one breath at a time

со всем, что можно потерять

||✿||

— Угадай что, — Эйвери облокачивается на рабочий стол на сестринском посту, за которым сидит Лео, загораживая ей обзор экрана компьютера. — Эм… доброе утро? — Леона постепенно отрывается от компьютера. — Ты очень… бодрая… Эйвери все утро с трудом сдерживала волнение, ей до смерти хотелось поделиться с кем-то. — Да, потому что у меня есть новости! И еще я принесла тебе кофе, — она ставит на стол свежую чашку кофе. — О, так ты пытаешься соблазнить меня? Потому что это работает, — Леона шутит, с благодарностью принимая чашку. Эйвери краснеет гораздо сильнее, чем ей бы хотелось, заправляя волосы за ухо и наклонив голову. — Я… эээ… давай, в обмен на кофе ты выскажешь свои предположения о моих действительно потрясающих новостях! — Но, Эйв, я сейчас не в том состоянии, чтобы строить догадки! Мне нужно учиться! Я пытаюсь запомнить все, что могу, о гиппокампе, мозжечковой миндалине и парагиппокампальной извилине, чтобы тщательно подготовиться к этой САГ-операции, и я просто схожу с ума! Мне предстоит работать с главврачом через… — Лео отчаянно смотрит на свои часы. — …двадцать минут, и я просто пиздецки нервничаю! — Эй, расслабься. Ты знаешь больше, чем думаешь, — искренне хвалит ее Эйвери. — И он точно так же не хочет, чтобы ты облажалась. Он знает, что это твоя первая операция. — Но я все равно не хочу выглядеть глупо, понимаешь? — Ты и не будешь выглядеть глупо. Никогда. — Это еще предстоит выяснить, — задумчиво произносит Леона. — Ну, тогда, наверное, я просто позволю тебе учиться, — драматично вздыхает Эйвери. — Я просто буду здесь… одна-одинёшенька… со своими важными новостями… Эйвери обходит стойку медсестер и опускается на один из пустых стульев, в то время как Леона возвращается к прилежному изучению процедурных заметок. Эйвери бесцельно кружится в своем вращающемся кресле, борясь со скукой, и выдавая только мучительные вздохи, становящиеся все громче с каждым разом. — Просто скажи это, — неохотно говорит Леона, потакая ей. Эйвери сразу же оживляется, выпрямляясь в кресле. — Серьезно? — Ты не отстанешь от меня, пока не скажешь это, так что… — Леона жестом приглашает ее говорить. — У тебя есть 30 секунд, я слушаю. — О боже мой! Спасибо! — визжит Эйвери, подкатывая свой стул прямо к Леоне. — В общем, мои родители подарили мне дом! — Подожди… что? Это последнее, что я ожидала услышать. — Я знаю! Это старый дом, мой папа жил там, когда был интерном, а потом во время резидентуры и… — Боже мой, подожди. Это же не просто дом, это наследие! — Леона ахает в чистом благоговении. — Место, где главврач стал легендой. — Я даже не знаю, смогу ли я когда-нибудь так. — Ну, я бы точно смогла. Наверное, там сами стены наполнены его гениальностью. — Ты опять преувеличиваешь, — смеется Эйвери. — Подруга, ты вообще понимаешь, кто твой отец? Как можно быть настолько нечувствительной к тому факту, что тебя вырастил хирургический бог? Мы, простые смертные, теряем самообладание, просто находясь с ним в одной комнате. Вот почему я обязана учиться! Что, если он задаст мне вопрос? И что, если это будет вопрос с подвохом, а я ничего не пойму? Что, если он подумает, что я идиотка, и вышвырнет меня из интернатуры? — Он определенно не считает тебя идиоткой. Если бы он так думал, ты бы это знала. Из всех интернов, для операции он выбрал тебя. Но… Я думаю, можно с уверенностью предположить, что он будет задавать тебе вопросы, — добавляет Эйвери. — Наверное, даже много вопросов. Возможно ты должна бояться. Он может быть пугающим, не для меня, конечно… но для других людей… Леона стонет, откидываясь на спинку стула. — Так ты мне совсем не помогаешь. — Может быть, мне тебя поспрашивать? — предлагает Эйвери. — Мы с папой мыслим одинаково, так что я могу попробовать. — Окей, давай. — Хм, ладно… — Эйвери на мгновение задумывается. — Каков предпочтительный хирургический доступ для САГ-операции? — О, это легко! Транскортикально через среднюю височную извилину. Но в качестве альтернативы можно использовать трансильвиевый или субтемпоральный доступ, но это уже гораздо сложнее. — Да ты подготовлена на все сто процентов, Лео. Какого черта ты вообще нервничаешь? — Эээ, алло? Потому что я работаю с главврачом! — в который раз повторяет Леона. — И это был только один вопрос! Кто знает, чего он ждет от меня? — Не переусердствуй с этим. Тебе нужно расслабиться и немного отвлечься. — Как мне отвлечься? С помощью чего? — Мы могли бы поговорить о моем доме… — улыбка Эйвери медленно растет, на ее щеках появляются ямочки. — И не стыдно тебе увлекать ничего не подозревающих людей этой своей улыбочкой? Эйвери застенчиво пожимает плечами. — Я понятия не имею, о чем ты говоришь. — Ну конечно, — поддразнивает Леона. — Ну и что ты собираешься делать с целым домом? — Я не знаю, может мне найти парочку соседей? — произносит Эйвери, откидываясь на спинку стула и обдумывая эту идею. — Дом довольно большой, особенно для одного человека, так что мне, наверное, стоит пригласить кого-нибудь. Да. Я не хочу быть совсем одна в огромном доме. Я так привыкла к постоянному шуму, живя со своими сестрами и братом… Да, мне определенно нужны соседи по дому, — она внезапно выпрямляется на стуле. — Ты! Ты должна быть моей соседкой! Леона смотрит на нее с выражением, похожим на восхищение. — Ты приглашаешь меня? — Ну, да… Да, я приглашаю тебя, — легко кивает Эйвери. — Лео, ты хочешь быть моей соседкой? — Зависит от обстоятельств. Какой хозяйкой ты собираешься быть? — А каким жильцом ты собираешься быть? — возражает Эйвери, приподнимая бровь. — Я первая спросила, — отвечает Леона с таким же выражением лица. Эйвери прищуривается, глядя на нее и пытаясь быть серьезной, прежде чем улыбнуться. — Честной? Я не знаю. Леона нежно смеется, потягивая кофе. — Давай просто поделим расходы на коммунальные услуги и продукты и будем квиты, — предлагает Эйвери. — Серьезно? И это все? — Да. Ну, мы ведь всего лишь интерны. Мы не зарабатываем никаких реальных денег. — Верно. На самом деле я остаюсь здесь после своих смен, — смущенно признается Леона. — Так вот как ты добираешься сюда так рано, — Эйвери осеняет осознание. — Я уже начала думать, что ты можешь телепортироваться или что-то в этом роде. — У меня много секретов, — подмигивает Леона. — Правда в том, что у меня попросту не было времени… Рынок недвижимости — это одна большая шутка, и я очень нервничала по этому поводу. Я планировала отправиться на поиски квартиры в эти выходные, но теперь, видимо, мне не придется этого делать. — Нет, не придется, — Эйвери расплывается в счастливой улыбке, с энтузиазмом хватая ее за руку. — О, Лео! Это так здорово! Мы сможем вместе учиться, ездить на работу и… — Вудс! — О боже мой, — Леона полностью бледнеет при звуке приближающегося голоса главврача. — Это происходит… Я не готова, — она хватает руку Эйвери. — Эйвери, спаси меня. — Ты сможешь, — Эйвери серьезно смотрит ей в глаза. — Ты готова, Лео. Не волнуйся. Леона медленно кивает, вставая со своего рабочего места. — Доброе утро, — Эйвери машет отцу рукой, расплываясь в улыбке с ямочками на щеках. — Доктор Стайлс-Томлинсон, доктор Вудс, — Луи радостно здоровается, перегнувшись через стойку на посту медсестер. — Доброе утро. Как идут дела сегодня утром? — Эм, хорошо… Я думаю… все хорошо… — Леона кивает, заметно нервничая. — Вы готовы, доктор Вудс? Потому что я готов, — Луи улыбается, его глаза загораются возбуждением о предстоящей операции. — Я не так часто провожу такие операции. Это довольно редкая процедура, но она очень крутая. — Можешь задавать ей самые трудные вопросы, она все выучила, — хвастается Эйвери, ухмыляясь Леоне со своего стула. — Правда? — Луи выглядит впечатленным, скрещивая руки на груди. Леона выглядит так, словно ее сейчас стошнит, с каждой секундой становясь все бледнее. Но Эйвери одобрительно показывает ей большой палец, пытаясь укрепить ее уверенность. — Хорошо, Вудс, я не кусаюсь, честное слово, — уверяет Луи. — Только иногда, — поддразнивает Эйвери. — Эйвз, — Луи строго смотрит на нее. — Пожалуйста, не пугай свою коллегу. Я очень хороший главврач, — он снова переводит взгляд на Леону с сочувствием на лице. — Но серьезно, доктор Вудс, расслабьтесь, хорошо? Это Ваш первый раз в операционной, и моя цель — не смущать Вас. Моя единственная цель — научить Вас. Леона заметно выдыхает, как будто снимая с себя все напряжение. — Хорошо… ладно, хорошо… — Отлично, тогда пойдем, — Луи жестом приглашает ее следовать за ним. — За работу. — Удачи, я верю в тебя, — шепчет ей Эйвери с улыбкой, быстро сжимая ее руку. — Ты отлично справишься, я это знаю. — Спасибо, Эйв, — улыбается Леона, прежде чем побежать по коридору вслед за Луи. Эйвери откидывается на спинку стула, потягивая свой кофе. Она вроде как жалеет, что не участвует в операции. Она знает, что в какой-то момент у нее были все возможности сделать это, но она все упустила из-за того, что могли подумать о ней ее однокурсники. Но Эйвери знает, что она никогда не позволит этому случиться снова. После нескольких душевных разговоров с родителями, Эйвери решила больше не сдерживать свой потенциал. В программы интернатуры проходит сложный отбор, и она упорно трудилась, чтобы попасть сюда. Она знает, что у нее есть талант, призвание и стремление стать успешным хирургом, но она позволила себе стать жертвой чужого мнения. Эйвери была воспитана так, чтобы всегда быть уверенной в себе и гордиться тем, кто она есть, поэтому она больше не собирается переживать и скрываться, и ей все равно, что кто-либо скажет по этому поводу. Эйвери собирается пойти на встречу с Найлом, когда замечает его, шагающего по коридору. Он выглядит рассеянным и, возможно, даже немного расстроенным, хмуро набирая сообщение на своем телефоне. Закончив и убрав телефон в карман, он в явной спешке приближается к посту медсестер. — Эй, Вы не могли бы вызвать малышку Томлинсон? — спрашивает Найл старшую медсестру, сидящую за столом. — Не нужно, я уже здесь, — Эйвери встает со стула. — О, привет, Эйвери, — Найл здоровается, но на его лице появляется извиняющийся взгляд. — Слушай, я знаю, что ты с нетерпением ждала педиатрических консультаций, которые мы запланировали на сегодня, но я должен… эм… Мне просто нужно идти… Все мои сегодняшние операции переносятся. Эйвери хмурится, беспокоясь за него. — Ты в порядке? Он кивает, но не слишком правдоподобно. — Просто мне нужно быть в другом месте… — О, хорошо. — Черт, это звучит ужасно… Я просто ужасный наставник, — Найл с сожалением вздыхает. — Ты заслуживаешь гораздо большего. Прости меня, Эйвери. Ты даже не представляешь, как мне жаль. Эйвери начинает мотать головой. — Все в порядке, я понимаю. Честное слово. — Нет, тебе не нужно оправдываться передо мной, — Найл запускает руку в волосы. — Знаешь что? Как насчет того, чтобы я попросил кого-нибудь еще из педиатров поучить тебя, чтобы ты ничего не пропустила? Я не хочу тратить твое время впустую или рисковать тем, что ты отстанешь от программы. — Я не хочу никого другого, — без колебаний отвечает Эйвери. Найл наклоняет голову. — Эйвери. — Не хочу. Я хочу, чтобы ты учил меня, дядя Найл, — серьезно говорит Эйвери. — Я уже многому у тебя научилась, ты отличный учитель. Если тебе нужен выходной, все в порядке. Правда. Я найду способ занять себя чем-нибудь. Не беспокойся обо мне. Найл искренне улыбается ей. — Я очень