоро должно было пройти. Почему-то Разумовский не сомневался в негетеросексуальности Олега. Принудить натурала не было бы проблемой, но Разумовского стошнило бы от постной мины принуждаемого, и становиться насильником не хотелось — что он, совсем ублюдок, что ли. А в случае с Олегом была надежда, что они оба друг другу небезразличны. Может, Серёжа выдавал желаемое за действительное, но ему иногда казалось, что помощник как-то странно на него смотрит, оценивающе, что ли. Он мечтал превратить своего телохранителя и в соавтора своих преступлений, и в любовника; это было прежде всего практично — так оправдывался перед собой Серёжа. Три в одном. Не мог же он признаться себе, что влюбился. Он вроде и не был на это способен. Просто Олег горячий, просто возбуждают его убийственные накачанные руки, просто-просто-просто. Разумовский сидел в своей спальне и думал, как бы невзначай затащить в неё Олега. Откуда-то взялось стеснение. Боже, они уже убивали вместе, они уже привязаны друг к другу по рукам и ногам, откуда эта неловкость? Серёжа давно уже залез бы в штаны к Волкову, но боялся увидеть отвращение на его лице. Может, он ошибался, и Олег вовсе не симпатизировал ему, и не был в восторге от перспективы спать со своим хозяином. Особенно после того, что было сегодня. Волков пришёл в его спальню сам, додумался, и это удивило Серёжу. Высоким эмоциональным интеллектом Олег не отличался, и всё же почувствовал, что Разумовский его ждёт. — Что? — Серёжа посмотрел на него. Олег был в футболке и пижамных штанах — как мило, раньше он не заявлялся к начальнику в таком виде. — Хотел спросить, что нашло на тебя. — Олег знал, что переходит черту, и сам был не рад тому, что заявился в эту комнату с какой-то стати. — Может, мне бы лучше не спрашивать, но тебя… тебя возбуждают убийства? Серёжа вздохнул. — Нет. Точнее, может и да, но… В данном случае меня возбудила не туша Поросятникова в агонии. А ты. Ты и… нож в твоей руке. Олег кивнул. — Понятно. «Понятно ему», — подумал Серёжа и раздражённо дёрнул плечами. — Думаю, ты знаешь, к чему это идёт. — Я должен буду стать твоим пёсиком. — От того, как серьёзно Олег это произнёс, Разумовский подавился смешком. Они обсуждали это недавно: то, как некоторые должностные лица вроде Стрелкова заводят себе помощников-любовников в одном флаконе и всюду с ними таскаются, как с любимыми домашними зверушками, и формально их ни в чём нельзя уличить. — Ты ничего не должен, вообще-то, — сказал Разумовский. — Я ничего с тобой не сделаю, если ты откажешься. Но если ты хотел бы стать моим… — он не сдержал ироничной улыбки, — любовником, то… — Ага. Хотел бы, — прервал Олег. Разумовский встал лишь затем, чтобы схватить его за руки и упасть обратно на кровать уже вместе с ним. Волков навис над Серёжей и запустил ладонь под его футболку. — За это будет отдельная плата? — спросил он, всматриваясь в Серёжино лицо, по-прежнему серьёзно. — Пиздец ты мне сейчас сердце разбил. — Разумовский посмотрел в ответ с осуждением. — А за бесплатно не возьмёшься, да? Хозяйскому пёсику деньги не положены. Олег всё же смотрел на него выжидающе. От Олега ещё пахло влагой и гелем для душа с каким-то суровым гипер-маскулинным названием. Выдержки Разумовского хватило всего на несколько секунд. — Я отдам тебе все деньги мира, только выеби, — прошипел он. Олег сразу начал стягивать с него брюки и готов был приняться за дело почти с солдатской отрешённостью — того и гляди плюнет на ладонь, разотрёт и всунет. Как будто чем-то таким непристойным они собрались заниматься, что нужно поскорее расправиться с этим и забыть. Серёже его грубость закружила голову, но он всё же остановил Олега и проинструктировал: возьми там смазку, растяни меня, а ещё презерватив, и вообще, мы никуда не торопимся. Волков повиновался. Целоваться Серёжа не любил. Ничего не чувствовал от этого, но с Олегом почему-то захотелось. Когда Серёжа между делом притянул его лицо к своему и