Недолюбленные

Разумовского больше всего завораживает именно то мгновение, которое отделяет жизнь от смерти. Как нажать на выключатель — и свет потух. Двоичная система: единичка и нолик, жизнь и смерть, всё предельно чётко. Каждый раз, убивая, он по-детски удивляется: только что был человек, а теперь мокрое место. С Олегом сложнее. Как ни крути, он в двоичный код не укладывается. Разумовский испытывает к нему что-то такое, чего раньше ни к кому не чувствовал, и действительно дорожит им. И теперь даже подвергать Олега опасностям стало как-то неудобно, и при виде бинтов на его конечностях сердце ухает неприятно. Ко всем своим предыдущим партнёрам Серёжа испытывал такую ненависть, что мечтал их убить. Особенно того, самого первого. А Олега даже и не хочется убивать. Раз за разом Серёжа заставляет Олега переживать то, что французы называют «la petite mort», маленькой смертью. Разумовский заметил, что за мгновение до оргазма Олег всегда делает глубокий вдох и замирает. Жизнь на мгновение застывает в нём, и если в этот момент ещё и кровоточат его раны, то это просто идеально. Серёжа довольствуется этим. Впрочем, у Серёжи теперь редко возникает желание резать своего любовника. Ему теперь достаточно страха, который он видит в глазах Олега, когда подносит к его коже нож. Раньше никакого страха не было. Вместо того чтобы привыкнуть к Серёжиным кинкам, Олег наоборот стал к ним настороженнее относиться. Олег выглядит встревоженным в последнее время. Серёже должно быть плевать на это, но почему-то ему не плевать. Он корит себя за то, что привязался к наёмнику. Зачем затащил его в свою спальню, зачем влюбился? Он всё равно любить по-нормальному не умеет. Он ведёт себя как мразь с Олегом: молчит и продолжает им пользоваться. Тот лишних вопросов не задаёт и может только догадываться, что у Серёжи на уме. Серёжа делает вид, что не понимает, чего Олег от него хочет. Олег хочет любви и ласки — господи, и где он этого нахватался. Поначалу Серёжа думал, что у Олега представлений о ласке и нежности не больше, чем у Квазимодо из романа Гюго. «У кого?» — устало переспросил Олег, когда Серёжа провёл заумную параллель между своим любовником и звонарём, который всю жизнь был всеми отвергнут и гоним, а крохи заботы от священника принимал как манну небесную. Разумовский объяснил ему. «Понятно». Олегу было лестно, что Серёжа вообще что-то о нём думает, как-то его воспринимает. Но потом Серёжа увидел, что Олег как раз о нежности знает куда больше него. Он и целует Серёжу как-то по-особенному, аккуратно, да и в постели не способен на грубость, как оказалось. А уж как Олег любит обниматься, у Разумовского просто сжимается сердце от этого. Напряжение нарастает, они как будто бы больше не подходят друг другу. Серёжа сам же во всём виноват. Растормошил Волкова, изменил его, извратил, а сам остался прежним. Олег — огромная ходячая дыра, которую не заполнить. Его нужно любить во всех смыслах и во всю мощь, он ненасытен, то, что ему недодали в детстве, он будет пытаться найти до конца дней своих. Окружающим это не видно за его панцирем. Серёжа это всё знает потому, что сам точно такой же. Может, если приложить одну чёрную дыру к другой, они залечат друг друга и получится бесконечность? Нет, Серёг. Получится многолетний абьюз в лучшем случае. Когда-то Серёжа читал и любил художественную литературу. Потом перестал, запретил её себе, но перед этим успел провести много ночей за чтением гейских романов. Доставать их было крайне сложно в те времена, когда он не имел доступа к интернету, но они того стоили. Серёжу разматывало до слёз от книг, в которых молодые парни осознавали свою ориентацию и впервые открывали для себя радости интимной близости. Он хотел так же — чтобы нежно, чтобы трогательно до трясучки. Потом всё как-то наперекосяк пошло. Первый же его парень разрушил его зефирные представления о любовных ласках. Оказалось, что реальные парни это не те глубокие личности и преданные влюблённые, о которых он читал, а просто люди, порой грубоватые, порой лишённые эмпатии напрочь. Серёжа принял правила игры, подумав, что, видимо, так и надо. Иллюзии оставлены в прошлом, от «розовых соплей» Разумовского теперь тошнит, гейские романы Трифонова, которые он растроганно оплакивал в юношестве, давно уже отданы в макулатуру. Разумовский не владеет искусством ласки, не умеет говорить на языке невесомых прикосновений и проявлений заботы в повседневных делах, попросту не умеет, не понимает, что это такое; внутри него набухает пустота, когда Олег обнимает его. Разумовский