Недолюбленные

«Кажется, я вырыл себе могилу», — думает Олег, когда постепенно понимает шаткость своего положения. Он живёт в башне Разумовского, иногда спит в его спальне, работает с ним, но всё ещё не понимает, что это за человек. Издалека — герой, желающий лучшего для своей страны. Вблизи всё не так однозначно. Вблизи видны все шероховатости. Он и раненный на голову фанатик, и перверт, и маньяк. Если ты такой сердобольный, Серёж, чего людей так хладнокровно убиваешь? А после того, как убиваешь с улыбкой, почему ночью бежишь со слезами на глазах к своему телохранителю и бормочешь, что раскаиваешься? Что ты такое, Сергей Разумовский? Олег не то чтобы хочет копаться в сложносоставных мотивах и субличностях, наоборот, ему хочется определённости: в какую коробочку Серёжу уложить в своей голове, «зло» или «добро»? Впрочем, если так ставить вопрос, Олег и самого себя не сможет определить в такую коробочку. Запутается. Он лишь делает то, что ему приказывают. Так получается, что Разумовский приказывает ему совершать преступления во имя благой цели. Добро это или зло — вопрос веры. Можно было бы и не забивать голову такими вопросами, работы много, нужно следить за кем-то, регулярно приходится пиздить кого-то, помогать чумному Серёже очищать город от скверны, то есть умерщвлять неугодных, подчищать место преступления, исправлять его ошибки. И всё же, выдаются свободные минуты и часы, и кроме них двоих в Башне крайне редко появляется кто-то посторонний, и иногда тишина и пустота хайтековых комнат наводят Олега на размышления. Он думает, что, может, что-то не так понял, не вчитался в условия договора, но он влюбился, хотя его никто не просил. Когда Серёжа с усмешкой предлагал ему роль «любовника», Олег не уточнил, что под этим имелось в виду. Он не знает, любит ли его Разумовский в ответ, это невозможно знать, потому что по большей части Серёжа держится отстранённо, а романтические признания выплёвывает сквозь зубы в кровожадном экстазе, и Олег не верит ему до конца. «Я люблю тебя», — говорит Серёжа, только что оставивший ему длинный порез на руке. Ну вот как так можно? Чего ты пиздишь, ты меня даже толком не знаешь, ты не меня любишь, а мои мышцы и шею и руки и татуировки и то какой я удобный молчун. Серёже точно нравится его присутствие и то как он выполняет свою работу, это единственное, о чём можно сказать с определённостью. Серёже нравится, когда Олег приходит слегка побитым с очередного задания. Главное — слегка. В поломанных костях и ножах в печени приятного мало, и от серьёзных травм Волкова судьба бережёт, а вот ссадинки, синяки, царапины от ножей, что чудом полоснули по мясу вскользь, а не вонзились как следует, — это милое дело. Серёже нравится и усугублять его раны, разводить края порезов пальцами. Но так же нравится и залечивать их. Нравится ухаживать за ранами Олега, накладывать бинты. Когда Олег ходит по дому со своими шрамами и свежими ранами, Разумовского дико заводит идея о том, чтобы ночью сорвать эти бинты к чёрту и заново обнажить исстрадавшуюся плоть. Олег давно ко всему привык. Олег его любит. Не уверен, что это взаимно, но предпочитает забить на это. Словам Серёжи всё равно грош цена, и остаётся только верно служить ему, взамен получая какие угодно материальные блага и шикарный секс. И чувство нужности, что жизненно необходимо Волкову. Серёжа со своими припадками иногда бывает таким сладким принцем, такой дамой в беде, которую нужно срочно спасать, успокаивать, водичку приносить и таблетки. Олег всё это делает по зову сердца, а не по какому-то контракту. Сам сделал из Серёжи своего драгоценного пациента, сам же и прикипел к нему намертво. Его раздражало раньше, что Серёжа сравнивал его с собакой; теперь не раздражает. Точнее и не опишешь его любовь к Серому — пёсья верность. Он не знает, кто они друг другу, и не спрашивает. Завести об этом разговор — значит «выяснять отношения», а Олег считает, что это ниже его достоинства. Лучше просто молчать. Пусть всё будет так. Пусть Разумовский продолжает выражать свои чувства — чем бы они ни были — своими извращёнными способами. Ему нравится душить, резать и жечь. И резать ножом одежду. И к стене прижимать. И отвешивать пощёчины, особенно когда Олег под ним. Конечно, он делает это не всегда. Если бы эта клоунада была ежедневной, если бы Серёжа постоянно домогался его со своими сраными кинками, Олег бы устал и сбежал от него. Но Разумовский знает меру и старается не затрахать Олежу до одури. Странно, что это его вообще волнует. Мог бы вместо Олега найти другую жертву, как всегда и делал раньше. Это ободряет Волкова. «Он мной дорожит». «Не хочет трахать и полосовать ножом кого-то другого — только меня хочет». Боль и насилие Олег будто и не замечает вовсе, фильтрует их, обращая внимание на крупицы нежности, которые Серёжа роняет в процессе. Олег любит не порезы и удары, а поцелуи, которые за ними следуют.