люблю тебя, малышка. Я обещаю, что буду стараться лучше, ладно? После сегодняшнего… после, эм… В любом случае, я обещаю, что во все остальное время мое внимание будет полностью посвящено только тебе. — Договорились. Я надеюсь, что сегодня все получится, — добавляет Эйвери, не зная, о чем идет речь, но чувствуя, что это важно. — Я тоже, — отвечает Найл, его голос звучит тяжело от беспокойства и растущей неуверенности. — Увидимся позже. Теперь, когда ответственный за нее лечащий врач ушел, Эйвери задается вопросом, как же она все-таки собирается провести свой день. Ответственным поступком было бы сообщить ординатору, что она свободна. Но это просто добавит ей кучу мелкой работы, а кому это нужно? Она могла бы болтаться в приемном отделении и ждать какой-нибудь чрезвычайной ситуации, в которой она могла бы предложить свою помощь. Или она могла бы найти дядю Зейна или дядю Лиама и присоединиться к ним. Да, это противоречило бы правилам, но Эйвери точно знает, что ее дяде Зейну было бы абсолютно наплевать на правила. Тем более, назначенный ему интерн — это Лео, а она весь день занята в операционной. Плюс, у дяди Зейна всегда самые крутые дела. Приняв решение, Эйвери отправляется на поиски своего дяди. Однако ей не удается дойти даже до лифта. — Эйвери! Засунув руки в карманы белого халата, Эйвери оборачивается на звук своего имени, смущенная тем, что снова видит своего дядю. — Дядя Найл? Я думала, ты уходишь? — Да, так и было, но я получил экстренное сообщение о ребенке, пострадавшем в ДТП. Скорая будет здесь через 10 минут, а в приемном отделении нет никого из педиатров. — О нет, это звучит ужасно. — Да уж, и так как я пробуду здесь еще немного, я подумал, что тебе стоит присоединиться. Я, наконец-то, смогу научить тебя чему-то полезному. Эйвери и Найл спешат вниз, в приемное отделение, оба надевают защитную одежду, прежде чем отправиться на улицу. Машина скорой помощи находится всего в нескольких минутах езды, и пока они ждут жертв аварии, в воздухе висит безмолвное напряжение. Команда травматологов также стоит рядом, готовая к принятию взрослых пострадавших. — Что ж, — Найл поворачивается к Эйвери. — Итак, точно так же, как во время той автобусной аварии, все будет происходить очень быстро, а в случае с детьми мы должны двигаться еще быстрее. Эйвери медленно кивает, покачиваясь взад-вперед на ногах. — Хорошо. — Мы начнем с основного — дыхательные пути, само дыхание, кровообращение, а затем уже будем разбираться дальше. Работать с детскими травмами гораздо сложнее, потому что они не только ранены, но и напуганы, и незнакомая обстановка только пугает их еще больше. Важно установить доверительные отношения с самого начала, иначе работать над спасением их жизни будет практически невозможно. Несмотря ни на что, независимо от того, насколько ужасна травма или насколько ты напугана, ты должна говорить спокойно — дети все улавливают и чувствуют панику. Эйвери глубоко вздыхает, подавляя волнение. — Нужно думать о стольких вещах сразу. — Педиатрия — это хардкор. Но ты справишься. Мы команда, просто следуй моему примеру, хорошо? — уверяет Найл, кладя руку ей на плечо. — Но если ты почувствуешь, что для тебя это слишком, ты всегда можешь выйти из смотровой комнаты, и мы обсудим это позже. В этом нет ничего стыдного. Работать с детьми действительно трудно. Особенно для начинающих докторов. Не каждый может с этим справиться. — Хорошо, — Эйвери снова кивает головой, пытаясь сохранить ясность и сосредоточенность ума. Первая машина скорой помощи подъезжает к дверям приемного отделения. Едва машина успевает полностью остановиться, как из нее быстро выскакивает врач, начиная выгружать носилки с маленьким ребенком на них. — Мальчик, 6 лет. В полном сознании, 15 по шкале комы. Найден пристегнутым на заднем сидении автомобиля. Спасателям пришлось использовать гидравлические клещи, чтобы вытащить его из машины, но травмы незначительные. Поверхностные повреждения и ушибы с левой стороны. Возможен перелом левой руки. Шея не повреждена. Низкое насыщение крови кислородом, затрудненное дыхание. Жизненные показатели в остальном стабильны… — Кейси! — Эйвери ахает в полном ужасе, прижимая дрожащую руку ко рту, когда узнает своего младшего брата, лежащего на носилках. Его голова прикреплена к доске, а шейный воротник не позволяет позвоночнику двигаться. У него на голове несколько испачканных в крови повязок, а на нос и рот надета кислородная маска. — Боже мой, это Кейси! — Отвезите его в третью травматологическую операционную, — сразу же кричит Найл. Его глаза выражают тот же неподдельный страх и шок, что и у Эйвери, но он каким-то образом остается спокойным, что может быть достигнуто только за годы практики и опыта. Но Эйвери далеко не так хорошо действует в кризисных ситуациях, и слезы буквально застилают ее глаза, когда она бросается к брату. Кейси сразу замечает ее, тоже плача и пытаясь дотянуться до нее. Он не может двигаться из-за ремней безопасности, удерживающих его тело, что, кажется, только заставляет его плакать еще больше. — Я здесь, Кейс. Я здесь, все в порядке, — обещает она, держа его крошечную дрожащую ручку, когда они вкатывают носилки в здание. — Просто расслабься, хорошо? Я здесь. Парамедик помогает доставить Кейси в травматологическое отделение и перенести его с носилок на смотровой стол. Медсестры детской травматологии начинают подключать Кейси ко всем необходимым медицинским приборам. — Кейси? Привет, дружок, это дядя Найл. Я помогу тебе, мне просто нужно посмотреть, где у тебя болит, хорошо? — Папочка, где мой папочка? — мальчик громко кричит, наполняя кислородную маску слезами и продолжая бороться с ремнями безопасности, удерживающими его привязанным к изголовью кровати. — П-папочка! Вся кровь Эйвери холодеет от внезапного осознания. Она была так захвачена ситуацией с Кейси, что у нее даже не было времени понять, что если ее младший брат здесь, то за рулем машины должен был быть Гарри. — Буба, мы найдем папу. Мы найдем его. Все будет хорошо, — Эйвери удается сохранить голос твердым, когда она прикладывает ладонь к мокрой, израненной щеке брата. Но ей приходится сдерживать рыдания, потому что она совершенно не представляет, где сейчас находится ее отец и в каком он состоянии. Кейси продолжает кричать, волны соленой воды непрерывно стекают по его покрасневшим щекам. Он пребывает в шоке, как пребывал бы и любой другой человек, которого только что достали из разбитой машины. Эйвери резко поворачивается к парамедику, который привез Кейси. — Где водители? — Еще одна машина скорой на подходе. Там только один водитель, потребовалось больше времени, чтобы стабилизировать его состояние. Другой был уже мертв, когда мы приехали. — О боже мой, — Эйвери ахает, поднося дрожащую руку ко рту, чувствуя, как ее сердце учащается от вновь обретенной паники. Ее глаза наполняются слезами, а рыдания, которые она так старалась сдержать ради Кейси, вырываются наружу. В живых остался только один водитель, и даже если это ее отец, он может быть на грани смерти. Ее разум сходит с ума от каждого вопроса, появляющегося в ее голове и остающегося без ответа. Она снова обращается к брату: — Кейси, т-ты видел папу? Он был в порядке? Ты видел его? Кейси продолжает плакать под маской, зажмурив глаза. Он выглядит таким страдающим и испуганным, что Эйвери просто не может это наблюдать. — Дайте ему 0,5 миллиграмма морфия. Давайте быстро сделаем ему рентген, чтобы он мог оторваться от изголовья кровати, — приказывает Найл. — Подожди, Кейси. Мы вытащим тебя из этих ремней, хорошо, дружок? Медсестры работают над оценкой физического состояния Кейси. Эйвери почти не осознает происходящее, когда направляется к выходу из травматологического отделения, намереваясь вернуться на улицу. — Проведите полный анализ. Я сейчас вернусь, — инструктирует Найл ближайшую к нему медсестру, прежде чем быстро последовать за Эйвери. — Подожди, Эйвери! Не возвращайся туда! Но Эйвери не отвечает ему, она даже не оборачивается, не в силах остановиться. Возможно, она вот-вот столкнется с чем-то, к чему она абсолютно не готова, но все же Эйвери не может остановиться. — Эйвери! Она слышит приближающийся вой сирен, как предупреждение неизбежного, и все же Эйвери продолжает идти на улицу. Она проходит через раздвижные двери приемного отделения как раз вовремя, чтобы увидеть только что прибывшую машину скорой помощи. Найл пытается оттащить Эйвери, пока не стало слишком поздно, его голос дрожит от беспокойства. — Эйвери, перестань. Вернись и помоги мне с твоим братом… — Нет, нет… Я должна его увидеть… Я… я должна… — ее голос замирает в горле, когда задние двери машины скорой помощи открываются и двое парамедиков начинают выгружать носилки, одновременно сообщая о состоянии пострадавшего. — Мужчина. Около 50 лет. 9 по шкале комы, найден без сознания на месте происшествия. Выброшен с водительского сиденья при столкновении. Дыхательные пути повреждены. Ушибы конечностей с обеих сторон, вывих левого плеча. Возможные переломы ребер. Давление пониженное, систолическое 78. Тахикардия 149 ударов в минуту, пульс неустойчивый, нитевидный. По пути начали внутривенное вливание физиологического раствора. Возможно внутреннее брюшное кровотечение, многочисленные тупые травмы. Открытый перелом левой бедренной кости, наложили шину. Ввели 5 миллиграммов морфина. Позвоночник зафиксирован шейным воротником. — Везите его в четвертую операционную, сейчас же! — объявляет доктор Андерсон, глава травматологии. В ту секунду, когда Эйвери бросает взгляд на неподвижное тело своего отца, из ее груди вырывается жуткий крик. Шок от вида Гарри, лежащего на носилках и покрытого таким количеством крови, что его почти не узнать, пугает Эйвери до смерти. Но его татуировки подтверждают, что это действительно он, устраняя все сомнения. дышит ли он вообще… — Папа! Папа! — кричит Эйвери, когда бригада травматологов везет его бесчувственное тело в отделение неотложной помощи. Она хочет последовать за ними, она хочет быть с ним рядом, но чувствует, как сильные руки обнимают ее, удерживая на месте. — Нет! Нет! Я хочу быть с ним! Я должна знать, в порядке ли он… и… жив ли он… — Эйвери, дорогая, послушай меня, — Найл непоколебимо держит ее за дрожащие плечи. — Мне нужно, чтобы ты сделала глубокий вдох. Дыши, хорошо? Дыши. — П-папа… — Эйвери рыдает у него на груди, не в силах даже поверить в то, что она только что увидела. Она не контролирует свое тело, последствия страха каскадом проходят через ее симпатическую нервную систему. Найл успокаивающе гладит ее по волосам. — Я знаю, что ты хочешь быть со своим отцом, но ты не можешь быть там. Он в критическом состоянии, и им нужно время, чтобы спасти его жизнь, — мягко объясняет он, все еще крепко обнимая ее. — Но ты все еще можешь помочь. Ты нужна своему брату. Он напуган, он совсем один, и ему нужно, чтобы ты взяла его за руку и сказала, что все будет хорошо. Ты нужна ему, Эйвери. Эйвери продолжает безутешно плакать, не в силах совладать со своими эмоциями. Но потом она думает о Кейси, о том, каким испуганным, маленьким и беззащитным он выглядел на том большом смотровом столе. Сейчас он нуждается в утешении больше, чем когда-либо, и она не может оставить его одного. Эйвери заставляет себя вдохнуть и с выдохом вытесняет все остальное, очищая свой разум. — Х-хорошо… — дрожащим голосом шепчет она. — Ради Кейси.