поцеловал, Олег просто растерялся и пару секунд смотрел ему в глаза. Да ладно, такого красивого мальчика и не целовали никогда? Ведь были же, должны были быть какие-то девы и юноши, с которыми Олег имел близость. Или настоящей близости никогда не было, а были только проститутки и суровые армейские товарищи? Тогда всё понятно, этим людям не до поцелуев. Серёжа заметил, что у Олега под ухом осталось не смытое пятнышко крови. Проглядел или специально оставил? Если второе, то какой же он хитрый подлец. Серёжа грязную кровь сцеловывать побрезговал и вместо этого сильнее впился в губы Олега, куснул, спровоцировав удивлённый вздох, и слизнул выступившую алую каплю. Потом Олег долго растягивал его — по оттопыренным пижамным штанам Волкова Серёжа видел, что времени на подготовку не нужно жалеть. Он наставлял Олега, слегка смущённо приказывал добавить ещё палец или помедлить, стонами пытался скрыть, насколько ему было непривычно, почти хуёво от Олеговой близости, молчаливости и сосредоточенности, до дрожи, до пелены слёз в глазах. Когда Серёжино пыхтение стало совсем уж нетерпеливым, Олег наконец-то приподнял его ноги, согнутые в коленях, и вошёл — медленно, ни в коем случае не желая вызвать неудовольствие босса. Они смотрели друг другу в глаза, и это ощущалось чудовищно. «Нужно было раком», — подумали оба. У молчаливого Олега вдруг развязался язык, и между толчками он сообщил: — Знаешь, я приглядывался к тебе иногда. Ну, в детдоме. И думал, может, подойти, поговорить. Но ты казался каким-то высокомерным, я подумал, нахер я тебе нужен. Тебе вроде как и одному нормально было. Разумовский усмехнулся, и в его глазах заново собрались слёзы — уже не от перевозбуждения. «Нормально» ему было? Он не хотел бы этого слышать, думать о том, сколько времени уже упущено, сколько радостей жизни он безнадёжно проебал. Будто все радости жизни и заключались в Олеге Волкове. Он глядел на Олега и вдруг понял, что ненавидит его. Не самый подходящий момент для осознания, когда член Олега входил в него, наращивая темп. Где ты был все эти годы? Почему так долго? Почему ты там и тогда не подошёл ко мне и не спас, Иисусе? И почему этого не сделал я? Там и тогда, когда это было нужно. — Не… на… ви… жу… — едва слышно пропыхтел Разумовский. — Мм? — Быстрее, говорю. Если бы они появились в жизнях друг друга раньше, Олег был бы его первым. И тогда Серёжа под ним бы извивался, зажимался, краснел от стыда, а не под каким-то случайным парнишей, на которого было, собственно, плевать, он был нужен только чтобы избавиться от девственности, от которой в заднице у Серёжи-второкурсника уж больно свербело. — Я не обращал на тебя особого внимания, — наконец сказал Серёжа. Это была правда. — В школьные годы у меня были другие вкусы. Я в Никитина был влюблён. — В того психованного? Который тебе в нос заехал? — Олег на пару секунд остановился и улыбнулся. — Знаешь, он сторчался через год после выпуска, — добавил он с долей удовлетворения: я-то какой молодец, я не сторчался, всего лишь профессионально убиваю людей. Серёжу не тронула эта новость. Помер и помер. Значит, и хорошо, что никаких отношений с Никитиным у него не получилось, иначе наркоманили бы вместе. Руки Разумовского со спины Олега скользнули на его зад, движения Волкова стали резче. Стало тяжело дышать, Серёжа периодически отворачивался и стонал. Олег же был на удивление тихим, как крадущийся враг. Хоть бы раз простонал что-нибудь. Он трудился над Разумовским уже долго, трудился добросовестно, послушно выполнял все команды, и всё же Серёжа чувствовал, что чего-то не хватает. «Чего-то». Того же, чего не хватало со всеми, кто был до Олега. Старого доброго ультранасилия. — Блять, я… прости, я забыл предупредить тебя кое о чём, — пробормотал Серёжа. — Мм… можно слегка порезать тебя лезвием? Олег остановился. Он явно успел забыть, с кем имеет дело. — В смысле? — Просто пару царапин оставлю. — Разумовский закусил губу и ласково провёл