***

Разумовский нагружает Олега работой всё меньше, предпочитает иметь его где-то поблизости, в своём распоряжении, а не отсылать на задания. Больше советуется с ним. Обещает обзавестись командой наёмников и поставить Олега во главе этого чумного сквада. Олег эти обещания с удовольствием глотает. Сидеть в Башне и отдавать указания своим хлопцам? Звучит как курорт. Впрочем, нужно ещё подумать, от кого опасности больше исходит — от тех, с кем Олег пиздится по приказам Разумовского, или от него самого. Эта мысль проносится у Олега, когда Разумовский просит его прийти к нему в спальню ближе к полуночи. Намерения его вполне понятны. Олег охотно приходит и даёт молчаливое согласие на всё, что бы ни было у Серёжи в планах. — Иди сюда. Серёжа опрокидывает его на кровать и наваливается сверху. Хватает ремень на брюках Олега, расстёгивает, через секунду уже перебирается руками под его футболку, ногтями проводит по рёбрам, будто пересчитывая. Движения резкие, Разумовский настроен воинственно, и Олег знает: в последнее время ему опять снятся кошмары. Ему опять плохо. Разумовский не хочет быть с ним и в горе, и в радости, по большей части Олег нужен ему только в горе. Когда ему плохо, когда его гложет совесть, он ищет успокоения в компании Олега. Это не означает, что Серёжа будет искать убежища в нежности, в объятиях и ласковых словах на ушко, чтобы успокоиться в этом комфорте. Нет. Комфорт для Серёжи — вспарывать Олегу кожу. Отличный антистресс. Разумовский стягивает с него одежду. Олег сам снимает футболку. Серёжа мимоходом целует его — вот и старые шрамы на груди почти не видны… — и тянется к тумбочке. Олег знает, что сейчас его выебут. Его интересует, будет ли перед этим что-то ещё. В руках Серёжи оказывается ватный диск, смоченный спиртом. Ясно. — Я порежу на пальцах и бёдрах, хорошо? — спрашивает Разумовский шёпотом. Олегу всё хорошо. Хорошо, что Разумовский воспитанный мальчик и всё ещё спрашивает разрешения, хотя давно мог забить на это. Волков хочет этой пытки и ненавидит её одновременно. От приятной прохлады ватного диска хочется увернуться, от блеска лезвия хочется подушкой закрыть глаза. Разумовский будет осторожен. Он вынужден быть осторожным. Если бы можно было, Серёжа разворотил бы ему грудную клетку и спрятался в ней от своих кошмаров. Если бы можно было, Олег сам бы с радостью предложил ему это. Живи в моём сердце ещё и буквально, там тебя никто не найдёт. Если жизнь стала невыносима в твоём больном теле, залезай в моё, надень, как шкуру, оно почти пуленепробиваемое. Остро наточенный нож оказывается в руках Разумовского и проходит в опасной близости от лица Олега. Он косится на то, как тупая сторона лезвия начинает свой путь от ключицы и скользит по груди, рёбрам, животу. А потом Серёжа хватает его за колени, чуть разводит их, и принимается резать бедро. На бедре остаются неглубокие порезы. Олег дышит глубоко и прерывисто. Это не страх и не боль, а какая-то извращённая тревога-удовольствие. Олег врёт себе, когда говорит, что ножи и лезвия не приносят ему удовольствия. Приносят, но оно странное. Оно мучительное. Он чувствует, что подвергает себя этим извращениям для кого-то другого. Не для себя. Не для Серёжи. Для кого тогда? Вся его сознательная жизнь — попытка доказать кому-то свою силу, выносливость. Мне не больно. Видишь, мир, мне не больно! Видите, «друзья» детдомовских времён, сгинувшие в прошлом, я не тот хилый подросток, я монстр на службе у чудовища. Эти кровавые сессии — спектакль для