ведёт себя как мразь. Один раз он поступает совершенно по-скотски. В тот вечер они расположились на диване в гостиной. Серёже, в общем-то, всё равно, в какой комнате и на какой поверхности иметь Олега. Когда он видит, что Олег близок к своей «маленькой смерти», он берёт нож и приставляет к его горлу. Олег успевает заметить, что нож приставлен острой стороной лезвия, да и на коже это чувствуется. Олег резко вдыхает, закрывает глаза и почти не шевелится. Серёжа знает, что ему пиздец как хорошо и страшно. И чего он боится? Знает же, что Серёжа вреда ему не причинит. Или?.. Левая рука Разумовского продолжает надрачивать Олегу, а правая, с ножом, совершает трюк. Серёжа поворачивает лезвие тупой стороной, — Олег этого не видит, просто не может видеть, — и в следующую секунду нож резко бьёт по горлу. Олег распахивает глаза и кричит. Гортанный вопль ужаса, боли, удовольствия — Серёжа не совсем понимает, понимает лишь, что сотворил что-то непоправимое. Олег чувствует, что из разрезанной артерии фонтаном хлещет кровь, он всплёскивает руками. Смотрит на Серёжу дикими глазами и ничего не может ему сказать. Обжигающий холод металла, который он чувствовал секунду назад, сменился жаром красной жижи, заливающей шею. Олег наконец дотягивается рукой до горла и… ничего. Там ничего нет. Кровь кипит там, где ей и положено быть, в нетронутых артериях. Лезвие не оставило на горле ни следа. Всё это длилось несколько секунд. За это время Олег успел, во-первых, кончить, во-вторых, поверить в то, что он мёртв, однозначно, обеими ногами в гробу. — Ты… — Олег не понимает и задыхается. Серёжа бросается ему на грудь и бормочет: — Тише. Тише. Это была тупая сторона ножа, понял?.. Он не ожидал, что так будет. Просто не подумал. Не ожидал, что в пылу страсти Волков реально не сможет отличить укус острого лезвия от удара безобидной обратной стороной ножа. Олег приходит в себя и неуверенно смеётся. Глупо это было. Он реально поверил, что Серёженька решил его убить. Глупо. — Прости. — Серёжа покрывает его лицо поцелуями. — Это… это какая-то твоя субличность вылезла? — Доброта Олега не имеет границ — он сразу подсказывает Разумовскому оправдание. Серёжа качает головой: — Не знаю. Наверное. — От такого ответа обоим спокойнее. Они договариваются, что всё в порядке, но в противовес этому вскоре почти перестают контактировать. Всё возвращается к началу: работа-работа-работа, ничего личного. Олег ночует в каком-то другом месте и вообще приходит в Башню редко. Чувство вины размывает Серёже кости. Одиночество оказывается чем-то невыносимым, особенно когда слабая часть его личности, которой запретили себя проявлять, находит себе выход насильственным путём через ночные истерики, и рядом не оказывается верного телохранителя, в плечо которого можно было бы уткнуться заплаканной мордочкой. Спустя несколько месяцев оба не выдерживают. «Олег, давай сходим вместе куда-нибудь. Давай поговорим. Олег, ну я же скучаю». И они идут в ресторан и говорят. И Серёжа сильно пьянеет от вина. И впервые говорит с такой откровенностью, о которой Олег всегда мечтал. — Мы два чёрта из одной и той же табакерки, просто смотрим в разные стороны, — бормочет Серёжа, когда они уже дома. Он наваливается на Олега на диване в гостиной и сосредоточенно хмурится. — Ты по натуре своей спасатель, ты в курсе? — Нет. — А это так. Ты хоть и убил конечно дохуя людей, но меня-то ты любишь спасать, да ты бы и весь мир спас, если бы чувствовал, что способен на это. Ты жалеешь меня, утешаешь… Ты заботишься обо мне, и тебе самому что-то с этого перепадает… Гладишь меня по голове и тебе мерещится, что гладят тебя. Дурачок… А я тиран. Мне хорошо, когда меня ненавидят, и я в ответ всех ненавижу. Мне так привычно. Мне так хорошо. Блять, это же надо было нам встретиться… я терроризирую спасателя, а он и рад… Олег думает. — Это же и не случайность. Мы не случайно встретились, ты не случайно именно меня нанял. Ты меня выбрал. Потому что я был твоим знакомым. Разумовский кивает. — Я заебался от всех этих людей. Никто меня не понимал. Я нанял тебя, как будто… как будто с тобой было бы проще, чем с другими. Ну, знаешь. Ты такой же, как я. Урод недолюбленный. Эмоции завладевают Серёжей, он расклеивается. Он бывает очень болтливым, причём любит попиздеть о самом себе и в то же время боль от этого испытывает страшную, будто ворошит гнойные раны. Олег отвлекает его разговорами о чём-то постороннем. И Олег старательно обходит стороной одну тему, на которой зациклен в последнее время. Смерть. Смерть его очень беспокоит.

