Излечит только голос твой

Хван устроился на полу, прямо возле кровати младшего. Удобный матрас, тёплое одеяло, мягкая подушка. Его сразу повалило в сон, но мысль о том, что сказал ему Сынмин все же не давала покоя. Он много ворочался, зевал, поднимался, заново укладывался, убирал одеяло, а потом снова натягивал его на ссебя.сделав тяжёлый вдох, а затем такой же выдох, Хёнджин повернулся в сторону младшего. Он лежал ровно так же, как и лёг двадцать минут назад. Хрупкая спина была раскрыта, как и левая нога, которая была закинута на его любимую мягкую игрушку. Левой рукой он так крепко прижимал к себе этого большого плюшевого лиса, как будто на нем схлопывалась вся вселенная. — Нини, ты спишь? — Хёнджин боялся, что потревожит сон младшего, но не удержался задать этот вопрос. Тишина в ответ. Хёнджин не мог оторвать взгляд от спящего друга, который почему-то в данный момент вызывал у него особый интерес. Такой маленький, хрупкий, и такой оченьоченьочень драгоценный, что хотелось схватить и держать, чтобы ни в коем случае не уронить и не разбить. Его тихое, едва слышное, дыхание ещё больше клонило в сон. Задержавшись в таком положении, полусидя и оперевшись локтями в кровать Чонина, Хван внезапно для самого себя бросил в тишину: — Я знаю, что могло тебя так сильно расстроить, — он осёкся. — Они развлечение, безделушки, куклы, бездушные предметы. Их слова не вызывают у меня никаких эмоций, как и их действия. Мне безразлична их судьба, их жизнь, их прошлое, настоящее и будущее. А Йени мне очень важен, я Йени очень люблю. И иногда мне самому кажется, что это даже больше, чем просто люблю. Хван оттолкнулся руками от кровати, и вновь накрылся одеялом. На это раз он быстро уснул, почти не ворочался и не зевал. Возможно, ему просто нужно было выговориться, косвенно извиниться, хотя бы словесно убедить Йени в том, что он действительно нужен ему. И не волнует, что Ян видел десятый сон. И как только Хван засопел, Чонин наконец смог расслабиться. Он приподнялся с кровати, откладывая игрушку немного в сторону, и резко схватил ее, чтобы она не провалилась на Хвана. Ян провел ладонью по своим щекам, в попытке стереть с них всю влагу, но удалить все следы своего рыдания он не смог. Смотря на Хенджина рядом с его кроватью хотелось плакать ещё больше. Кажется, он ведь так близко, так рядом, но на самом деле он очень далеко. Тянись ты к нему хоть полжизни, все равно никогда не дотронешься. — Нет, хён, это я тебя люблю. Именно поэтому и молчу. Если признаюсь, то потеряю тебя, — прошептал Ян. — Сладких тебе снов.