||✚||

♫ Tragedy — Austin Cello Version — Brandie Carlile — По моему счету. Раз, два, три! Гарри чувствует, как его поднимают, а затем ощущает интенсивный, яркий свет, бьющий ему в глаза. Он рефлекторно щурится, но все равно не может увидеть ничего, кроме одного большого размытого пятна. Почти каждый уголок его сознания затенен дымкой, а в голове чувствуется нарастающая пульсация. где я? — Подключите мониторы, мне нужны его показатели! — Центральный катетер! Нужна теплая жидкость! — Нужно сделать рентген позвоночника! — Скажите в лаборатории, что анализы нужны срочно! Голоса. Так много голосов. Куда-то спешащих голосов. Они кричат все громче и громче. Все звуки сливаются воедино в его голове. Люди разговаривают друг с другом, люди прикасаются к нему, люди прикрепляют что-то к его груди, лицу, рукам. И писк, этот непрекращающийся писк — он нервирует, он дезориентирует, и Гарри просто чувствует себя потерянным. — Сэр? Сэр, вы можете назвать мне свое имя? Гарри медленно моргает, понятия не имея, что сейчас происходит и кто с ним разговаривает. Все, что он знает, это то, что яркий свет делает его и без того пульсирующую головную боль еще сильнее, и почти невозможно сосредоточиться на чем-то другом. где я? — Вы можете назвать свое имя? — снова спокойно повторяет неизвестный голос. — Вы знаете, где находитесь? Гарри слушает голос, нежный, успокаивающий голос, каким-то образом заставляющий его чувствовать себя немного менее одиноким. У девушки, которой принадлежит этот голос, добрые голубые глаза, наполненные искренним беспокойством. Поэтому Гарри пытается сосредоточить свое угасающее внимание на ней, а не на огромной боли, охватывающей все его тело. гарри. меня зовут гарри — Меня зовут Сара, я медсестра, — она берет его ближайшую руку в свою. — Я знаю, сейчас Вы напуганы. Ситуация сложная. Я буду здесь, хорошо? Все будет хорошо. Гарри пытается собрать мысли воедино в своем запутанном сознании, но это сложно, очень сложно. Если Сара медсестра, это значит, что он в больнице. Если он в больнице, значит, что-то произошло, но что? — Уберите руки, мне нужно получить четкое изображение. Гарри чувствует, как Сара отпускает его руку, и все остальные люди, которые только что прикасались к нему, тоже отходят. И хотя он это чувствует, он не может пошевелиться. Почему он не может пошевелиться? — Пульс скачет. Давление все еще падает, у него гиповолемический шок. как я здесь оказался? что произошло? Но никто не отвечает на его вопросы, даже Сара. Может быть, его никто не слышит. Может быть, он даже не произнес это вслух. И вот тогда паника начинает овладевать им, волнами разливаясь внутри против его воли. Это ужасно — чувствовать себя пойманным в ловушку в своем собственном теле, быть неспособным избавиться от громоздкой мрачности своего сознания. Они говорят о нем? Почему они говорят о нем? Может, он…? — Определите группу крови и подготовьте 6 единиц совместимой. Пока добавьте 2 единицы первой отрицательной. Сейчас же. Ему так холодно, почему ему так холодно? Все его тело с таким же успехом могло быть погружено в лед. Может быть, ему стоит попробовать спросить кого-нибудь, что происходит. Но опять же, из его рта ничего не выходит. Ничего, кроме сдавленного стона. — Шея не повреждена. Снимаю воротник. Гарри чувствует, как пара рук поднимает его голову, когда с его шеи снимают воротник. Он даже не заметил, что на нем был воротник. Ничто не имеет никакого смысла. Но, черт возьми, как же ему больно, так больно. Гарри даже не может точно определить это чувство. Все, что он знает, это то, что боль повсюду, и это невыносимо. что произошло? Гарри пытается понять, пытается рассеять туман в своем измученном разуме и остановить расплывчатые воспоминания, бесцельно плавающие в его голове. Сейчас он в больнице, но почему? Как он сюда попал? Гарри изо всех сил концентрируется на том, что произошло до того, как он оказался в больнице. Сирены скорой помощи. Все кричали. Кейси. Кейси кричал. кейси. где кейси? с ним все в порядке? я должен найти его Его разум переполняет страх, парализующий ужас от того, что с его ребенком могло что-то случиться. Гарри должен найти его, он должен знать, что с ним. Что, если… что, если ему тоже больно? — Частота сердечных сокращений поднимается до 207 ударов в минуту, — сообщает Сара. — Он реагирует на боль, но невербально. — Скорее введите 6 миллиграммов аденозина — он не выживет при 207 ударах, мы должны снизить частоту, — приказывает доктор Андерсон. — Затем введите 70 микрограммов фентанила и 30 миллиграммов торадола для обезболивания, как только все нормализуется. — Хорошо, доктор. — Сэр, это лекарство замедлит Ваше сердце до полной остановки, а затем перезапустит его, — объясняет Сара, хотя ничто из того, что она говорит, не имеет для него логического смысла. — Когда я введу его в капельницу, Вам покажется, что Вы умираете, но это только на мгновение. Это пройдет, с Вами все будет в порядке. Но Гарри чувствует полную противоположность состояния «в порядке» — его сердце колотится так сильно, что может буквально вырваться из груди. Что все это значит? Они действительно собираются остановить его сердце? Полностью? Это должно помочь? — Ввожу аденозин, следите за ритмом. В ту самую секунду, когда препарат попадает в его кровь, Гарри понимает, что это самое ужасное чувство в его жизни. Всеобъемлющее ощущение надвигающейся гибели омрачает его — разум, тело и душу. Он чувствует, как вся его грудь сжимается, как будто его сердце и легкие сжимают тисками, что заставляет их остановить свою работу. — Временная остановка синусового узла. В этот момент его грудь кажется неестественно пустой, как будто там вообще ничего нет. Это странно, но в то же время совершенно ужасно, как будто он и сам сейчас покинет свое тело. Так вот каково это — присутствовать на собственных похоронах. черт возьми… я этого не переживу Гарри борется с этим чувством так долго, как только может, почти теряя сознание от боли. — Нормальный синусовый ритм, 98 ударов в минуту. Гарри приходит в себя только через секунду, несколько раз хватая ртом гребаный воздух. Его сердце снова бьется, он чувствует, как оно восстанавливает свой естественный ритм. Но даже с новообретенным сердцебиением ему так трудно дышать, он тонет, и как бы он ни старался, ничто не может его спасти. мне кажется, я только что умер — Дышите, просто дышите, — напоминает Сара, прижимая маску к его носу и рту. — Это закончилось, дышите. Но Гарри не может дышать, как бы он ни старался успокоиться и просто перевести дыхание, он не может. Потому что это больно — каждый раз, когда он пытается вдохнуть, вся его грудная полость отвечает невыносимой болью. Его легкие разрываются, словно их режут ножом. — Доктор Андерсон, сатурация падает, 71% на данный момент. Гарри не может перестать думать о своем сыне, все еще слыша эхо испуганных криков Кейси, звенящее в его ушах и только причиняющее ему еще большую боль. Нарастающая эмоциональная паника в сочетании с физической неспособностью нормально дышать приводит Гарри в еще большее смятение. — Начнем с чистого кислорода, 40 литров при 100% FiO2, — срочно приказывает доктор Андерсон. — Возможно, потребуется интубация. Подготовьте необходимые инструменты. что с кейси? где мой сын? — Доктор Андерсон, удары сердца приглушенные, дыхание затрудненное, слышны хрипы. Флотация грудной клетки слева, ребра сломаны, и я думаю, что они могли повредить легкие. — В его груди и животе скапливается кровь, нам нужно установить дренажную трубку, сейчас же! — командует Андерсон, и все в комнате, кажется, двигаются в два раза быстрее. Внезапно все, что Гарри может чувствовать, — это страх, худший из всех страхов, которые он когда-либо испытывал в своей жизни. Глубокое чувство зловещего страха ползет по его коже, когда это затянувшееся чувство надвигающейся гибели становится все сильнее и сильнее, закрепляясь в его сознании. И в этот момент, в этот переломный момент, все, что необходимо Гарри, — это единственный в мире человек, который знает его лучше всех. мне нужен луи — Подготовьте реанимационный набор! — Сэр? Сэр, Вы меня слышите? Я должен вставить трубку Вам в грудь. Это будет больно, и Вы почувствуете сильное давление, но это поможет Вам дышать, — объясняет доктор Андерсон, прежде чем повернуться к одной из медсестер. — Мы знаем его имя? — Нет, доктор, — отвечает Сара. — Имя неизвестно. Кто-то врывается в палату. — Имя известно, это Гарри. Это Гарри Томлинсон. Голос этого человека звучит знакомо. Очень знакомо. Гарри откуда-то знает этот голос, но не может его вспомнить. Почему ему так трудно думать? Почему все так трудно? По комнате проносится удивленный шепот. — То есть, это… — Да, — знакомый голос отвечает, подходя ближе. Но Гарри все еще не может разглядеть, кто это. — О боже… — Андерсон ахает. — Босс знает? — Кто-нибудь вызывал доктора Томлинсона? — раздается голос незнакомой медсестры. луи. мне нужен луи, мне нужен мой муж — Я думаю, он сейчас на операции. Гарри просто хочет услышать его голос, хочет услышать, как Луи говорит, что все будет хорошо. Гарри во всем полагается на своего мужа, и сейчас он нужен ему больше всего на свете. Ему нужно, чтобы Луи помог ему понять, что происходит, помог ему выжить. — Гарри? Гарри, это Лиам. Ты в ПЦМС. Я здесь, я с тобой, хорошо? Гарри? С тобой все будет в порядке, я обещаю. Я здесь. О, Лиам, это Лиам. Если Лиам здесь, то, должно