Ночью и утром

Через пыльное окно, бесконечно завешенное материалами их текущих дел, неспеша рассеиваются первые лучи солнца. Путаются в резных перекладинах, бьются о жирные отпечатки ладоней на стекле. Открой глаза и взгляни — повсюду пылится строительный мусор; сусальным золотом на рыхлой кирпичной перегородке блестит конденсат, путаясь в так и не выведенной плесени. Чёрная, конечно. Но от пули на их работе умереть гораздо проще. Высотой по пояс, прямо напротив окна, мертвый остов стены, а на нём — пара перчаток и кисти, измазанные в тёмно-синий. Пижон московский, завсегдатай Икеи и преданный фанат Старбакса Пётр Хазин изволил разводить ремонт на новом месте. И, завалявшейся на даче у Прокопенко кувалдой, сделал из ничем до этого счастливого момента не мешавшей Игорю стены с зубьями кирпичей почти приличную островную столешницу. Или вроде того. Теперь с неё скатывается бутылка. Громкое «дзынь!» раздаётся в утренней тишине комнаты, и бутылки, блестящие влажностью стаканы, два отбитых горлышка — все они, словно чьей-то неловкой рукой сбитые, приходят в движение. Падают, одна за одной, наводняя осколками пол — звенят, звенят, звенят в питерском утре, пока последняя не докатывается до разложенного дивана. Игорь просыпается первым, резко и захлебнувшись вдохом — едва осознавая собственные руки, стиснутые в кулаки, и пока он тревожно пробегает взглядом по квартире, ничего не находя… Грохается последняя тарелка, единственная из оставшихся привезенных Хазиным из столицы. Или кружка — всего две недели назад Петя самолично громил громовский сервиз об пол в приступе ярости от того, что суд вынес условный и оправдательный приговор двум любителям приторговывать наркотой в клубах — скорее, даже профессионалам. С громким стоном он трёт глаза, мучительно надеясь, что это не новый подвесной шкаф обрушился до кучи — и обрывает себя так же резко, замолкая. Пётр Юрьевич Хазин спит. Ему не мешает ни лезущая в глаза, отросшая в бесконечных расследованиях чёлка, ни холодное сентябрьское солнце, ни грохот посуды — две ночи на кофе и вере в закон обеспечили ему беспробудный сон до самого вечера. Гром глядит на него почти с благоговением, и порой даже дух захватывает от того, насколько он великолепен. В ярости, в болезненной радости и дотошности до каждой детали — и крепком сне, крадущем с его лица загнанное выражение и въевшееся недоверие. Тихий и раздражающий будильник не успевает начать звенеть — его отключают твёрдой рукой, щурясь в поисках кнопки, и в комнате становится чертовски тихо. Петя… Спит на боку, жадно вцепляясь в любой источник тепла, который он сможет заморозить до смерти за ночь. Даже Игорю под утро становится холодно с ним спать, но он никогда не отпускает. На предплечьях Хазина синяки, от одного взгляда на которые у Грома в груди поднимается что-то горячее и злое; на шее следы… темнее. Фиолетовые — и на них у него рефлекторно встаёт. Игорь качает головой. Простыни — тоже хазиновские — из московской Икеи, и оттого мягкие, как руки Юльки, но в квартире Грома вовсе не чёрные, потому что постиранные со всеми другими собственными простынями Грома. Белыми. Так вот, они — сбились бесполезным комком где-то в бесконечной длине Петиных ног и свисают на пол, пачкаясь вытекающим из бутылки вином. Игорь задумчиво хмыкает. Второй раз его к стирке не допустят — стопудово — но это ли не те самые компромиссы, на которые он ни с кем не мог пойти. До Пети. Может у них и нет колец на пальцах, но зато след Петиных зубов красуется на Игоревом запястье, и Хазин трёт его уверенной рукой и новит каждую вторую ночь. Ровное дыхание Хазина не оставляет ни шанса ночным кошмарам. Лучше таблеток и чего угодно в этом мире — лучше целого мира, который простирается за окном. Питер открывается ониксом, золотом и теми янтарно-желтыми камнями, их искрящимся чарующим сиянием, которые спрятаны в левом кармане его кожанки, в простой серебряной оправе, в абсолютно точно мужском кольце. Спустя ещё несколько минут он нехотя садится. Поправляет сползшие спортивки, вновь обещая себе купить новые, размером меньше и не доводить Петьку до полной ревизии его гардероба. Или отдать ему зарплатную карточку, что бы тот поназаказывал одежды с интернета, как умеет. Ночью Питер не так…романтичен. Он оглядывается на Хазина, замечая и неловко подвернутую к рёбрам руку — точно ушибленным, — и наливающиеся тут и там синяки, и подвальную черноту под глазницами. Ночная смена вместе с ночью едва ли закончилась, но в участке уже растет гора отчетов разной степени