***

Гул колонок бил в уши, басы отдавались в груди. Воздух в квартире был плотный, насыщенный запахом алкоголя, сигаретного дыма и сладких духов. Где-то в углу громко смеялись девчонки, кто-то уже валялся на диване, кто-то на кухне спорил, наливая себе новые стаканы. Ян сидел на подоконнике, держал в руках пластиковый стакан с чем-то газированным и сладким, и делал вид, что слушает разговор Феликса с Чанбином. На самом деле он давно потерял нить — его взгляд то и дело искал одну единственную фигуру в толпе. Хёнджин. Он был, как всегда, в центре. Смеялся, размахивал руками, блестел улыбкой, будто специально для всех. К нему липли, тянулись, хотели хоть каплю его внимания. И он отдавал её щедро — то приобнимал кого-то за плечи, то кивал в такт музыке вместе с девушкой напротив, то принимал чей-то коктейль и благодарно улыбался. Ян чувствовал, как внутри всё сжимается. Не первый раз он видел Хвана таким. Но в этот раз было по-другому: потому что теперь он знал, что способен чувствовать. И именно эти чувства рвали его изнутри, как будто острыми когтями по живому. — Эй, Нини, ты вообще с нами? — толкнул его Феликс, расплескав немного газировки себе на штаны. — С вами, — натянуто усмехнулся тот и сделал вид, что возвращается в разговор. Но пальцы всё равно судорожно мяли стакан, а взгляд снова и снова натыкался на Хёнджина. Хван заметил это почти сразу. Словно почувствовал прожигающий взгляд. Их глаза встретились на секунду — и этого хватило. Улыбка враз оборвалась на губах Яна, а Хёнджин сделал то, чего тот не ожидал. Он наклонился ближе к девушке, которая что-то рассказывала ему на ухо, и почти шутливо провёл рукой по её волосам. Она засмеялась, ткнула его кулаком в плечо. Вокруг тут же раздался одобрительный гул компании. А Ян в этот момент не почувствовал ничего — только пустоту, такую звонкую и холодную, что захотелось выбросить себя из этого окна, на котором он сидел. Он спрыгнул на пол, поставил стакан на подоконник и направился в коридор. Хёнджин шагнул за ним. — Йени! — окликнул он, догнав у вешалки. — Что? — тот не обернулся, натягивая бомбер. — Ты чего уходишь? — Устал. Голос был ровный, холодный. Хёнджина это задело — он почти чувствовал, как острое лезвие этого равнодушия впивается под кожу. Он хотел пошутить, сгладить. Но вместо этого выдохнул, как будто со злости: — Не смотри так на меня. Я не твой. Никогда не был. Слова упали между ними, как камень в воду. В коридоре стало тихо, даже гул музыки казался далёким, будто за стенами. Ян застыл на секунду, рука всё ещё держала молнию бомбера. Потом он медленно повернул голову, посмотрел прямо в глаза Хёнджину. И улыбнулся — устало, чуть дрогнув губами. — А я и не претендовал. Он вышел, захлопнув за собой дверь. Хёнджин остался стоять в коридоре, прижавшись затылком к стене. Руки бессильно упали вдоль тела. Сердце билось быстро, сбивчиво, будто пыталось выбраться наружу. Он повторил мысленно свои же слова — и понял, что впервые в жизни хотел их забрать обратно. Но было поздно. Музыка снова ударила в уши, как только Хван вернулся в гостиную. Смех, крики, всплески голосов — всё сливалось в один гул. Но внутри него было пусто. Пусто и гулко. Он уже собирался снова взять чей-то стакан, будто это помогло бы спрятаться, но его резко перехватили за локоть. — Что ты ему сказал? — голос Сынмина был непривычно жёсткий. Хёнджин чуть повернул голову. В глазах Кима горел настоящий огонь — тот самый, который редко показывался наружу. Обычно Сынмин был тише всех, спокойный, уравновешенный. Но сейчас его сдержанность сгорела в одно мгновение. — О ком ты? — выдохнул Хван, стараясь отстраниться. — Не делай вид, — Сынмин сжал пальцы сильнее. — Йени. Он только что