быть, Луи тоже неподалеку. Гарри чувствует облегчение, сосредоточившись на лице своего друга. мне нужен луи. ты можешь позвать луи? Лиам выжидающе смотрит Гарри в глаза, прежде чем поднять обеспокоенный взгляд на одну из медсестер. — С какого момента он не может говорить? — С момента, как он попал сюда, доктор Пейн. — Так не должно быть… — бормочет Лиам себе под нос. — Кто-нибудь вызвал Нейро? — Я вызвала их на пейджер, доктор, — подтверждает одна из медсестер. — Доктор Андерсон, Вы знали об этом? — дальше спрашивает Лиам. — Подождите… Я должен вставить трубку, прежде чем его легкое полностью откажет! — говорит доктор Андерсон, сжимая в руке скальпель. — Вставляю трубку в грудную клетку. Гарри резко задыхается, когда лезвие пронзает его кожу. Давление нарастает, когда трубка катетера быстро входит в его грудь, а его легкие вынуждены болезненно расширяться. Возможно, он плачет, но он не уверен. На самом деле он ни в чем не уверен. блять, блять, блять — О, Гарри, прости… Я знаю, что это больно, — сочувственно произносит Лиам, сжимая его ближайшую руку. — Прости, я знаю, знаю. Держись. луи, мне нужен мой луи Гарри почти уверен, что сейчас он рыдает. Все его тело болит, ничто не имеет смысла, и все это просто ужасно. Они все говорят о нем, все в этой комнате говорят о нем, но он понятия не имеет, что все это значит, и это слишком для него, он больше не может этого выносить. — Ему все еще очень больно. Введите 3 миллиграмма дилаудида, — приказывает Лиам, все еще сжимая руку Гарри. — Я знаю, Гарри, держись. мне нужен луи. он мне нужен, очень нужен Гарри чувствует себя пойманным в ловушку — он кричит, но никто его не слышит, никто не может ему помочь. И все так расплывчато — все те же вопросы продолжают возвращаться к нему, оставаясь без ответов. Почему он не может пошевелиться? Почему он не может ответить? Где Луи? Где его муж? Все, что нужно сейчас Гарри, — это его муж. Он знает, что делать, он всегда знает. — Давление падает, — оценивает доктор Андерсон. — Живот твердый и вздутый. Кровь скапливается в брюшной полости. Гарри начинает чувствовать себя все слабее, и ему становится все труднее держать глаза открытыми, почти невозможно. Зрение затуманивается, свет постепенно исчезает, и его глаза закрываются. — Гарри? Гарри, ты меня слышишь? — несколько раз зовет его Лиам. — Открой глаза, Гарри. Гарри! мне просто… нужен… Но Гарри чувствует усталость, такую усталость, какой он никогда раньше не испытывал. И его голова, боже, его голова пульсирует — стучит так, как будто кто-то ударил отбойным молотком по черепу. Ни одна мысль не может задержаться в его голове, все как в тумане. …луи — Доктор Пейн, не могу засечь дистальный пульс на допплере на левой ноге, — докладывает медсестра. — Капиллярное кровообращение отсутствует, нога темнеет. Лиам выслушивает слова медсестры, одновременно прощупывая кровоточащую ногу Гарри до самого бедра. — Черт, бедро вывихнуто и перекрывает артериальное кровоснабжение бедренной артерии. Я должен вправить его сейчас, иначе он потеряет ногу. — Сделайте это быстро, нам нужно доставить его в операционную, — предупреждает доктор Андерсон. — У него не так много времени. Лиам забирается на смотровой стол, осматривая ногу Гарри и поворачивая ее в поисках правильного положения. — Гарри, прости… Это будет очень больно, но мы должны это сделать, прости, Эйч. Глаза Гарри едва приоткрыты. Он понятия не имеет, о чем говорит Лиам, и слишком устал, чтобы даже попытаться понять это. — Крепко держите бедро, пока я вправляю сустав. На мой счет, — руководит Лиам, всем весом наваливаясь на ногу Гарри. — Три, два, один! Раздается внезапный громкий треск, когда его сустав грубо встает на место. Гарри громко стонет под своей маской, слезы непрерывно льются из его глаз, и он начинает учащенно дышать. Это самая острая, самая невообразимая, самая мучительная боль. Настолько мучительная, что она заставляет остальную боль в его теле на мгновение рассеяться. Как будто его мозг попросту не может воспринимать столько физической боли за один раз. Он хочет кричать, просто никогда не переставать кричать, но его тело не позволяет ему. бляяять — Я знаю, я знаю, — успокаивает Лиам, спрыгивая со стола, чтобы взять в руки заплаканное, испачканное в крови лицо Гарри. В его голосе звучит лишь тепло и сочувствие. — Прости, Гарри, прости. Глаза Гарри снова закрываются, и он на мгновение теряет сознание, чувствуя, как его тянет ко сну. Уснуть было бы так просто, намного легче, чем продолжать бороться с этим. — Дистальный пульс восстановлен! — Гарри? Гарри, ты меня слышишь? Пожалуйста, Гарри, скажи что-нибудь, что угодно, — Лиам пытается снова, в его голосе нарастает настойчивость. Он звучит так взволнованно, так непохоже на себя обычного, и Гарри хотел бы сделать что-нибудь, чтобы успокоить его. — Пожалуйста… Невероятно тяжелые веки Гарри снова закрываются, яркий свет слепит глаза. Ничто вокруг него не выглядит знакомым, но он смутно осознает, что так и должно быть. подождите, как я здесь оказался? что произошло? — Мы не можем стабилизировать его здесь. Мы должны немедленно отвезти его в операционную! — Он все еще не разговаривает, — оценивает ситуацию Лиам, и в его голосе звучит беспокойство. — Сначала нужно сделать КТ и вызвать Нейро. — Хорошо, доктор Пейн, — быстро кивает стоящая рядом медсестра. — У нас нет времени, он уже потерял 500 кубов крови в грудную трубку. Не говоря о том количестве крови, которое он уже потерял на месте происшествия, и о крови в животе. Он истекает кровью быстрее, чем мы успеваем вливать, — сообщает доктор Андерсон. — УЗИ подтверждает брюшное кровотечение. У него обширные внутренние повреждения, мы должны отвезти его на операцию. У нас нет выбора. — Да, я понимаю, доктор Андерсон, но… — Видимой травмы головы нет. Отсутствие вербальной реакции может быть вызвано большой потерей крови. Я провел неврологический осмотр, рефлексы в норме. Его зрачки реагируют на свет и боль. Я не уверен, что вызов Нейро настолько важен прямо сейчас. — Зато я уверен, — непреклонно возражает Лиам. — Его выбросило из машины, и никто из нас не видел, как именно он приземлился. Он потерял сознание на месте происшествия, и он поступил с 9 по шкале комы Глазго, у него легко может быть закрытая травма головы. Компьютерная томография головы в этом случае более чем оправдана. Внешняя оценка не заменит точное обследование. Если мы стабилизируем его сейчас при помощи еще одного переливания, мы сможем быстро сделать КТ и тогда… — Без обид, доктор Пейн, но Ваша специальность — Ортопедия, и я советую вам оставаться в ее рамках. это ведь больница, верно? почему все болит? почему мне никто не отвечает? — Может быть, я и ортопед, но я также знаю, что с ним может быть что-то не так с неврологической точки зрения. Если бы главврач был здесь… — Но его здесь нет, а главой Травматологии являюсь я. Это мое дело, и я здесь буду принимать решения. — Это буквально муж главврача, — непреклонно подчеркивает Лиам. — Он не просто пациент, чтобы Вы могли пропускать шаги процедуры и тешить свое эго. главврач… это луи… луи здесь? как я здесь оказался? где я? — Я прекрасно осведомлен об этом, доктор Пейн. И вот почему я собираюсь сделать все, что в моих силах, чтобы спасти его. Это означает, что нам нужно вскрыть его и провести диагностическую лапаротомию и торакотомию, чтобы остановить заполнение брюшной и грудной полостей кровью. Я думаю, будет лучше, если мы сделаем это до того, как у него остановится сердце, не так ли? — Доктор Андерсон, при всем моем уважении, я уверен, что нам не стоит торопиться с этим. Я думаю, что у нас есть время для дальнейшей оценки ситуации и ожидания нейрохирурга. Мы не знаем степени… — Я видел подобные травмы уже тысячи раз, доктор Пейн. Я знаю, как правильно расставлять приоритеты, не нуждаясь в одобрении моего плана действий главой каждого отделения. Отойдите. луи… луи сможет убрать боль… — Я также вылечил много травм, и я знаю, что в этом случае настоятельно рекомендуется компьютерная томография головы. — У нас нет на это времени, — Андерсон игнорирует его дальнейшие слова, начиная убирать блокировку колес каталки. — Сообщите в операционную, что мы уже в пути. — Доктор Андерсон, каков ваш план действий? — требует Лиам. — Прошу прощения? — В операционной, — допытывается Лиам, вставая на пути. — Какой подход вы выберете, потому что его травмы очень серьезные, и я хотел бы знать, как вы планируете успешно справиться с ситуацией без… — Доктор Пейн, я понимаю, что шеф — Ваш близкий друг, как и пациент, но Вы не можете позволить своим эмоциям взять верх над медицинскими суждениями. — Мои эмоции здесь не причем! Я просто защищаю этого пациента и… — Очевидно, что Вы принимаете это слишком близко! Может быть, Вам не стоит заниматься этим делом, я не позволю Вам недооценивать меня в моей же операционной! — Нет уж, я буду присутствовать там, — бросает Лиам, еще больше повышая голос. — У него открытый перелом бедра и сложный перелом большеберцовой кости, не говоря уже о восстановлении бедренной артерии, вызванном вывихом бедра и множественными переломами ребер. У него вывихнуто плечо, и он все еще может потерять ногу, так что я должен быть там, чтобы предотвратить это. Возможно, это травматологический случай, но это мое решение как главы ортопедического отделения. луи… — Ладно, — Андерсон раздраженно фыркает, начиная выдвигать каталку из палаты. — Идем.