устности и подробности о происшествиях ночной смены, полная зевков и неловких «не спал… отвлекся». А если повезёт — ещё и трупов, наркотиков, ограблений, с концами пропавших холодильников, снова наркотиков и бесконечных семейных разборок пополам с жалобами на шум. Гром — с тихим вздохом, едва шевельнувшись — снова смотрит на сморщенный хазиновский нос и синяки по шее, лениво катая в голове мысль о том, что тот, кто хочет спать — будет спать. И окончательно просыпается. Нехотя поднимается с кровати, отмечая медленно напитывающиеся красным простыни. Подходит к ним и поднимает бутылку, вертя её в руках — мусорку он вынес ещё вчера, а для нового пакета стоило сходить за этим самым пакетом в магазин. Чешет затылок, и отросшие кудри мажут по руке непривычной длиной. Бутылку он ставит на стол — критически осмотрев оставшуюся жидкость и решив, что та достаточно не пустая. Снова вздыхает. Оглядывается на разложенный диван, не складывавшийся с момента переезда Пети, трёт припухшие со сна глаза. Тянется и ведёт плечами до хруста, следом вскидывая руки, но тут же хватая ими сваливающиеся с плоского живота пижамные штаны. Он раздраженно крякает, подтягивая их, и с личной обидой глядит на заметки так и не закрытого Хазиным дела — кажется, придя среди ночи, он пробормотал что-то о рейде в четверг. А теперь морщится, пытаясь найти немного тепла в откинутых Игорем простынях — путаясь в них, как в рыболовных сетях, скрутившись на потертом кожаном диване. Неограниченной серии «Прощай, шейный позвонок!». Он подходит к холодильнику, наклоняясь к низкой ручке — и открыв, с благодарной нежностью оборачивается на Хазина. На верхней полке красуется что-то из такого же бесконечно московского Вкусвилла, с чем-то на завтрак, и точно такой же пакет полкой ниже — оставленный там Петей для самого себя. Потому что графики у них совпадали чаще, чем вкусовые предпочтения, и общими в последних были только пельмени, сделанные у Прокопенко, и шарлотки. Игорь легко вытягивает пакет из тут же наполовину опустевшего холодильника, мысленно отмечая прибавившиеся десять минут — каждое утро у него было давно рассчитано по минутам, и отвалившаяся надобность жарить яичницу… Контейнер с чем-то смутно омлетно-яичным перекочёвывает в микроволновку, предусмотрительно приоткрытую с ночи. Всё это занимает у Грома едва ли три минуты, и раз уж он знал, сколько времени у него займет бритье, а сколько — одевание… Он ставит кофе. Не хазинский Старбакс, конечно, но подаренная Юлькой турка со своей задачей гнать чернильную жижу, поднимающую даже мертвецов, справлялась на отлично. Или это делали кофейные зёрна какого-то особого помола, однажды оказавшиеся перемолотыми в так же появившейся кофемолке. Прежде чем взяться за бритву, склонившись над раковиной, он зажигает газ на плите и пристально следит за огнём краем глаза — не раз и не два старая плита подло отключала поджиг, заполняя кухню газом. Он начинает одеваться в семь пятьдесят. Оглянувшись на уличный термометр, морщится от сентябрьской холодности рам, впивающихся в руки неистребимыми зазубринами облезающей краски — его плечи крепко обнимает одна из водолазок, теперь ставших его, но поверх неё он набрасывает старую кожанку, забытую на спинке стула. Хлопает по карманам. Сгребает со стола бумажник и мелочь, туда же забрасывая хазинскую карту лояльности — за кофе тот сегодня точно не пойдёт, а Игорю не будет сложно захватить по дороге домой стаканчик латте. Табельное он оставляет в сейфе — из сейфа его посеять сложнее, да и некого в Питере пистолетом пугать. Проводит пальцами по ремням кобуры, смутно думая о том, как кожаные ремни будут смотреться на Пете… Закуривает сигарету. Оглядывается на диван. Думает о подтяжках для рубашек на Пете, обвивающих его бёдра и тянущихся к ремню. Думает о Пете. Выпускает сигаретный дым в сторону. Из закипевшей турки сливает в раковину кофейную пробку и заливает всё остальное в кружку. Кофе выглядит… как кофе. Чёрный, и стоящий потраченного времени. Кружка со сколом — нет. Весь их ремонт начался с того, что Петя сунул свой едва ли прямой нос во все его шкафы и подверг резкой критике всю битую, сколотую и потёртую посуду, напирая на негигиеничность и общую мерзкость. И подаренная кем-то из коллег в рамках новогоднего обмена подарками кружка… Такой, наверное, и была. Игорь вздыхает. Перекладывает удостоверение из неудобного кармана пальто в верхний карман кожанки, обжигает горло и гортань долгим глотком дымящегося кофе, и, оставив пустую кружку на тумбе, начинает рабочий день.