По законам мирного времени

Кажется, это была первая прогулка Ремуса по Лондону после переезда. За те без малого восемь месяцев, как они с Дорой уехали из Кардиффа, он так и не успел еще толком исследовать окрестности. Осенью было просто не до того, зимой — мешали погода и ранние сумерки, в марте у Ремуса случился приступ аппендицита и он почти на две недели загремел в больницу. И вот нынче, ранним апрельским вечером, он вышел из дверей служебного хода, взглянул на высокое безоблачное небо, глубоко вдохнул и твердым шагом направился в сторону противоположную автобусной остановки. Заблудиться Ремус не боялся, в портфеле у него имелась пешеходная туристическая карта. Она была тщательно изучена и даже имела на себе несколько пометок в виде восклицательных знаков, которые означали близлежащие места запланированные к обязательному посещению. Ремус помнил их наизусть, поскольку каждую наносил сам, сидя в гостиной за круглым столом их с Дорой приятной маленькой квартирки. Именно поэтому, на секунду остановившись и закрыв глаза, он детально вспомнил маршрут от музея до Диагон-аллеи, где, по утверждению составителя карты, находился старейший в районе букинистический магазин «Флориш и Блоттс». «Начну оттуда, — рассудил Ремус и двинулся в путь, — пусть это будет своего рода путешествие во времени. Сначала старейший букинистический магазин, а в следующий раз можно будет сходить с Дорой в итальянское кафе-джелатерию». Их привезли на аэродром около семи утра; они выгрузились — сосредоточенные, молчаливые, по самые глаза обвешанные обмундированием. Пока рассаживались по самолётам, всем казалось, что уже через час будет произведен взлет, потом по отмашке они высыпятся над запланированной точкой выброски, а там — разбежка, короткая фортификация и начнется бой. Но время шло, а самолеты все не взлетали. На поле то тут, то там слышались гневные крики и мат — все были напряжены, то и дело вспыхивали ссоры. Взревывания моторов армейских грузовиков, металлический лязг и скрип, какие-то тяжелые глухие удары, от которых, казалось, вздрагивала земля; к концу второго часа ожидания всех стало охватывать тоскливое беспокойство, на смену перегорающей решимости подступала утомительная скука. Было душно, хотелось пить. Кое-кто принялся украдкой высовывать голову из люка, отпуская едкие комментарии в адрес командования, один за другим ребята стали болтать о том, о сем, слышался чей-то негромкий смех, потянуло табачным дымом... Рядом с Ремусом оказался Флориан Фортескью, он сидел, закрыв глаза и вытянув ноги до середины кабины. «Будет здорово, если нас высадят где-нибудь в Италии! А что? Там ведь тоже идут бои? — говорил он. — Я родился в Лондоне, но, знаешь, мой отец итальянец. В детстве я даже бывал у него на родине, в Позитано. Ничего не помню из этой поездки, хотя мне тогда было девять лет. А в Лондоне у отца своя джелатерия — это итальянское кафе-мороженое. Джелатио — мороженое, понял? Когда началась война и бомбежки — кафе пришлось закрыть. Но когда мы победим, откроем его снова. Мое любимое — фисташковое, пробовал когда-нибудь? Зеленого цвета шарики в хрустящем вафельном рожке, вкуснота! Будешь после войны в Лондоне — заходи, угощу тебя бесплатно!». Ремус почти не слышал его — вчера впервые за полтора месяца доставили почту и из письма отца он узнал, что во время очередной бомбежки погибла мама. Это случилось три недели назад. Увольнительную Ремусу, конечно, не дали бы — военнослужащие, участвовавшие в этой сверхсекретной операции должны были оставаться изолированными на базе. Поэтому Ремус перемолчал свое горе в одиночестве. Только вечером, перед самым отбоем, он вышел из казармы и закурил. Из здания госпиталя вышла рыжая радистка Лили; увидев Ремуса, она подошла к нему, спросила огня, закурила и сердито выпустила вверх сизую струю дыма. Ремус знал, что радистка была русской еврейкой, настоящее ее имя было Наталья, но здесь все почему-то называли ее Лили. Рассказывали, что еще недавно она была двойным агентом, но сейчас британская контрразведка за что-то отстранила ее от игры и поместила на эту секретную базу. — Плохие новости? — спросила она безо всяких предисловий. У Ремуса от неожиданного вопроса в точку глаза наполнились слезами. Он