пальцами по его плечу. Он сомневался, что Олег разрешит. Чтобы такое разрешить, надо человеку доверять, а Олег вряд ли доверяет ему, знает ведь, сколько в его голове тараканов. Кто даст гарантию, что «пара царапин» не превратится в смертельный разрез по горлу, от уха до уха? К его удивлению, Олег долго не раздумывал и согласился. — Если без этого никак, то давай. — В его глазах сверкнуло любопытство. «У богатых свои причуды…» — Я потерплю. Он хотел спросить, где лезвие, но Серёжа уже потянулся к тумбочке. Оно лежало там же, где и смазка, Олег просто его не заметил, боже правый. Без каких-либо церемоний Серёжа сорвал упаковку одноразового лезвия и полоснул по груди Олега. Тот не издал ни звука. Несколько секунд они оба смотрели, как из неглубокой царапины сочатся маленькие капли. — Не больно? — поинтересовался Серёжа. — Нет, — мотнул головой Олег. Это был вызов. «Наконец-то», — торжествовал Разумовский. Наконец-то в его руках оказалась жертва, из которой выбить стоны и крики боли не так-то просто. Серёжа схватил его за плечи и перевернул, так, чтобы быть сверху. «Не дай бог лизать начнёт…» — не успел Олег довести до конца свою мысль, язык Разумовского широко и мокро прошёлся по царапине. Олег зашипел — от неожиданности, боли он действительно не почувствовал. — Ты… со всеми это делаешь? — спросил он. Серёжа кивнул. — Со всеми, кто соглашается. Обычно я куда кровожаднее. Тебя жалею ещё, не хочется шкуру портить. Породистый волчара. Как бы ни было жалко, Серёжа провёл лезвием по груди ещё раз, и ещё, и ещё, горизонтально и вертикально, вычерчивая клетки, будто для игры в крестики-нолики. Олег ничего не говорил, только глядел на Серёжу, растрёпанного и сосредоточенного. Точно ребёнок, увлечённый игрой. Безумный ребёнок. У маленького Серёжи столько любви, столько ласки было в ладошках. Кому-то она могла и достаться, да никто не принял. Он не донёс, расплескал. К двадцати пяти годам он точно определился, что руки его годятся только для двух вещей: клацать по клавишам компьютера и кого-то мучить. Вот и Олег должен был пасть его жертвой. А всё могло бы быть по-другому… К чёрту. Серёжа сморгнул влагу с глаз. — Тебе точно нормально? — спросил он. Такой разгорячённый, такой поглощённый, кажется, что вот-вот потеряет самоконтроль. — Я остановлюсь, если тебе это не нравится… Олег заверил, что всё в порядке. Он не был уверен, что ему приятно, но было странно, жутковато и любопытно. Что-то ведь действительно было завораживающее в этой красной жидкости, которой Разумовский любовался. У Серёжи не получалось добиться от Олега сладеньких стонов, даже когда он стал сильнее налегать на лезвие — Олег лишь зажмурился. Но когда Разумовский бросил лезвие на тумбочку и принялся вылизывать и выцеловывать окровавленную грудь, Олег вдруг захрипел. И когда красные горячие губы добрались до его шеи, он дёрнулся и застонал. Попался. На порезы ему было плевать, но поцелуев он вытерпеть не мог. Серёжа напирал, кусал напряжённую шею и зацеловывал укусы, присасывался к коже с бешеной тягой, надеясь, что засосы останутся ярко-лиловые, как следы от побоев. Хватался пальцами за плечи и ключицы Олега. Тот тихо скулил, откинув голову и прикрыв глаза. Его пальцы больно сжали рёбра Серёжи. Серёже только того и надо было. Он не раз представлял это: их тела друг на друге, их сбитое дыхание и стоны, член Олега в себе, его пальцы повсюду, и главное — грубость, резкость движений, и много крови. Разумовского заебали и мазохисты-омежки, что вились вокруг него и кончали уже при виде ножа в его руке, и тупоголовые амбалы, что занимали должность телохранителя до Олега. Волков выгодно отличался от них всех. Разумовский насаживался на член Олега, вцепившись в его плечи, и думал, насколько невежливо будет кончить на накачанный живот Волкова, а ещё думал, что в следующий раз обязательно трахнет его, и заставит не тихо стонать, а орать в голос, да и парой порезов он уже не отделается.