||✿||

— Доктор Хоран, у него учащенное дыхание и тахикардия, — срочно докладывает медсестра, пока остальные работают над оценкой других физических показателей Кейси. — Дыхание не прослушивается с левой стороны. — Кейси, ты можешь сделать большой, огромный вдох? Ради меня? Самый большой, какой сможешь, — Найл водит стетоскопом по груди Кейси, сравнивая обе стороны, пока мальчик дышит. — Это б-больно, — хнычет Кейси. — Где больно, дружок? — мягко спрашивает Найл. — Наверху… — В груди? Там больно, когда дышишь? Кейси кивает сквозь слезы. — Рентген готов. Его позвоночник в порядке, но, доктор, Вам лучше взглянуть на эти снимки. — Сейчас я сниму с тебя это, хорошо, Кейси? — Найл расстегивает шейный воротник и нащупывает основание шеи Кейси. — Просто попробуй сделать еще один по-настоящему глубокий вдох ради меня, дружочек. Кейси пытается выполнить просьбу, но заметно, что дыхание дается ему с трудом. — Трахея смещена вправо, — замечает Найл, поднимая глаза, чтобы изучить снимок грудной клетки Кейси. Результаты, похоже, подтверждают поставленный им диагноз, потому что он резко кивает и начинает отдавать приказы. — Пневмоторакс в левой нижней части. Сейчас же уложите его на правый бок и приготовьте набор для вскрытия грудной клетки. — Сейчас, доктор Хоран. Медсестры быстро двигаются, выполняя поручения врача. Найл надевает маску и натягивает на руки перчатки. Эйвери постоянно напоминает себе, что ей нужно сохранять спокойствие, что ей нужно быть сильной ради Кейси, но все это происходит так быстро, что у нее попросту не хватает времени, чтобы что-то осознать. При детском пневмотораксе скопление воздуха, вызывающее коллапс легкого, должно быть устранено как можно скорее, прежде чем поступление кислорода полностью прекратится. Кейси с трудом дышит, время от времени кашляя, чтобы компенсировать недостачу воздуха. Его губы теряют свой привычный цвет, приобретая синеватый оттенок, что указывает на плохое кровоснабжение. Эйвери хочет кричать, потому что все это кажется слишком, этого чертовски слишком. Наблюдать, как страдает ее младший брат, зная, что им придется откачивать воздух из его грудной клетки, прямо здесь, прямо сейчас — это слишком. Она сидит у его изголовья кровати, держа его за руку и нежно проводя большим пальцем по его коже. Но Кейси не перестает плакать, извиваясь на смотровом столе. Он выглядит таким измученным, что у Эйвери разрывается сердце. — Кейси, я знаю, что это больно, дружок. Я знаю, но я помогу тебе, хорошо? — обещает Найл, голос звучит ровно. — Все, что тебе нужно сделать, это лежать очень, очень спокойно. Ты сможешь это сделать, солнце? Пожалуйста? — он ощупывает грудную клетку Кейси сбоку, находит третье ребро и проводит пальцами по второму межреберному пространству. — Лидокаин, — Найл обращается к медсестре, которая уже подготовила препарат. Он протирает участок кожи Кейси, чтобы обеспечить анестезию в этой области. — 18 игла для аспирации, пожалуйста. Медсестра вручает Найлу очень большую иглу, прикрепленную к еще большему шприцу. Кейси все еще сильно всхлипывает и дергается из-за неровного, учащенного дыхания. Найл поднимает взгляд. — Эйвери, ты можешь успокоить его? Эйвери кивает. Ей доводилось быть на этом столе в качестве пациентки. И неважно, сколько ей лет, Эйвери никогда не забудет, как страшно ей было. Но что упрощало ситуацию, так это осознание того, что она была не одна. Просто то, что Гарри находился рядом с ней или Луи держал ее за руку, заставляло ее чувствовать, что она может пройти через все, несмотря на то, насколько неуверенной она себя чувствовала на самом деле. — Эй, посмотри на меня, буба, — Эйвери гладит его мокрое лицо, наклоняясь ближе. — Ты такой молодец. Заплаканные зеленые глаза Кейси широко раскрыты и полны страха, когда он переводит взгляд на свою сестру. — Я знаю, что тебе очень страшно, — она продолжает вытирать слезы с его щеки. — Но если ты закроешь глаза и подумаешь о своем самом любимом месте на всем свете, все скоро закончится, и я буду здесь с тобой все время. — Обещаешь? — Обещаю, — Эйвери шепчет в ответ. — И когда тебе покажется, что ты больше не можешь, сожми мою руку так сильно, как только получится, хорошо? Я никуда не уйду. Он кивает, закрывая глаза, как она сказала. Он шмыгает носом, но держится спокойно. — Хорошо, Кейси. Это будет похоже на небольшой укольчик, а затем ты почувствуешь сильное давление. Но потом все закончится, и ты почувствуешь себя гораздо лучше, хорошо? — рассказывает Найл. — Подумай о месте, Кейси. О твоем любимом месте, — напоминает Эйвери. — Придумал? — Мхм, — тихо бормочет Кейси. — Это… мой домик на дереве… с Себби… Найл медленно вводит большую иглу между маленькими ребрами. — А кто еще там есть, малыш? — Эйвери пытается отвлечь его, наблюдая, как боль окутывает его лицо. Кейси крепко сжимает руку Эйвери, его слезящиеся глаза зажмурены. — Моя… лучшая п-подруга… Лайла… — Сжимай, сжимай, сжимай, — подбадривает Эйвери. — Все почти закончилось, Кейс. Продолжай думать о своем любимом месте с Себби и Лайлой. — И т-ты… и папа Гарри… и папа Луи… и Ноа… и Райан… — он хрипит, все еще не открывая глаз. Найл постепенно втягивает шприц, раздается отчетливый шипящий звук, когда воздух выходит из плевральной полости. — И мы все поместимся? — удивляется Эйвери. — Мхм… потому что это мое любимое м-место… — Кейси начинает кашлять, но затем делает глубокий вдох, а показатель насыщения кислородом на мониторе начинает расти. — Вот и все, мы все сделали. Ты хорошо постарался, Кейси. Ты сделал это! — хвалит Найл, прикладывая стетоскоп к маленькой груди Кейси. — Сделайте еще один рентген грудной клетки, чтобы убедиться, что его легкое снова полностью расширено. Потом сделайте компьютерную томографию его грудной клетки и повторный рентген через четыре часа, чтобы быть уверенным. — Поняла, доктор Хоран, — медсестра делает пометку на планшете. Найл перевязывает бок Кейси пропитанной вазелином марлей, чтобы закрыть грудную клетку и предотвратить повторение событий. Рентгеновский аппарат закатывают в палату и Кейси переворачивают на спину для получения снимков. После этого Кейси настаивает, чтобы он сел на колени Эйвери, все еще шмыгая носом и пряча лицо в ее белом халате. Она прижимает его к себе, потирая спину большими кругами и пытаясь успокоить его. Найл предлагает ему клубничный леденец на палочке, который, кажется, возвращает ему расположение Кейси. — Кейси, у меня к тебе очень, очень важный вопрос, — говорит Найл после того, как они дали Кейси немного времени наедине с собой. Мальчик поднимает голову. — Хорошо. — Какой твой любимый цвет? — Ф-фиолетовый, — Кейси шмыгает носом, протирая глаза. — Потрясающий выбор, — Найл улыбается. — Я люблю фиолетовый, он самый классный. Кейси кивает, прижимаясь щекой к Эйвери, когда она проводит пальцами по его кудрям. — Ну так вот в чем дело, дружочек. Твоя рука сломана, но я надену на нее самый фиолетовый, самый классный гипс, который поможет твоей руке выздороветь. Кейси на мгновение замолкает, размышляя. — А я смогу наклеить на него наклейки? — О, конечно, Кейси! Я даже рекомендую так и сделать. Ты знал, что наклейки могут наделить твой гипс суперспособностями? — Найл шепчет, как будто это большой секрет. Глаза Кейси расширяются. — Правда? — Да! Только никому не рассказывай, — Найл наклоняется ближе. — Иначе все захотят наложить гипс себе на руку, и тогда это больше не будет чем-то особенным. Это должно оставаться в секрете. — Я умею хранить секреты. — Хорошо, хорошо. Я доверяю тебе, — Найл лезет в карман своего лабораторного халата. Кажется, в его карманах есть все, о чем может попросить ребенок. — Смотри, у меня есть несколько наклеек с суперспособностями, и ты можешь выбрать любые, какие захочешь. — Вау, Кейс, это так здорово, — подбадривает Эйвери, улыбаясь ему. — И я смогу рисовать на нем? — задает следующий вопрос Кейси, похоже, смирившись с идеей наложить гипс. — Хоть весь, — ухмыляется Найл. — И ты сможешь попросить всех своих друзей оставить тебе секретные сообщения, чтобы они соответствовали твоим секретным суперспособностям. Это довольно весело, правда? Кейси кивает, немного приободрившись. — Хорошо. — Значит, ему не понадобится операция? — спрашивает Эйвери. — Нет, детские переломы редко требуют хирургического вмешательства. Их кости более гибкие и заживают быстрее, чем кости взрослого человека. Вот что так удивительно в детях, они быстро приходят в норму, — объясняет Найл. — Нам просто нужно обездвижить его руку, изолировав место перелома, и она полностью заживет. Ты будешь как новенький в мгновение ока, Кейси. Кейси остается в объятиях Эйвери, пока Найл начинает готовить необходимые материалы. Он все еще отказывается покидать свое место, когда приходит время накладывать гипс; но Найл, похоже, не первый раз сталкивается с такой проблемой и приступает к работе, несмотря на то, что Кейси остается на коленях Эйвери. Найл почти заканчивает обматывать предплечье Кейси последним слоем фиолетовой гипсовой ткани, когда Кейси снова начинает плакать. Найл немедленно останавливается и с беспокойством смотрит на Кейси. — Эй, что случилось, солнышко? У тебя снова болит в груди? Гипс слишком тугой? — Н-нет… Я хочу к папочке, — он жалобно хнычет, а потом поднимает глаза на свою старшую сестру. — Где папа? Эйвери бросает взгляд на своего дядю, затем снова переводит взгляд на брата. Она изо всех сил старается быть сильной, хотя простое упоминание об отце заставляет ее руки дрожать. — Кейс… Папа с другими врачами. — Почему? С ним все в порядке? Он не ответил мне… — тихо бормочет Кейси. — Когда… когда я застрял в м-машине… Он не ответил, когда я звал его. Почему он не ответил? Он… всегда отвечает… Эйвери делает паузу, глядя в потолок и борясь со слезами, которые вот-вот потекут из ее глаз. Она тяжело сглатывает, поглаживая его кудри, и каким-то образом находит в себе силы преодолеть тяжелые эмоции. — Мм… Знаешь, бывает, что иногда ты можешь пораниться? Например, когда ты упал с велосипеда прошлым летом, ты поранил колено и тебе нужна была помощь. Но папа Луи пришел и все исправил, потому что папа — врач. Кейси спокойно кивает головой. — Так вот, папа Гарри пострадал, и ему нужна помощь, поэтому врачи пытаются вылечить его. — Н-но… можно мне его увидеть? — невинно спрашивает Кейси, моргая своими большими выразительными глазами. Эйвери медленно качает головой, глядя на него, несколько слезинок тихо скатываются по ее щекам. Очевидно, что он не до конца понимает всю серьезность происходящего, что только еще больше расстраивает его. Нижняя губа Кейси дрожит, когда он со слезами на глазах надувает губы. — Но п-почему? Я просто хочу увидеть папу. — Я знаю, малыш, я знаю, — Эйвери поднимает руки, чтобы еще раз крепко обнять его. Он выглядит таким расстроенным, но еще больше он выглядит испуганным. Кейси, возможно, не понимает всего, что происходит, но он знает, что что-то не так, и он знает, что это серьезно. — А папу Луи? Мне больно, и мне нужно, чтобы он все исправил. — Мы найдем его, хорошо? — П-папа… Папа… — Кейси тяжело всхлипывает и начинает кашлять. Его лицо краснеет, и он, кажется, не может остановиться. — Нам нужен небулайзер, — сообщает Найл медсестре, надевая Кейси кислородную маску. — Кейси, сделай глубокий вдох, хорошо? Сделай глубокий вдох, а теперь глубокий выдох. Найл должен контролировать дыхание Кейси до тех пор, пока не придет терапевт. Найл также поручает ввести больше обезболивающих, чтобы успокоить его и нормализовать учащенное дыхание. Эйвери продолжает держать Кейси, покачиваясь взад-вперед. В конце концов его дыхание выравнивается и Кейси медленно засыпает, свернувшись калачиком в объятиях Эйвери. — Я здесь! Я получил сообщение… Извини, я был на операции, — в комнату спешно врывается Зейн. — Чем я могу помочь? — Тсс! — шепчет Найл, указывая на успокоившегося ребенка. — Он наконец-то заснул. Лицо Зейна смягчается. — О, малыш Кейси, с ним все в порядке? — Теперь да, — Найл тяжело выдыхает. — Однако ему понадобится наложить несколько швов на голове. Сейчас пусть немного отдохнет, но я подумал, что лучше это сделаешь ты… Я не хочу, чтобы у него остались шрамы, а ты лучший в наложении швов на лице. — Конечно, без проблем. Я позабочусь об этом, — кивает Зейн. — А что насчет Гарри? Где он? — Они повезли его прямо в операционную. Он в критическом состоянии. Там Лиам и Андерсон. У него сильное кровотечение. Больше я ничего не знаю. Зейн выглядит подавленным. — Боже… Как это случилось? Эйвери все еще едва дышит, слезы текут по ее лицу, когда она прижимает спящего брата к груди. — Эйвери, малышка, ты в порядке? Большую часть ее мыслей сейчас занимает ее отец. Ее смешной, милый и любящий отец. Всего несколько часов назад она смеялась над тем, как он нелепо втиснулся в ее детское пальто. Несколько часов назад, это было всего несколько часов назад, когда она и подумать не могла о том, что будет ждать ее дальше. — Я… — Эйвери растерянно мотает головой. Все ее тело начинает дрожать, и она не способна контролировать это. — Иди сюда, — Зейн садится рядом с ней. Он осторожно, чтобы не помешать Кейси, обнимает ее за плечи и оставляет поцелуй на ее макушке. Найл подходит к ней с противоположной стороны, и они вдвоем заключают ее в теплые, успокаивающие объятия. Эйвери тает в нежных чувствах, зная, что если бы они сейчас не держали ее с обеих сторон, она бы буквально распалась на части. — Где Луи? — задается вопросом Зейн после нескольких тихих мгновений. — Как он с этим справляется? Найл опускает взгляд. — Он не знает… — Прости… что? Что ты имеешь в виду? Он не знает?! — Зейн срывается на шепот-крик, помня о спящем ребенке. — Найл, это его муж! Это Гарри! — Неужели ты думаешь, что я этого не понимаю! — защищается Найл, его голос звучит надорванно. — Но он в операционной! Он уже несколько часов в операционной, у него САГ-процедура. — И что, никто не может его заменить? Как насчет Чарли? Где она? — Она… ее здесь нет, — уклончиво бормочет Найл. — Луи весь день подменяет ее. У всего отделения Нейро полно работы, так что некому будет прикрыть Луи. И если мы скажем ему сейчас… — Найл с беспокойством мотает головой. — Разве можно ожидать, что он спокойно закончит операцию в условиях такого эмоционального стресса? Это слишком… это было бы слишком для кого угодно. У него сложная операция, и, рассказав ему о Гарри, мы подпишем смертный приговор пациенту на его столе. Зейн обдумывает слова Найла. — Так… мы просто не скажем ему? Ты это предлагаешь? — На данный момент, да. Несколько часов не будут иметь большого значения. Состояние Гарри вряд ли улучшится к моменту, когда Луи закончит. Даже если бы он знал, он все равно ничего не смог бы сделать. Но он здесь единственный, кто может спасти жизнь пациенту, который сейчас находится на его столе. — Блять, — Зейн трет руками лицо. — Я ненавижу это… Я не хочу обманывать Луи. — Что еще мы можем сделать? У нас нет выхода. — Блять, я знаю, знаю, но все равно ненавижу это, — вздыхает Зейн. — Что ты думаешь, Эйвери? Эйвери знает, что она, вероятно, выглядит такой же потерянной, какой ощущает себя внутри. Она все еще недостаточно хорошо соображает, чтобы начать нормально говорить, хотя прошел уже целый час с того момента, как она обо всем узнала. Она может только представить, как тяжело придется Луи. В этот самый момент перед ним на столе лежит человек со вскрытым черепом, и он выполняет узкоспециализированную процедуру, которую может выполнить только пара людей в этой стране. Это невозможное решение, и она не хочет быть тем человеком, который его примет. — Нет, мы не будем перекладывать это на Эйвери, — прерывает ее раздумья Найл. — Это слишком. Это мое решение. Я не хочу, чтобы какая-то часть вины была на тебе. Я говорю, что мы подождем, пока не закончится его операция. И если это будет неправильно, то это моя вина. Эйвери смотрит на него широко раскрытыми влажными глазами и не произносит ни слова. Найл снова обнимает ее, не нуждаясь в ее словах. — Не волнуйся, малышка. Все будет хорошо.