не смог ответить — в горле возник болезненный ком — только кивнул и глубоко затянулся. — Понимаю, — тихо сказала Лили-Наталья. — Родители? — Мама, — еле выдавил Ремус, не выдержал и шмыгнул носом. Лили кивнула. — Чей-то любимый сын убил чью-то любимую маму… У Ремуса мороз прошел по коже. Он понял, что не найдется с ответом, лишь внимательно посмотрел в рыжее веснушчатое лицо девушки — оно было непроницаемым. Холодным. Пустым. Не женским. — Как звали твою маму? — Хоуп. Миссис Хоуп Люпин. — А тебя как зовут? — Ремус Люпин. — Хорошо. — кивнула Лили. — Только что, Ремус Люпин, я узнала, что беременна. Если рожу девочку — назову ее Хоуп, договорились? Ремус улыбнулся. — Поздравляю! Отличная новость! Лили иронично хмыкнула, качнула головой и снова судорожно затянулась сигаретой. — А если мальчика? — спросил Ремус, чтобы как-то смягчить момент. — А если мальчика… — Лили задумалась. — Не знаю. Я подумаю. Наверное, просто найду имя на букву Х. [1] — Спасибо, — сказал Ремус и протянул Лили ладонь для рукопожатия. — Передайте отцу ребенка мои поздравления. Это, вероятно, будет самый счастливый момент в его жизни. Лили коротко кивнула, пожала протянутую ей руку и быстрым шагом пошла прочь. На ходу она отбросила окурок в сторону и тот полетел, осыпаясь в сумерках яркими красными искрами. «От лица командного состава дивизии и от себя лично я выражаю рядовому Ремусу Джону Люпину глубочайшие соболезнования в связи с гибелью матери, — сказал на утреннем построении перед самой отправкой капитан Поттер. — Пусть враг не думает, что эта смерть прошла для нас незамеченной! Солдаты! В первом же бою отомстим за кровь и слезы наших отцов и матерей, наших сестер и братьев, наших дочерей и сыновей! Бей фашистов! Не дай распространиться по миру нацистской чуме!». Близость к цели стала очевидна, когда суета широких центральных улиц сменилась неторопливостью идущих навстречу горожан. Здесь никто уже не натыкался поминутно друг на друга, витрины магазинов стали заметно меньших размеров, но зато и разглядеть в них теперь было возможно абсолютно все. Редко проезжающие автомобили не мчались как сумасшедшие и не сигналили по поводу и без, а степенно катились, трясясь по булыжной мостовой; все чаще стали появляться выставленные на улицу торговые прилавки и столики для посетителей. Наконец Ремус увидел тусклые, некогда несомненно золоченые буквы: «Флориш и Блоттс». — Почем рыба? — услышал он позади себя женский голос. — Четыре шиллинга шесть пенсов за штуку. Ремус ошарашенно обернулся. — А чего так дорого? — сварливо спросила женщина. — Дык, не сезон, мэм! — ответил ей капитан Блэк. — Берите, гля, какие! Час назад еще плавали. Женщина внимательно пригляделась к рыбе в корзине, потом махнула рукой и пошла дальше. А Ремус настолько оторопел, что не мог двинуться с места. Он уставился на живого и невредимого капитана, который теперь зачем-то изображал из себя парня из рабочего квартала. Сама по себе эта ситуация была настолько невообразимой, что потрясенный Ремус забыл куда шел. — У него тоже шрамы на лице, смотри какие, — раздался детский голос и возле Блэка возник мальчик лет пяти-шести. У него на лбу действительно был шрам в виде молнии, как на фашистской эмблеме СС. Появление мальчика очень кстати вывело Ремуса из оцепенения. Он очнулся и машинально прикрыл розоватые шрамы, идущие через все лицо от внешнего уголка левого глаза до правого уха. Блэк коротко взглянул на Ремуса. — Извиняюсь, сэр! Нельзя так говорить, Гарри! Простите пацаненка, сэр! Эт' он по глупости, мал еще! — Ничего, все в порядке, — улыбнулся Ремус и немного наклонился к мальчику. — На войне рядом со мной разорвался снаряд. Думаю, мне еще повезло, всего-то шрамы, согласен? — А моего папу убили из пулемета, — сурово произнес маленький Гарри. Ремус посмотрел на Блэка в некотором замешательстве. — Это сын моего брата, — с готовностью пояснил тот, — он погиб при Арденнах. А мать его пропала без вести, вот я и решил усыновить мальца... Блэк с теплотой посмотрел на Гарри и улыбнулся. — Теперь мы — два хороших человека — живем вместе, — подытожил Гарри с самым серьезным видом. — Да, главное в жизни — встретить хорошего человека. — Ремус рассмеялся. Часы на площади пробили восемь. Блэк