ушёл. Что ты наговорил ему? На секунду у Хвана мелькнуло желание просто уйти. Сказать что-нибудь в стиле «не твоё дело» и раствориться в толпе. Но вместо этого он нервно усмехнулся, будто защищаясь. — Ты думаешь, он ребёнок? Ничего с ним не случится. — Не смей, — Ким шагнул ближе. Его голос дрогнул, но стал ещё твёрже. — Ты знаешь, как он смотрит на тебя? Ты знаешь, что он ради тебя готов на всё? А ты… — А я что? — Хёнджин оборвал, выдёргивая руку. — Я не просил его смотреть. Я не просил любить. Эти слова были хуже пощёчины. И всё же пощёчина прозвучала сразу после. Сынмин ударил резко, не раздумывая. Щёку Хёнджина обожгло, голова дёрнулась в сторону. В комнате на секунду стихли голоса — все это увидели. — Ты всегда всё портишь, Хван, — выдохнул Сынмин, тяжело дыша. — Всегда. Чан в ту же секунду оказался рядом, оттолкнул Кима назад. Чанбин и Минхо встали между ними, Феликс схватил Сынмина за плечи. Гул голосов вернулся, но уже другой — встревоженный, испуганный. — Хватит! — Чан держал Сынмина обеими руками. — Успокойся! — Я спокоен! — выкрикнул тот, но дыхание его выдавало обратное. — Да что с вами двумя, чёрт возьми?! — Минхо бросил взгляд то на одного, то на другого. Хёнджин молчал. Он только провёл пальцами по щеке, где горело после удара. Слова, сказанные Сынмину, эхом возвращались к нему самому. *Я не просил любить.* Но ведь именно этого он и хотел. Чтоб любили. Чтоб любил он сам. Чтоб любил Йени. Он не выдержал и вышел. Никто не стал удерживать — только напряжённо смотрели вслед. На улице воздух был холоднее, резче. В ушах всё ещё гудела музыка сверху, но здесь было тихо. Почти безлюдно. Фонари тускло горели, освещая двор. Детская площадка казалась вымершей, только качели еле скрипели от ветра. Хёнджин подошёл к ним и сел. Железо было прохладным, почти ледяным. Он достал из кармана пачку сигарет, чиркнул зажигалкой. Оранжевый огонёк на секунду ослепил его, а затем потух, оставив лишь маленькую красную точку на кончике. Первая затяжка обожгла горло. Он закашлялся, но не остановился. Что ты делаешь, Хван Хёнджин? — спросил он себя. Он закрыл глаза и снова увидел взгляд Йени — тот самый, в коридоре. Улыбку, слишком взрослую для его мягкого лица, и голос, в котором не было ни капли привычной теплоты. — А я и не претендовал. Эти слова резали больнее, чем удар Сынмина. Хёнджин вдруг понял, что впервые боится. Боится, что потерял то, чего так отчаянно не хотел признавать. Он втянул дым, посмотрел в тёмное небо. Йени, маленький… ты и правда самый драгоценный. И именно тебя я толкаю дальше всех от себя. Качели тихо заскрипели, покачиваясь. А он сидел, один, с сигаретой в руке, и впервые за долгое время чувствовал, что не знает, как вернуться обратно. Набрав в телефоне номер тонсена, Хван нажал «позвонить». Долгие гудки, один за одним, и никакого ответа. Он совершил ещё пять попыток, каждый раз надеясь, что Ян возьмёт, сжалится, как всегда, но этого не произошло. Младший прощал всегда, всегда переступал через себя, через свои обиды, через свою гордость, и Хван этим чрезмерно злоупотреблял. Волнение наступило примерно на десятый раз, когда женский голос впервые сказал «абонент временно недоступен». Это значило что Хёнджина кинули в блок, чтобы он перестал надоедать своими звонками. Чего чего, а этого Хёнджин действительно не ожидал. — Хёнджин-а, — послышалось за спиной, и Хван с диким усилием обернулся. К нему стремительно приближалась Нэджин, обеспкоенным взглядом осматривая его. Она тянула руки к нему, а когда подошла совсем близко, опустила их ему на плечи, сильно сжимая кожу Хёнджина своими ладонями. — Чего? — безразлично произнёс он, ловя себя на мысли, что ему совсем не интересна причина, по которой