***

Тело ощущается как тюрьма. Олега это неприятно удивляет. Причин для беспокойства вроде и нет, а беспокойство всё равно есть. От тревоги потряхивает, в грудной клетке тесно. Олег знает, что так ощущается страх за свою шкуру. Что-то подобное он испытывал в горячих точках. Теперь он испытывает это каждый раз, когда входит в Башню. Ему снятся кошмары об остро наточенных ножах и кровавых реках. Он часто ловит себя на странной мысли. Ему хочется сказать Разумовскому: «Не убивай меня». Другой голос в его голове отвечает: «Совсем рехнулся?». Может быть. Просто ощущения такие, будто в помещение забросили гранату, и все давно уже разбежались, и он один остался, дурень, посреди пустой комнаты, ждёт когда рванёт. Просто пустота огромной Башни наводит на мысль о том, что от Разумовского все здравомыслящие люди держатся подальше не без оснований. Просто проснувшись один раз в своей комнате и чувствуя всё тот же мёртвый груз страха в груди, Олег самого себя уже не узнаёт, нихера уже не понимает и лишь знает, что должен спасаться. Бежать от врага или вести с ним переговоры?

***

«Я не хотел бы умирать, но…» — начинает Олег, вдруг прерывая безмятежное молчание. Они сидят за столом на кухне, вечером, под светом лампы. За окнами Башни темно, идёт снег. А в кухне тепло и уютно. Запах кофе, выпитого Разумовским пару минут назад, испарился, сменившись запахом медикаментов. Серёжа заканчивает перебинтовывать руку Олега: тот сцепился с представителем закона накануне, схлопотал порез и серьёзный ушиб. — Мм? — Разумовский поднимает на него слегка удивлённый взгляд, завязывая узелок бинта. Олег явно обдумывал это долго и говорит через силу. — Я не хотел бы умирать, — проговаривает он, — но если… когда ты захочешь меня убить, сделай это так, чтобы я ничего не знал. Чтобы я не мучился. Мне будет слишком херово, если я пойму, что я тебе больше не нужен. Серёжа смотрит на него ошарашенно. Два вопроса: С чего он взял, что я могу его убить? И с каких пор его пугает смерть? Волков отводит глаза, чуя, что сказал что-то не то. Конечно, теперь он жизнью дорожит, теперь у него есть Серёжа — человек, который принёс в его жизнь смысл и который сам может эту жизнь отнять. — Я же люблю… — язык даёт осечку, Серёжа не может договорить. Он не знает, что делать, гладит Олега по руке, в глаза пытается заглянуть. Волков мрачно ждёт. И Разумовский долго, вкрадчиво шепчет ему, что любит его и не собирается убивать. Долго, чтобы он точно проникся и понял. Олег обязательно должен его понять, потому что иначе просто уйдёт, а это именно то, чего Разумовский с самого начала боялся. Он говорит о любви и даёт обещания, да только беда в том, что Птица всегда сидит тут же, рядом, и она точно слышала всё, что сказал Олег, и она обязательно захочет сделать всё наоборот. Чтобы он всё понимал и смерти смотрел в лицо. После очередного «я люблю тебя» Олег вспыхивает: — Это, по-твоему, любовь? — Он разводит руками, имея в виду и все свои шрамы, и свежее ранение. — Я думал, тебе нравится… — Серёжа расстраивается. Что, выходит, он и в этой истории мразь, даже в собственной постели? — Нравилось, — успокаивает Олег. — Точнее, я никогда не был против. Но теперь… Что теперь? Ему же всегда нравился огонь в глазах Серёжи, когда тот брал в руки острые предметы и терзал его. Ему нравилась боль. Нравились кровоподтёки, порезы и да, даже пощёчины. Но потом что-то изменилось. Он стал слишком живым, более чувствительным, быть может, и вдруг подумал о том, что хотел совсем не этого, когда соглашался на отношения с Серёжей. — Это всё из-за того раза? — спрашивает Разумовский. Олег кивает. Из-за того раза, когда Разумовский ёбнул его ножом по горлу без предупреждения, и Олег был уверен, что без пяти минут мёртв, потому что на разгорячённой коже тупая сторона ножа ощущалась как острая. Разумовский потом такую вину чувствовал, такой взвинченный ходил, что Олегу пришлось из себя выдавить: «Забей, это вообще ничего не значит. Было и было, успокойся только, и в следующий раз предупреждай». Разумовский долго думает. Значит, это всё-таки ранило Олега сильнее, чем они оба думали. Ой, кто бы мог