коротко глянул на них и вздохнул, как показалось Ремусу, разочарованно. — Хотите купить рыбу, сэр? — спросил вдруг капитан. — Чесслово, не пожалеете! — Вообще-то мне нужно в букинистический… — начал Ремус нерешительно. — Живые угри, сэр, — многозначительно произнес Блэк и выхватил из корзины скользкую рыбину. — Четыре шиллинга и шесть пенсов. Заберете всех — отдам за четыре и два. Ремус полез в карман пальто за бумажником. — Сколько вам? — заторопился Сириус, понимая, что сделка состоялась. — Одного, — до жалованья оставалось полторы недели, и они с Дорой условились протянуть на остатках, чтобы отложить еще немного денег. — Почем угри? — Раздался вдруг голос из остановившегося неподалеку, явно трофейного, Мерседеса. — Четыре шиллинга шесть пенсов, — с готовностью отозвался Блэк и одобрительно кивнул головой. — Отличная машина, сэр, сразу видно достойного джентльмена! — Сколько их там у тебя? — Вот этот господин берет одного, остается еще три. — Я забираю всех! — заносчиво заявил Ремус, не отводя напряженного взгляда от содержимого бумажника. Он неожиданно ощутил острейший приступ отвращения к этому снобу в автомобиле, и забавней всего было то, что виной неприязни был явный интерес и нескрываемое восхищение в голосе Блэка. Потертое пальто, дерматиновый портфель и пустой бумажник — Ремус по всем статьям уступал роскошному господину в Мерседесе, и его широкий жест выглядел, скорее, жалким. Он скрипнул зубами, чувствуя, как грудь стальным кольцом стягивает знакомый спазм. Это, безусловно, был первый признак, за которым, обычно, следует приступ удушья… Ремус судорожно вздохнул и ослабил галстук. Блэк глянул на него с веселым недоумением и вновь обернулся к автомобилисту. — Простите, сэр, оказывается, этот джентльмен забирает всех! Поздновато приехали! — Очень жаль, — оглядывая Ремуса с головы до ног, протянул роскошный владелец Мерседеса. — Приеду завтра, надеюсь, будут еще? — Не сомневайтесь, сэр! — Блэк подмигнул. — Мы этим делом завсегда здесь промышляем, порядок знаем! — Тогда до завтра. Мерседес отъехал, обдав Ремуса клубом едкого дыма. — Вы в порядке, сэр? — спросил Блэк, вглядываясь в лицо Ремуса. — С вас восемнадцать шиллингов. И держите этих прохвостов крепче, а то выскользнут. Ремус отчаянно боролся с приступом. Таблетка уже начала действовать, спазм прекратился, но голова все еще кружилась и в ушах стоял оглушительный звон. — Могу я вам чем-нибудь помочь, сэр? — с тревогой переспросил Блэк. — Вы сказали, что скинете по четыре пенса со штуки, если я заберу всех, — срывающимся голосом произнес Ремус и слабо улыбнулся. — О, черт! Ну конечно! — Блэк мгновенно отсчитал сдачу, оставшиеся деньги сунул в карман, подхватил в одну руку корзину, на другую усадил Гарри, сказал: «Спасибо, сэр», и пошел куда-то в сторону темного переулка. «Он меня, конечно, не узнал, — с горечью подумал Ремус, глядя ему вслед. — Да и как тут?.. Шрамы. И седина. Семь лет назад ничего этого, конечно, не было. Неужели же прошло семь лет?». Им выдали новое обмундирование и полностью укомплектованный личный носимый боезапас. «Самые крутые игрушки, которые у меня когда-либо были! — восхищенно признался Питер Петтигрю. — Вот бы сфотографироваться, отправить карточку домой, чтобы мамаша показала соседям, какой я герой, и те бы от зависти полопались!». Ребята, стоящие рядом, одобрительно хохотнули, Ремус тоже улыбнулся. Его забавлял этот веселый парень из второй роты. Но их командира — капитана Сириуса Блэка — похоже, нет; он презрительно фыркнул: «Героем солдата делает не одежда, рядовой Петтигрю, а его храбрость и самоотверженность. Жаль, что ваша «мамаша» не объяснила вам таких простых вещей». Питер смутился. Ремус, почему-то, тоже. Ему очень нравился капитан Блэк, впрочем, он всем нравился: молодой, благородного происхождения, он был невероятно красив, может, немного высокомерен, но Ремус списывал это на присущее любому представителю высшего сословия обостренное чувство собственного достоинства, которое, однако, никак не мешало капитану Блэку относиться ко всем окружающим с одинаково ровным вниманием. «Бросьте, капитан Блэк, рядовой Петтигрю, конечно, пошутил, — миролюбиво заступился капитан Поттер. — Вы уже получили план высадки? Нет? Тогда