Нэджин искала его. — Там все кричат и ругаются, — начала она, массажными движениями сдвигая руки к его спине. — Сынмин вышвырнул какую-то девчонку за дверь, и сказал ей, что она шлюха. Что это с ним? Хван вздохнул. — Ты меня зачем искала? — вновь спросил он, все же поднимая на неё свой уставший взгляд. Он смотрел на неё, а видел его. Видел испуганные глаза в полумраке комнаты, слышал шёпот: «Сладких тебе снов». И этот шёпот звучал сейчас громче любого крика. — Просто проверить, как ты, — голос Нэджин дрогнул, почувствовав ледяную стену. Её руки медленно опустились. — Ты выглядишь ужасно. И этот шум… эта драка… Все разругались из-за вас. Из-за тебя и Йени. Имя, как удар током. Хёнджин резко поднялся с качелей, отшатнувшись от неё. — Мне нужно идти. —Куда? — она попыталась схватить его за рукав, но он уклонился. — Хёнджин, погоди! Но он уже шёл. Не бежал, а именно шёл быстрым, решительным шагом, который не сулил ничего хорошего. Он не знал, куда идёт. Знало его тело. Ноги сами понесли его через двор, к выходу на улицу. Он не думал о том, что на нём только тонкая кофта, что телефон почти разряжен, что он оставил всех там, наверху, в клубке ссор и обид. Он думал только об одном. О том, что должен найти его. Сейчас. Сию секунду. Город встретил его потоками машин и неоновым светом, который резал глаза. Хёнджин остановился на тротуаре, пытаясь сориентироваться. Где он может быть? Домой он в таком состоянии вряд ли пошёл. Парк? Набережная? И тут его взгляд упал на узкий переулок напротив, ведущий к маленькому, почти игрушечному скверу, где они как-то прятались от внезапного дождя. Туда. Сердце подсказало туда. Он перебежал дорогу, едва не попав под колёса такси, и ринулся в аллею. Фонари здесь горели ещё тусклее, отбрасывая длинные, искажённые тени. И в конце одной из таких теней, на скамейке, под кроной старого клёна, сидел он. Ян. Он сидел, сгорбившись, обхватив колени руками, и смотрел куда-то в темноту перед собой. Казалось, он даже не дышит. Просто замер, как раненая птица. Хёнджин застыл в нескольких шагах. Вся ярость, всё отчаяние, что гнало его сюда, вдруг ушли, оставив лишь щемящую, до тошноты знакомую нежность. И дикий, животный страх. Страх сделать ещё один неверный шаг. — Йени, — его голос сорвался на шёпот. Он был хриплым, чужим. Ян вздрогнул, но не обернулся. Плечи его напряглись ещё сильнее. Хёнджин медленно, как к спящему зверю, подошёл ближе и опустился перед ним на колени. Асфальт был холодным и мокрым, но он не чувствовал ничего, кроме колотящегося висками сердца. — Йени, посмотри на меня. Тот медленно повернул голову. Его глаза были огромными, заплаканными и абсолютно пустыми. В них не было ни обиды, ни злости. Только усталость. Бесконечная, вселенская усталость. — Зачем ты пришёл? — голос Яна был безжизненным, плоским. — Иди назад. К ним. Там весело. — Я не хочу веселья. — Хёнджин попытался поймать его взгляд, но Ян снова уставился в темноту. — Я… Я не знаю, зачем я это сказал. В коридоре. Это была ложь. — Какая разница? — Ян горько усмехнулся, и этот звук разбил что-то внутри Хвана. — Это правда. Ты не мой. И никогда не будешь. Так зачем ты здесь? Хёнджин не находил слов. Все заранее приготовленные фразы, все оправдания рассыпались в прах перед этой пустотой в его глазах. Он протянул руку, чтобы коснуться его щеки, но Ян резко отстранился. — Не надо. Пожалуйста. И тогда Хёнджин сломался. Окончательно и бесповоротно. Он не мог больше терпеть эту дистанцию, эту холодную стену. Он схватил его за руки, сжал так сильно, что тому стало больно, но не отпустил. — Слушай меня, — его голос дрожал, срывался. — Я был слепым идиотом. Глухим самовлюблённым ублюдком, который не видел, что всё самое