подумать, Серёж, оказывается людям не нравится, когда их пытаются убить. Олег теперь уже не доверяет ему, Серёжа своими руками сломал его доверие. Глупо, глупо было думать, что Олег такой непробиваемый, каким хочет казаться. — Я отъебусь от тебя, — тихо говорит Серёжа. В его устах это звучит как самое трогательное признание в любви. — Больше не буду тебя мучить. Что ж ты раньше не сказал?.. Олег пожимает плечами. Не сказал, потому что Серёже вроде только это и нужно было — кровавая ебля. А что кроме этого он, Олег Волков, ещё мог предложить гениальному Сергею Разумовскому? На, искушённый миллиардер с перверсиями, бери мяса кусок, жри, жги, режь, мясу не больно, я всегда самого себя растил на убой, я солдатом был, для своей родины пушечным мясом был, и для тебя буду, только делай вид, что любишь, гладь пёсика по холке время от времени. И теперь Серёжа обещает прекратить это. И что? Нездоровые наклонности магическим образом покинут его? Серёжины демоны не могут просто вылететь в окно и оставить их обоих в покое. Олег знает, что это так не работает. Он молчит, не желая облекать своё несчастье в слова. Ему правда нравилось быть игрушкой в руках Разумовского. Вот только стало горько оттого, что он не мог быть чем-то ещё. Они смотрят друг на друга. Серёжа глядит будто сквозь Олега и уже не в первый раз вспоминает, как однажды увидел чернявого мальчика, что сидел на подоконнике в детдоме, невозмутимо болтал ногами и прятал в рукав окровавленную ладонь, поцарапанную обо что-то. Они знакомы так давно, но Разумовский как будто первый раз в жизни по-настоящему видит Олега и понимает, что после его ухода всё то, что держалось много лет на соплях, просто рассыпется. Преданность Олега впервые поражает его так сильно и трогает что-то в глубине. Другой давно бы уже ушёл, сдал бы его в полицию или ещё что-то странное выкинул бы от обиды или усталости. А Олег сидит здесь и чего-то хочет от него, чего-то ждёт. Они молчат. Разумовский растерян и всё ещё держит руку Олега, которую только что бережно перебинтовал. Картина трогательная и отдающая древностью, как античная ваза с Ахиллом и Патроклом. Разумовский заглядывает Олегу в глаза заискивающе. «Ну, посмотри, я же способен на что-то созидательное? Я же умею не только разрушать?». — Я… я действительно устал, — говорит Олег. — Я думал о том, чтобы уволиться. В глазах Серёжи мольба: дай мне шанс. — Пожалуйста, дай мне шанс, — проговаривает Разумовский почти шёпотом. Олег пожимает плечами, усмехается и откликается ответной просьбой: — Пожалуйста, стань нормальным. Хотя бы для меня одного. Не знаю, каким образом, но попытайся… Превратись в такого человека, которого можно любить и не бояться за свою жизнь. Серёжа кривит губы в улыбке. — Я попытаюсь, Олеж. Он подносит перебинтованную руку к губам и легонько целует костяшки. «Ничего не получится, но я попытаюсь». То, о чём просит Олег, едва ли выполнимо. Как можно просить чудовищного клоуна снять маску, если под ней живое уродливое мясо, которое ещё и болит? Серёже страшно, но Олег вроде бы смотрит на него без злобы, и почему-то верит его словам, и наверное ради него стоит стараться, и кажется, что от его тёплого взгляда Серёжа наконец-то чувствует не пустоту и раздражение, а что-то другое. В конце концов, Олег всегда искал своё место в мире. Его холодное тело через боль нашло свои очертания, и из глубин пробилась просьба: хватит боли, достаточно. В конце концов, Разумовский честно пытался различить любовь и насилие. За его садизмом всегда стояло желание любить. Нежность и жестокость каким-то образом были на двух сторонах одной медали. Всё хорошее, что было в Серёже когда-то давно, умерло за ненадобностью, никем не востребованное, по крайней мере, в это он сам верил, в этом он себя убеждал. Может, что-то живое в нём ещё осталось, погребённое под напускной грубостью, под психопатской жестокостью и бесчувственностью, которую сам в себе и взрастил? В конечном счёте, если в какой-то момент доброе-светлое-вечное извратилось до уродства, может быть, может произойти и обратное, и стремление причинять боль обернётся тем, чем и было изначально — стремлением любить.