пойдемте вместе, мне тоже нужно к бригадиру». Питер посмотрел вслед капитану Поттеру с благоговением. «Если бы можно было сменить роту — я бы пошел служить под начало вашего капитана», — признался он. Ремус ободряюще похлопал Питера по плечу: «Ничего, мы им докажем, что наши родители в праве нами гордиться!». Ремус внимательно разглядывал свое лицо в зеркале прихожей. «Всего-то семь лет, — повторил он про себя. — А кажется, будто позади целая жизнь». — Здравствуйте, пожалуйста! Я его жду, а он, понимаете ли, стоит тут и прихорашивается, — Дора в притворном возмущении всплеснула руками. — А ты меня ждешь? — Конечно! Замерзла, камин не разжигаю, думаю, сначала поужинаем… А чем это так воняет? — Рыбой. Угрями, — Ремус нерешительно протянул Доре кулек. — Вот. — Ты что, купил их? — Да. И ты себе не представляешь при каких обстоятельствах! — И по чем же? — Ты не волнуйся, Дора, четыре шиллинга за штуку, но если бы ты знала у кого я их купил! — Сколько их тут? Полдюжины? — Дора озабоченно взвесила кулек в руках. — Нет, ну что ты! Четыре. Ремус почувствовал, что лучше бы ему сейчас провалиться на месте. — Шестнадцать шиллингов, боже мой! — Погоди же, Дора, это все мелочи! Главное, что купил я их у Сириуса Блэка, представляешь?! — воодушевленно попытался объясниться Ремус. — Это еще кто? Какой-то артист? — Нет, почему артист? — смутился Ремус. — Помнишь, я рассказывал тебе про капитана Блэка? — Ремус! Но ведь мы же решили! Ведь мы же хотели отложить эти деньги!.. — Дора, перестань! Заработаю еще! — Каждый бессмысленно истраченный пенни отдаляет нас от возможности стать родителями, — вздохнула Дора. — Порой мне кажется, что о ребенке мечтаю я одна. — Дора, прошу, не начинай снова, — поморщился Ремус. — Я тоже болезненно переношу всю эту ситуацию, но превращать свою жизнь в постоянную попытку зачатия… — Ты хотел сказать «пытку»? — горько усмехнулась Дора. — Пора бы начать называть вещи своими именами, Ремус, думаешь, я не вижу, что ты… Ремус не дал ей договорить, он крепко прижал ее к себе и поцеловал. Сначала Дора пыталась высвободиться из объятий, но с каждой секундой ее сопротивление становилось все слабее, а вскоре она сама обвила шею Ремуса руками. Тогда он взял кулек с угрями из рук Доры, переложил его на консольный столик у стены, а потом подхватил жену на руки и понес в спальню. Ремус любил Дору, а еще больше он был ей благодарен. Она появилась в его жизни в самый тяжелый момент, ее поддержка помогла ему справиться с глубочайшей депрессией, отголоски которой и по сей день проявлялись в виде мучительных приступов удушья. Единственной и чрезвычайно ощутимой проблемой в их отношениях было отсутствие детей. Дора страстно мечтала забеременеть, она посетила с десяток докторов, каждый из которых после детального исследования компетентно заявлял, что проблема, вероятно, кроется в супруге, потому что Дора была совершенно здорова и готова к материнству. Со всей присущей ей энергичностью Дора взялась за мужа. Ремуса едва ли не препарировали заживо, пытаясь выяснить, что же не так с его организмом, в конце концов все эксперты сошлись во мнении психологической природы происхождения проблемы и порекомендовали прежде всего излечить душу, которая впоследствии оздоровит до необходимой кондиции и тело. Дрова в камине уже перестали потрескивать и живое тепло волнами расходилось по комнате, Дора прилегла Ремусу на плечо. — Так ты, значит, встретил своего капитана? — Не моего, капитана второй роты, — Ремус чувствовал, что сон одолевает его. Он закрыл глаза. — И я его сразу узнал, а он меня нет. Он был такой… — Ремус скорчил важную физиономию. — А теперь, почему-то, торгует рыбой на Диагон-аллее. А еще ему пришлось усыновить сына своего погибшего брата. — Ох, Ремус… — Прости, Дора. На него было жалко смотреть, веришь? Каким он был и каким стал. Проклятая война! И, главное, он бы не принял от меня помощи, понимаешь? Он не из тех. Вот я и купил эту рыбу... — Я понимаю. Ремус? — М? — Таких как ты больше нет, — ласково прошептала Дора, чмокнула его в щеку и уютно устроилась рядом. — Спасибо, — улыбнулся Ремус. — Давай спать? [1] Лили не обманула Ремуса, имя Гарри (Harry) в английском языке начинается на ту же букву, что и имя Хоуп (Hope).