демонов, что сидят в черепной коробке у Олега Волкова, улюлюкают и матерятся. Олег решается задать вопрос, который давно его интересует: — Слушай, эта твоя птица, про которую ты говорил… она сейчас здесь, в этой комнате? Кажется, Серёжа на секунду бросает взгляд куда-то в сторону. — Она всегда была здесь. А что? — Ничего. Конечно, она всегда здесь. Олег не единственный, у кого голова полна демонов. Разумовский продолжает резать. Мысль «а вдруг что-то пойдёт не так?» периодически возникает и только сильнее возбуждает. Ничто не должно пойти «не так», Разумовский знает что делает, режет только на передней стороне бёдер, знает, где пролегают артерии и обходит их стороной. И всё же мысли о кровавой бане и летальном исходе будоражат их обоих. Серёжа слизывает кровь с порезов — не может отказать себе в таком удовольствии. «Ну и мразь же ты», — думает Олег, потому что читал где-то в интернете, что раны вылизывать опасно, можно заразу какую-то занести, да и вообще дезинфекцию Серёжа проводит недостаточно тщательно, и вообще-то раны нужно сразу обрабатывать… А потом Олег вздрагивает от неожиданно нежных поцелуев во внутреннюю сторону бедра. Разумовский довольно улыбается, впивается в его бёдра ногтями и целует ещё, ближе и ближе к паху. Олег смотрит на него, и Разумовский со своим милым, испачканным кровью лицом выглядит умопомрачительно рядом с членом Волкова. Любой нормальный, приличный, адекватный человек просто взял бы в рот и отсосал как следует. Но у Разумовского своя логика и планы другие. Он тянется к ладоням Олега, меняет нож на лезвие. Берёт безымянный палец его левой руки в мёртвую хватку, как медсестра, намеренная выжимать из сопротивляющегося ребёнка кровь для анализов. Только у этой медсестры чрезвычайно жёсткий подход к делу и склонность к садизму. — Ты знаешь, что в твоих интересах стенать и выть, — говорит Разумовский. — Прекрасно знаю. Они это уже пробовали. У Олега подушечки пальцев чувствительные. Десять ахиллесовых пяточек на теле железного воина. Он мог стерпеть порезы на груди, животе, бёдрах, икрах, но когда Серёжа резал его пальцы, в уголках глаз у Олега неизменно собирались слёзы. Вот и теперь это происходит, лезвие проходится по пальцу на глубине миллиметра или меньше, а Олег скулит. Ему больно, и тем не менее возбуждение от этого только сильнее накатывает. Разумовскому и самому не терпится засадить ему, но он продолжает свою пытку, распаляется ещё сильнее от Олеговых мучений, и полосует ладонь, и фаланги пальцев, и совсем близко к зеленеющей на запястье вене. Наконец он отпускает истерзанную руку. Капли крови стекают по кончикам пальцев. Она засохнет под ногтями, придётся вымывать потом. — Серый, я не могу больше… — Олег нетерпеливо ёрзает, тянется к своему члену неповреждённой рукой. Разумовский резво останавливает его движение, берёт его окровавленную руку и опускает на член, смыкает кольцом вокруг ствола и заставляет сделать несколько движений. «Блять…» — только и может выдохнуть Олег. Мокро, горячо от крови. Хорошо скользит. — Какой же ты всё-таки… — бормочет Серёжа, и Олег ожидает комплимента, но вместо этого Разумовский добавляет: — Порезать бы тебя всего-всего… Олег и сам думает: как жаль, что Серёжа не может изрезать его как следует. Чтобы до кровавых фонтанов, чтобы до криков, чтобы чувствовать настоящую боль, а не щекотку кошачьих царапок. Нельзя. Ведь тогда Волков в лучшем случае потеряет работоспособность и не сможет выполнять свои функции телохранителя и наёмного убийцы. А в худшем — просто умрёт. Умрёт. Волнует ли это Разумовского? Возможно, в своём воображении он дорисовывает смерть Олега в момент пика. Дорисовывает лезвие, впившееся в сонную артерию, когда изливается в него. Пальцы Серёжи подбираются к Олеговой заднице, но Олег останавливает: — Ты даже не поцелуешь меня сначала? Он притягивает к себе лицо Серёжи, стискивает его грудную клетку руками, прижимая к себе, и они долго целуются. Олегу без этого нельзя. Без этого он не расслабится. Разумовский про это знает, но приходится постоянно напоминать. Олег предпочитает растягивать себя сам, заранее, но в этот раз Серёжа берёт дело в свои руки. Разводит ноги Олега в стороны, берёт смазку, вводит несколько пальцев, один за другим, пока Олег, к его удовольствию, тихо стонет, кусает губы, сверлит глазами потолок. Очевидно, Серёжа обожает видеть его таким. Раскрасневшимся, мечущимся, загнанным. Суровый наёмный убийца превращается в хнычущую лужу под воздействием Серёжиных пальцев. — Давай уже. — Олег рывком переворачивается на живот и нетерпеливо выгибается. Серёжа «даёт». Начинает максимально медленно, несмотря на то, что не терпится сорваться, выдрать Олега до слёз и негнущихся ног. Он знает, каково это, когда с тобой обращаются, как с неодушевлённым предметом, и делает всё, чтобы Олег не почувствовал себя так. Знает, что ему всё ещё немного непривычно в роли нижнего, гладит везде-везде и сладенько шепчет: «Расслабься». С наслаждением выслушивает его тяжёлое дыхание. Позволяет привыкнуть, постепенно входит глубже. «Тебя жалею ещё» — вспоминает Олег. Если бы не жалел, точно уже вспорол бы брюхо ножом и… лучше даже не говорить, что сделал бы с образовавшимся отверстием. — Сильнее… — стоит только прошептать, и Разумовский с готовностью ускоряется. Он думает о том, как Олег захрипел бы, если бы на нём был ошейник и Серёжа потянул бы за цепь, заставляя выгибаться сильнее. К сожалению, Волков не пожелал носить ошейники, что немного странно для человека, выстроившего свой имидж на принадлежности к семейству псовых. Впрочем, рано или поздно он и без каких-либо ошейников и захрипит и завоет. Он слабеет и обмякает, и Серёжа подминает его под себя. Только так, втрахивая Олега в матрас, Разумовский наконец-то добивается и криков, и гортанных стонов, и «Серёж, п о ж а л у й с т а». Олег знает, что Серёжу ничто так не возбуждает, как его вопли. Разумовский долго его дрессировал, заставлял не сдерживаться и бесстыдно стонать. Поначалу Олег имитировал, раз уж Разумовскому это было так важно. Чего стонать и орать, если не больно? Но потом сам вошёл во вкус. Оказалось, что всю жизнь он этого и хотел: чтобы кто-то позволил ему что-то чувствовать. Ему же с детства вбивали, что он должен молчать и корчить из себя бесчувственную скалу. И вот появился человек, с которым можно — нет, даже нужно — быть не волком, а овечкой, быть жертвой, быть уязвимым и израненным, во всю глотку заявлять о том, что да, блять, я наконец-то что-то чувствую, мне наконец-то больно и/или хорошо. Разумовский стал первым в его жизни человеком, который разрешил ему боль, слёзы и слабость. И Олег с удивлением отмечает, что по вине Серёжи стал чувствительнее — и кожей, и всем телом, и душой, и боль от порезов он ощущает, кажется, чётче, чем когда-либо, и наслаждение от члена Разумовского в себе тоже. Разумовский результатами своей дрессуры доволен. От того, какие звуки издаёт Олег, крышу сносит на отлично. И от его рук, оплетённых татуировками и буро-красными царапинами, и от того, как