||☤||

— Пролен 6-0, — просит Луи, протягивая свободную руку к медсестре. Хирургические часы, установленные на стене, показывают два часа тридцать шесть минут; краниотомия идет полным ходом и пока проходит гладко. Луи стоит перед большим хирургическим микроскопом, используя нейронавигационную систему для контроля над каждым разрезом. Операция проводится с максимальной аккуратностью, ведь каждый разрез, который он делает, может привести к потенциальному повреждению сосудов и жизненно важных нервов, расположенных в височной доле. — Доктор Томлинсон? — подает голос Леона, стоя справа от него. — Я заметила, что Вы решили использовать субтемпоральный доступ, но я думала, что предпочтительно было использовать транскортикальный. Луи отрывает взгляд от микроскопа, впечатленный ее словами. — Вы действительно хорошо подготовились, доктор Вудс. — Я старалась, сэр. — Что ж, Вы правы. Я использую один из альтернативных методов. И я выбрал его, потому что существует меньший риск повреждения петли Мейера и это поможет предотвратить повреждения зрительных путей, что является распространенным осложнением этой процедуры, — Луи объясняет, как он работает. — Это потребует немного больше времени и затронет больший участок височной доли, но я думаю, что это того стоит. — О, это просто невероятно, — восхищается Леона, глядя на обнаженную мозговую ткань. Луи ухмыляется под медицинской маской. Так же сильно, как он любит хирургию, он любит преподавать, любит, как широко раскрываются глаза интернов, когда они познают тонкости медицины. Молодые врачи так стремятся узнать все, что могут, впитывая знания, как губка. Они словно маленькие дети, только осваивающие новый навык, — такие неопытные, но очень нетерпеливые. Преподавание всегда напоминает Луи, чем хороша его профессия. — Мне тоже нравится так думать, — Луи поправляет ретрактор, прежде чем сделать следующий разрез. — Хотя на самом деле выбор доступа очень индивидуален, и только с практикой приходит подсознательная способность выбора того или иного метода. — Нет, я и правда думаю, что это поразительно, Вы просто… гениальны… ну, то есть… Эм, да, сэр. Луи немного посмеивается, его всегда забавляло, как к нему относятся интерны. — Спасибо, мне очень приятно, доктор Вудс. Не могли бы Вы подержать ретрактор? Лицо Лео окрашивает выражение шока, читаемое даже через маску. — Что… серьезно? — Да, да, конечно. Я доверяю тебе, — подбадривает Луи. — Но будь осторожна, хорошо? — Осторожна, да. Я могу это сделать, — обещает Леона, нетерпеливо кивая, когда аккуратно берет в руки ретрактор. Очевидно, Луи не нуждается в том, чтобы она держала инструменты, но он хочет, чтобы у нее была возможность учиться, и практическое обучение — лучший способ достичь результата. Интернам требуется время, чтобы начать чувствовать себя в операционной комфортно, их нужно вовлекать в процесс постепенно. В сторону больше и они сходят с ума, в сторону меньше и они теряют уверенность. — Шеф? Луи на мгновение отрывает взгляд от хирургического микроскопа и видит Найла, стоящего у входа в операционную. Если честно, Луи немного удивлен, обнаружив, что Найл все еще находится в больнице после их эмоционального разговора в кладовке. Он думал, что тот уже ушел к своей жене. Может быть, у него возникли неотложные дела, или же ему нужно было немного больше времени, чтобы настроиться. Луи может понять его; он проходил и не через такое. Найл прочищает горло, придерживая маску на лице рукой. — Извините, не хотел вас прерывать, но… Доктор Вудс, могу я поговорить с Вами за пределами операционной одну минутку? — Крадем моего интерна, не так ли? — Луи слегка шутит, возвращая взгляд к микроскопу. — Ты уже забрал мою дочь, разве тебе этого недостаточно? Найл издает натянутый смешок. — Да… Я просто… — он снова прочищает горло, опуская взгляд. — Эм, мне нужна доктор Вудс. Луи ненадолго останавливается и с беспокойством оглядывается на своего друга. Может быть, с Чарли случилось что-то еще, что-то более серьезное. Она все еще не вернулась к работе, значит, что-то могло пойти не так. Может быть, Луи не стоило сейчас пытаться шутить. Только сегодня утром Найл рыдал в объятиях Луи, у него был просто адский день, и Луи безмерно его жаль. — Все в порядке? — серьезно спрашивает Луи, полностью останавливая движения рук, чтобы встретиться взглядом с Найлом, но тот отводит глаза. — Д-да. Да, — Найл явно лжет, голос дрожащий и тихий. Он далеко не в порядке, и это заставляет Луи искренне переживать за своего друга. Может быть, он виделся с Чарли, или они вообще поссорились, может быть, возникло какое-то осложнение. Что бы это ни было, Луи решает, что как только он закончит с этой операцией, он найдет Найла и убедится, что с ним все в порядке. — Эм, мне просто нужна доктор Вудс, если Вы не против, доктор Томлинсон. — Она может уделить минутку, конечно, — медленно отвечает Луи, все еще растерянный. Но он не хочет давить на Найла перед всем персоналом, поэтому больше ничего не говорит. — Хорошо, я недолго, — Леона медленно отходит от стола, направляясь к двери. — Не задерживайтесь, доктор Вудс, иначе пропустите все самое лучшее, — кричит Луи ей вслед.