важное всё время было рядом. Эти люди там… они пыль. Они исчезнут, и я даже не вспомню их имён. Но ты… — он сделал мучительную паузу, пытаясь поймать воздух. — Если ты исчезнешь, я перестану дышать. Понимаешь? Я не буду знать, как дальше жить. Ян смотрел на него, и в его пустых глазах что-то дрогнуло. Словно луч света пробился сквозь толщу льда. — Ты не значит для меня «просто друг». Ты никогда им не был. Ты… — Хёнджин закрыл глаза, и слова вырвались сами, шёпотом, полным отчаяния и облегчения: — Ты мой дом, Йени. Единственный, который у меня есть. И я чуть не разрушил его своими же руками. Прости меня. Прости, что заставил тебя плакать. Прости за все эти ночи, когда ты ждал, а я делал вид, что не вижу. Я видел. Я всегда видел. Он умолк, прижав лоб к их сплетённым пальцам. Его плечи тряслись. Он не плакал, его просто выворачивало наизнанку от нахлынувшего чувства. И тогда он почувствовал лёгкое движение. Пальцы Яна медленно разжались и ответили на его пожатие. Сначала неуверенно, потом сильнее. Хёнджин поднял голову. Лёд в глазах младшего растаял, уступив место тихой, бездонной печали и чему-то такому хрупкому, что напоминало рассвет. — Я так испугался, — прошептал Ян, и его голос наконец приобрёл оттенки живого тепла. — Я подумал, что навсегда тебя потерял. Из-за своей глупости. — Это я глупец, — Хёнджин качнул головой, и первая за всё вечер настоящая, невымученная улыбка тронула его губы. Она была горькой и счастливой одновременно. — Самый большой глупец на свете. Он приподнялся на коленях, всё ещё не отпуская его рук, и медленно, давая тому время отстраниться, притянул его к себе. Обнял. Крепко-крепко, как когда-то в детстве, когда тот боялся грозы. Но сейчас это был не страх грозы. Это был страх потерять друг друга. Ян сначала замер, а потом обхватил его спину руками, уткнулся лицом в его шею. Его дыхание, тёплое и прерывистое, обжигало кожу. — Не уходи больше, — выдохнул Хёнджин ему в волосы. — Никогда не уходи. Пожалуйста. В ответ он почувствовал лишь беззвучный кивок и ещё более сильные объятия. Они сидели так, посреди ночи, на холодной скамейке, и всё ненужное — шум вечеринки, гнев друзей, обиды — осталось где-то далеко. Хёнджин отстранился ровно настолько, чтобы увидеть его лицо. В тусклом свете фонаря оно казалось бледным, исчерченным следами высохших слёз, но бесконечно родным. Он медленно, почти с благоговением, провёл большим пальцем по его мокрой щеке, смахивая последние капли влаги. — Мне казалось, что весь этот шум, весь этот ад внутри меня... — Хёнджин говорил шёпотом, его губы почти касались кожи Яна. — что излечит только голос твой. Только твой. Больше никто не нужен. Глаза Йени расширились, в них вспыхнула надежда, такая яркая и хрупкая, что Хёнджин почувствовал головокружение. Он больше не мог ждать, не мог медлить. Он боялся, что если не сделает этого сейчас, то всё снова рассыплется. Он наклонился и коснулся его губ своими. Это был не страстный, а бесконечно нежный поцелуй — вопрошающий, просящий прощения. Поцелуй-исповедь. Поцелуй-обет. Мир сузился до точки соприкосновения, до тихого вздоха, вырвавшегося из груди Яна. Секунда — и Ян ответил ему с такой же осторожной нежностью, его пальцы вцепились в ткань куртки Хёнджина, притягивая его ближе, как будто боясь, что это мираж. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, лбы их по-прежнему были прижаты друг к другу. Воздух вокруг казался звонким и чистым, наполненным тихим трепетом. — Я здесь, — прошептал Ян, и в его голосе снова появилось знакомое Хёнджину тепло. — Я никуда не уйду. И в этот момент Хёнджин понял, что это и есть то самое лекарство. Тишина после бури. Голос, который лечит. И человек, который стал домом.