его пальцы комкают простыни. И от того, какой он узкий и горячий и- — Хороший, — шёпотом рычит Серёжа ему на ухо. — Хороший мальчик. Красивый, горячий, и… мой. Скупая похвала. Олег ей с удовольствием вторит: «Твой, твой». И хочется, чтобы Серёжа ещё глубже вошёл, хотя куда уже глубже, и хочется чтобы ещё что-нибудь ласковое сказал. «Я превратился во что-то другое», — проскальзывает неясная мысль. Ещё год назад Олег ни за что никому не позволил бы так по-хозяйски обращаться с собой. Бесчувственный воин так легко преобразился в беспамятно влюблённую тряпку. Это волшебное превращение или деградация? Сознание сужается, и в эти минуты Олегу абсолютно плевать, кто он такой и кем он стал, любят его или только пользуются им. Лишь бы только Разумовский не прекращал вбиваться в него, лишь бы быстрее уже кончить. Очерёдность их оргазмов никогда не имела особого значения. В этот раз Олег кончает первым, после чего Разумовский, продолжая ласкать его, ещё с минуту вбивается в размякшее тело. По тому, как Серёжа стонет и постепенно замедляется, Олег понимает, что он тоже «финишировал», и ждёт финального поцелуя в макушку. Вместо этого получает, конечно, собственнический укус на шее, болезненный и долгий. На пару мгновений Разумовский придавливает его к кровати всем своим весом. Тяжело дышит. Потом выходит и отстраняется от него, чтобы лечь рядом. Олег недовольно сопит и притягивает его обратно к себе, чтобы сжать в объятиях. Он всегда делает это. После секса всегда хватает своего любимого и обнимает сильно-сильно. Первое время это сбивало Разумовского с толку — обычно его любовники старались как можно скорее свалить в душ или ещё куда подальше. А Олег всегда остаётся, и Серёжа, на самом деле, ему за это благодарен. Олег целует его шею и веснушчатые плечи, и Разумовский устало улыбается. Из-за горячего тела, стискивающего в объятиях, его накрывает приятное головокружение и посещает неприятная колючая мысль: «Это слишком». Это слишком. Слишком нежно. Мучительно ласково, неправильно. Какая-то часть Серёжи абсолютно счастлива, а другой части хочется бежать от этого тепла и благодарных поцелуев. — Может, тебе стоило бы переключиться на кого-то другого, — осторожно шутит Олег. — Прирезать кого-нибудь, и… любить меня в этой кровавой луже. — У наших врагов кровь грязная, негодная, — мурлычет Разумовский. — Твоя мне нравится больше. Погоди, а ты что, уже устал от меня?.. — Нет-нет, — Олег поспешно мотает головой. — Конечно, нет… Серёжа мельком оглядывает его ноги, посечённые новыми порезами и старыми шрамами. По искалеченности этого красивого тела можно восстановить всю биографию его обладателя, и Серёжа замечает: — Ты провёл со мной всего год… я оставил тебе больше шрамов, чем кто-либо другой. Олег это знает и откликается: — Боюсь представить, во что я превращусь к старости из-за тебя. Серёжа чмокает его за ухом и улыбается: — Ты не доживёшь до старости. Олег зеркалит его ласковую улыбку и ещё крепче обнимает, а потом понимает, что этот ублюдок только что сказал. В сердце будто иголку воткнули. Олег хмурится пару секунд, гонит от себя любые мысли. Он тискает Серёжу, пока тот не сопротивляется. Сейчас не время размышлять о чём-то плохом, Олегу слишком хорошо, когда они просто лежат вот так, когда Разумовский позволяет ему быть своей большой ложечкой, так что он закрывает глаза и тонет в тепле. «Ты не доживёшь до старости». Волков стремится эти слова поскорее забыть, укол в сердце забыть, а в ту ночь почему-то очень плохо спит.