||✿||

Эйвери сидит в холле напротив операционной, ожидая возвращения ее дяди. Кейси отправили в радиологию для более тщательного сканирования, а ее дядя Зейн взял на себя наблюдение за малышом, чтобы дать Эйвери передышку. Но ее дядя Найл по-прежнему не выпускал Эйвери из поля зрения больше чем на мгновение, ведя ее за собой на хирургический этаж. Несколько минут спустя Леона, снимая хирургическую маску, выходит из операционной. Найл идет впереди. — Доктор Хоран? Я сделала что-то не так, или… — Нет, Вы не сделали ничего плохого, — уверяет Найл. — Но мне нужно, чтобы Вы кое-что для меня сделали. Леона в замешательстве хмурится. — Хорошо? — Когда доктор Томлинсон закончит эту операцию, мне нужно, чтобы Вы немедленно вызвали меня на пейджер и не позволили ему уйти. — Что? Не позволять ему уйти? Вы думаете, что я смогу помешать главному хирургу что-либо сделать? — Это важно, доктор Вудс, — подчеркивает Найл. — Я не могу просто… Что я ему скажу? Я не… — заикается Леона, обеспокоенная этой идеей. — Просто отвлеките его на достаточно долгое время, чтобы я смог дойти до операционной, хорошо? Вы сможете с этим справиться? — Что все это значит? — спрашивает Леона, нахмурив брови. Найл делает паузу, прикусывая губу. — Будет лучше, если это пока останется в тайне. Леона переводит взгляд и встречается глазами с Эйвери, кажется, удивленная, увидев ее сидящей на полу. — С ней все в порядке? — она с беспокойством начинает двигаться к Эйвери. — Эйв? Ты в порядке? Эйвери не может ответить, потому что у нее попросту нет ответа. Все, что она может сделать — это заплакать, уронив голову на колени и тяжело всхлипывая. — Эйвери? — Лео зовет ее снова, голос мягкий и пронизанный искренней заботой. — Доктор Вудс. Мне нужно знать, справитесь ли Вы с этим, — повторяет Найл, зная, что ей нужно вернуться в операционную. Леона неохотно отводит взгляд от Эйвери, будто понимая серьезность ситуации, несмотря на то, что не знает, в чем дело. — Я сделаю все, что в моих силах, доктор Хоран.

||✿||

Эйвери выходит из больницы и набирает полные легкие свежего воздуха. Она наклоняется и упирается руками в колени, пытаясь перевести дыхание. Ей необходимо было выбраться оттуда, необходимо было выбраться из этого здания, прежде чем паника поглотит ее. Найл следует за ней по пятам, не отставая слишком далеко. — Эйвери? Ты в порядке? — Я… Мне просто нужно немного времени… — Эйвери снова шумно выдыхает, закрывая глаза. — Хорошо. Стоя в переходе между больничными павильонами, Эйвери вдыхает через нос и выдыхает через рот, чувствуя, как свежий воздух наполняет ее легкие. Затем она наконец выпрямляется и смотрит на часы у себя на запястье. Уже почти 3 часа дня. Уроки ее младших сестер заканчиваются примерно в это время. — Моих сестер некому забрать, — внезапно осознает Эйвери. — Я… эм… Мне нужно идти. — Подожди, Эйвери, ты уверена, что справишься в таком состоянии? — Я в порядке… Я в порядке, — уверяет его Эйвери, хотя это не совсем правда, скорее это абсолютная ложь, и они оба это знают. — Они будут волноваться… Я должна поехать за ними. Я нужна им. Лицо Найла смягчается в понимании. — Позвони мне, когда доберешься до дома, хорошо? Пожалуйста? Эйвери кивает головой. — Обещай, что позвонишь мне, — снова тревожно просит Найл. — Я так и сделаю, я обещаю. — Хорошо, — Найл обнимает Эйвери и целует в лоб, прежде чем проводить до ее машины, находящейся на парковке для персонала. Всю дорогу от ПЦМС до школы, где учатся близняшки, Эйвери думает о том, как она собирается сообщить эту новость своим сестрам. Она снова и снова прокручивает разговор в уме, но вместо того, чтобы ей стало легче, эта идея становится только более невозможной. Ноа и Райан воспримут это ужасно, тут Эйвери может быть уверена. К тому времени, как она паркуется перед средней школой, Эйвери решает, что она, по крайней мере, подождет, пока они все вместе доедут до дома, и только потом расскажет им. Даст им возможность услышать эти ужасные слова в месте, где они будут окружены уютом и спокойствием. Может быть, так будет легче. Конечно, вряд ли, но это то, что Эйвери говорит себе. Она отправляет им сообщение, где говорит, что она ждет их снаружи, и они отвечают серией озадаченных смайликов. Эйвери машет рукой через окно машины, когда видит, что они приближаются, и принимает максимально естественное выражение лица. — Ри, почему ты забираешь нас? Где папа? — сразу спрашивает Ноа, как только забирается на заднее сиденье Фольксвагена Эйвери. — Да, разве ты не должна быть на работе? — добавляет Райан, устраиваясь на переднем пассажирском сиденье. — Я думала, что у интернов, типа, нет времени на жизнь… Эйвери знает, что ей следовало ожидать расспросов, но у нее попросту нет сил придумать оправдание. У нее пересыхает во рту, и она крепко сжимает руль перед собой. — Эээ… Но, к счастью, близняшкам никогда не требовались четкие ответы для продолжения разговора. И Эйвери даже находит утешение в их шуточках. Ей нужно отвлечься, чтобы просто добраться до дома. — Вот именно, у них нет личной жизни, — подтверждает Ноа. — Вот почему я постоянно говорю папе, что я не могу последовать его примеру и тоже стать врачом. Мне нужна жизнь. — Ммм, то же самое, — соглашается Райан. — Ты вообще можешь себе представить, Нои? — Фу, боже, нет. Еще и проучиться в университете практически всю свою жизнь? Только для того, чтобы не иметь времени ни на что, когда я наконец его закончу? Я пас. — Жиза, подруга. — Прости, Ри, тебе придется нести на себе всю тяжесть папиных надежд и мечтаний. Мы не можем тебе помочь. Эйвери удается слабо улыбнуться, сосредоточившись на дороге, пока она ведет машину. — Я думаю, что я собираюсь сделать то, что сделал наш папочка. Я уеду за границу и буду скитаться по Европе, — решает Ноа. — Но нашел ли он себя в этом путешествии? — скептически спрашивает Райан. — Окей, окей, это только начало, Рай, я буду путешествовать, знакомиться с новыми людьми и влюбляться. — Но папа влюбился здесь. В Сиэтле. Он постоянно говорит это. — Можно я просто буду думать так? — Ноа тяжело вздыхает с заднего сиденья. — В моей версии я влюбляюсь во время поездки в Европу. — Живи в этой фантазии, подруга, я поддерживаю тебя. — Спасибо. Конечно, ты можешь поехать со мной. Но тогда ты должна выучить французский. — Ноа, в последний раз говорю, я не собираюсь учить французский! Я хочу выучить испанский! Ноа закатывает глаза. — Но ты только представь, как нам было бы весело, если бы мы обе говорили по-французски. Мы могли бы говорить о чем угодно, и никто бы нас не понимал… Ну, кроме папы и тети Фрэнки. Но все же… — Но мы уже можем говорить так, чтобы никто нас не понимал, — напоминает Райан. — Ладно, неважно. Эйвери даже не реагирует на них. Райан и Ноа продолжают болтать между собой, в конце концов, они девочки-подростки. Но это дает Эйвери время, необходимое ей для того, чтобы собраться с мыслями. Когда они втроем заходят домой, их встречает тишина и пустота. Себастьян неуклюже спускается по лестнице, чтобы поприветствовать их с изжеванной кроссовкой во рту. — Себби, о нет! — Ноа отчитывает пса, забирая у него слюнявую обувь. — Папа будет так зол на тебя! — Мы не жуем обувь, Себастьян! Нет, нет! — Райан шлепает его по носу, и пес извиняющимся тоном кланяется, поджав хвост. Близнецы смотрят на Эйвери, чтобы она что-то сделала или сказала, чтобы она взяла на себя контроль за этой абсолютно незначительной ситуацией, но она этого не делает. Потому что это не имеет значения, испорченная пара кроссовок Найк сейчас меньше всего волнует их отца. — Эйвери, ты в порядке? — спрашивает Райан. — Ты почти ни слова не сказала с тех пор, как забрала нас, — подхватывает Ноа. — Да, мы заметили. Мы не настолько поглощены собой. — Ты выглядишь грустной, — беспокоится Райан. — Это снова твой тупой бывший? Мы разберемся с ним вместо тебя. И не успевает Эйвери опомниться, как руки ее младших сестер обхватывают ее с обеих сторон. Они опускают головы ей на плечи, и это магически успокаивает ее. — Мы может и не совсем взрослые, но у нас есть свои способы. Ты только скажи, — обещает Ноа, серьезно глядя на нее снизу вверх. — Я так сильно люблю вас обеих, — Эйвери обнимает их в ответ, закрывая глаза. Они всегда защищают ее, и теперь она так отчаянно хочет защитить их. — Я, эм… Мне нужно кое-что вам сказать. — Ри… что случилось? Почему ты так на нас смотришь? Эмоции, которые она пыталась сдерживать, начинают закипать, и ее снова переполняет осознание того, что она плохо подготовлена к этому разговору. Эйвери не знает, как сообщить им об этом, она даже не представляет, как и с чего начать. — Давайте присядем, окей? — Эйвери ведет своих сестер к дивану в гостиной. Ноа и Райан садятся по обе стороны от нее, и Эйвери берет их за руки. Близняшки смотрят друг на друга, кажется, безмолвно переговариваясь. — Эйвери, ты нас пугаешь. — Это папа Гарри, — выпаливает Эйвери. — Что с ним? — Ри? Эйвери выдыхает, поднимая взгляд к потолку, стараясь не заплакать. — Он… Он попал в аварию. Папа и Кейси… Они попали в автомобильную аварию сегодня утром. — Что? В смысле? Что случилось? — спрашивает Райан, повышая голос. — Папа? — Ноа уже выглядит расстроенной, слезы мгновенно выступают у нее на глазах. — И Кейси? Эйвери кивает головой в знак подтверждения. — Их доставили в больницу на машине скорой помощи. С Кейси сейчас все в порядке. У него были некоторые проблемы с дыханием, и он сломал руку, но он в порядке… Райан находится в еще более непонятном состоянии, чем Ноа. — Ты шутишь, да? Ты просто шутишь. Эйвери хотела бы, чтобы она сейчас говорила неправду, она хотела бы, чтобы все это было огромной шуткой, а не чем-то таким, что в настоящее время угрожает разрушить ее семью. — Рай… — растерянно обращается к ней Эйвери, на глазах выступают слезы. — Нет. Я тебе не верю. Нет, — Райан мотает головой. — А папа? — Ноа эмоционально шмыгает носом. — Как он? Эйвери знает, что они обе шокированы и напуганы, но выражают это по-разному. — Папа… эм, он сильно ранен… Он в отделении х-хирургии и… — она думает о том, как плохо он выглядел, когда его выгружали из машины скорой помощи, и начинает плакать. Видя реакцию Эйвери, Райан резко выдыхает, когда ее наполняет осознание. — О боже мой. Ноа всхлипывает, несмотря на то, как Эйвери прижимает ее к себе. — С ним все будет в порядке? Он должен быть в порядке. Верно, Ри? С папой все будет в порядке. Эйвери даже не может ей ответить. Она надеется на это. Эйвери надеется, что с ним действительно все будет в порядке, но она не знает, может ли это быть правдой. Как она вообще может обещать такое? Но когда ее младшие сестры смотрят на нее широко раскрытыми испуганными глазами, Эйвери знает, что им нужно, чтобы она была сильной для них. Эйвери медленно кивает головой. — С ним все будет в порядке… И три сестры остаются свернувшимися калачиком на диване, отчаянно держась друг за друга, пока каждая из них молча возносит молитву о том, чтобы их отец каким-то образом был в безопасности и каким-то образом вернулся домой к ним в целости и сохранности.

||☤||

Луи опускает руки в глубокую раковину из нержавеющей стали, приводя себя в порядок после операции. Он чувствует, что сегодняшний день прошел очень успешно. Но, несмотря на то, чего он уже достиг сегодня, Луи еще больше рад наконец-то вернуться домой. Может быть, он остановится по дороге и купит Гарри букет цветов. Ему бы это понравилось; Гарри обожает цветы, а Луи любит наблюдать за его улыбкой, любит замечать, как загораются его глаза, когда он счастлив. Луи вытирает руки, поворачиваясь, чтобы выйти из предоперационной. Ему нужно проведать Найла, прежде чем он отправится домой. Он надеется, что он все еще в больнице, им точно нужно поговорить. Луи весь день беспокоился о нем. — Эм… доктор Томлинсон? — Доктор Вудс, — Луи искренне улыбается. — Отличная работа сегодня. И это только первая операция. Ты должна гордиться собой. Я уже горжусь. — Да, эм, спасибо… Спасибо, сэр, — она выглядит взволнованной, но то же самое можно сказать обо всех интернах. — Это была такая честь, сэр. — Пациенту потребуется нейро-осмотр каждые 2 часа и послеоперационное сканирование, — инструктирует ее Луи. — Нам также понадобится видео-наблюдение, настроенное на отслеживание припадков в течение ночи. — Хорошо, конечно, я справлюсь. — Отлично, — Луи кивает, направляясь к вращающейся двери, ведущей в холл. — Но, эм, сэр? Прежде чем Вы уйдете, у меня есть еще пара вопросов, — останавливает его Леона. — Я в этом не сомневаюсь, — Луи легко улыбается. — И я рад, что они есть, потому что завтра во время учебных лабораторных работ мы рассмотрим все дело, чтобы твои одногруппники тоже могли чему-то поучиться. Это будет здорово, я с нетерпением жду завтрашнего дня, — он начинает толкать дверь, собираясь пройти в коридор. — Подождите, но… доктор Томлинсон? — Леона подбегает к нему, преграждая путь. Луи выжидающе смотрит на нее. — …Вудс? — Эм… — Леона с тревогой оглядывается по сторонам, заламывая руки. — Я, эээ… ну… Я просто хотела… Еще раз сказать спасибо за то, что позволили мне ассистировать… с-сегодня. Интерны всегда нервничают, но это какой-то другой уровень. Может быть, она просто перевозбуждена от послеоперационного адреналина, бурлящего в ее венах, того внезапного прилива, который хирурги получают после выполнения сложной процедуры. — Ты это заслужила, — кивает Луи, одаривая ее последней ободряющей улыбкой, прежде чем начать обходить ее. — Но, эм, доктор Томлинсон? Я просто… — Доктор Вудс, — на этот раз Луи прерывает ее, поднимая руку. — Я ценю Ваш энтузиазм, правда, ценю. Но мне все еще нужно написать послеоперационные заметки, и я бы очень хотел вернуться домой вовремя, чтобы увидеть своих детей до того, как они лягут спать. Я увижу Вас завтра и отвечу на все Ваши вопросы. — Эм, конечно, эм… Спокойной ночи, сэр. — Спокойной ночи. Луи выходит из операционной и идет по длинному, пустому коридору хирургического отделения, ненадолго останавливаясь, чтобы проверить свой телефон. Из-за того, что он весь день был в операционной, у него накопилось несколько пропущенных звонков и сообщений, но единственное, на что Луи обращает внимание, — это пропущенный звонок и оставленное голосовое сообщение от Гарри. Оно старое, висит еще с раннего утра, поэтому он оставляет его на потом и нажимает на контакт Гарри, чтобы позвонить ему. Луи обычно звонит своему мужу, чтобы сообщить ему, во сколько, по его мнению, он будет дома. Учитывая, как долго длилась операция, Луи знает, что для ужина уже поздновато, но он все еще может успеть пожелать своим детям спокойной ночи. Он любит заканчивать свой день, укладывая детей по кроватям и целуя их на ночь. Ноа и Райан всегда притворяются, что они уже слишком взрослые и крутые для поцелуев на ночь, но на деле же они никогда не мешают Луи и Гарри делать это каждый вечер. И, конечно же, Кейси буквально живет ради их внимания и обычно просит, чтобы его родители забрались к нему в постель и рассказали сказку, что Гарри и Луи делают с превеликим удовольствием. И это самая лучшая часть дня Луи — возвращение домой к людям, которых он любит, к людям, которые делают все это сто́ящим. В телефоне несколько секунд слышны гудки, а затем включается голосовая почта. Это немного странно, потому что Гарри редко пропускает звонки от Луи, и даже если он занят, он все равно отвечает и говорит, что перезвонит, когда освободится, или сразу присылает в ответ сообщение, но никогда не игнорирует звонок полностью. Луи хмурится и набирает номер снова, проходя дальше по коридору. И на этот раз происходит самое странное, потому что Луи клянется, что слышит, как в этот самый момент где-то рядом звонит телефон. Но это больница, и там полно людей со звонящими телефонами, так что это может быть просто совпадением. Но Луи все же идет на звук, который каким-то странным образом буквально притягивает его к себе. И Луи не знает почему, но у него в груди появляется странное чувство, распространяющееся по всему телу, как вирус, от которого не так просто избавиться. Он не испытывал это чувство уже много лет, но он все еще может распознать его в одно мгновение. Это неприятное, гнетущее ощущение, сигнал тревоги, звучащий в его голове и предупреждающий, что что-то не так. И в последний раз он чувствовал себя так, когда ему было восемнадцать лет, и он на велосипеде возвращался домой из магазина, вот-вот собираясь повернуть за угол на свою родную улицу. ♫ Moses Sumney — Doomed Как только Луи распознает это чувство, его кровь становится холодной как лед, предчувствие неизбежной катастрофы обволакивает камеры его окаменевшего сердца. Он тяжело дышит, когда его взгляд останавливается на неразобранной куче вещей пациентов, упакованных в гигантский прозрачный пластиковый пакет и одиноко лежащих у поста медсестер. И в этой куче определенно есть что-то знакомое, поэтому Луи осторожно делает шаг ближе, сразу понимая, что именно привлекло его внимание. Внутри пакета звонит телефон, а на весь экран высвечивается его лицо. Ужасная фотография, которую Гарри сделал случайно, когда Луи только проснулся. На фото его волосы просто в абсолютном беспорядке, а глаза едва открыты. Конечно, Гарри по какой-то непонятной причине понравилось это безобразие, и он сразу же поставил ее на контакт Луи. И там кровь, много крови. Кровь на пакете, кровь на экране все еще звонящего телефона, кровь на порванной и грязной одежде. Одежде, которую Луи с легкостью узнает. Его сердце практически перестает биться, когда в голове начинают складываться кусочки пазла. И в тот же самый момент осознания, когда его глаза расширяются, а челюсть отвисает вниз, Луи неосознанно роняет телефон на землю, позволяя ему выскользнуть из слабых пальцев. В мире существует очень мало вещей, которые могут по-настоящему шокировать Луи, очень мало вещей, которые могут заставить каждый волосок на его теле встать дыбом, которые могут заставить его непроизвольно задержать дыхание, заставить его сердце пропустить более чем один удар. Но сейчас он видит свитер своего мужа, мягкий, плюшевый, оливково-зеленый свитер, который Гарри надел этим утром, тот самый свитер, который так подходит к его глазам и который всегда вкусно пахнет вафлями, которые он готовит детям на завтрак, свитер, мягкость которого Луи ощутил своими же руками, когда утром прижал и поцеловал Гарри на прощание. Этот свитер, черт возьми, этот свитер… Луи обожает этот свитер, наверное, даже больше, чем его муж. Он сам надевал его бесчисленное количество раз, сворачивался в нем калачиком холодной ночью и засыпал, гордо носил его, несмотря на то, что рукава были слишком длинными, а подол слишком широким. Это, без сомнения, свитер Гарри. И он пропитан засыхающей кровью. Кровью Гарри. И без того учащенное дыхание Луи переходит в панику. Чистую, абсолютную панику. Одна из младших медсестер, которая составляет графики в углу, отрывается от своего рабочего места и замечает его. — Шеф? — Почему… п-почему вещи моего мужа… — Луи даже не может закончить предложение, ужас охватывает каждую частичку его души. Не раздумывая, он тянется к пакету и открывает его. Помимо свитера и телефона, там лежат кольца, целая коллекция колец. Кольца, купленные Луи, кольца, за которыми тщательно ухаживали в течение многих лет, кольца, которые были надеты на пальцы его мужа. Рука Луи дрожит, когда он вытаскивает широкое платиновое обручальное кольцо, на котором выгравирована часть их клятв друг другу. Если раньше у него оставалась частичка сомнения, то сейчас все это рассеивается в дым. Медсестра уже спешит к нему. — Доктор Томлинсон… — Нет, нет, почему… — Луи мотает головой, отказываясь принимать происходящее. Он не может полностью выразить это словами, потому что не хочет в это верить, он не может в это поверить. Руки сжимают окровавленный свитер. — Где… г-где… Что случилось с… — он внезапно теряет ритм дыхания и почти падает в обморок. — Боже мой… Гарри. Вот он. Момент, которого Луи всегда боялся. Его самые худшие страхи реализуются прямо у него на глазах. что, если уже слишком поздно? Луи отшатывается назад на неустойчивых ногах, как будто земля внезапно уходит у него из-под ног. что, если он уже мертв? Он не позволял себе думать об этом. В течение многих лет Луи не позволял себе думать о наихудшем из возможных сценариев своей жизни. Он запретил вопросу «а что, если» управлять ходом его мыслей и каждым его решением. Луи перестал размышлять о том, как он справится с чем-то подобным. О том, что он будет делать, если ему когда-нибудь придется пережить такой момент. Он перестал бояться худшего и вместо этого сосредоточился на жизни и на любви к людям, которые значат для него больше всего. Поначалу это было трудно. Трудно, потому что он уже прожил большую часть своей жизни, мысленно готовясь к тому, что окружающий его мир неизбежно развалится. Он жил, эмоционально защищенный огромной болью и потерей своего трагического прошлого. Но он нашел ощущение дома в Гарри, ощущение самого прекрасного дома на свете. И Луи отдал ему все, что у него осталось, все свои самые большие надежды, самые глубокие страхи, все. Луи отдал Гарри все до последней мелочи и никогда не оглядывался назад. Потому что у него не было необходимости оглядываться назад, он не мог позволять сомнениям и неуверенности держать его в плену. До этого момента. Найл выбегает из дальнего левого крыла коридора. — Луи! — Гарри. Гарри, это Гарри… — повторяет Луи, голос становится все громче и неувереннее с каждым произнесением имени своего мужа. Он крепко сжимает окровавленный свитер, но это едва ли останавливает дрожь в его руках. Луи всегда говорит, что слишком сильно любит Гарри, и это нисколько не преувеличение. Потому что все больше и больше по мере того, как проходили годы и их отношения становились более зрелыми, Луи с абсолютной уверенностью понимал, что он любит Гарри слишком сильно, чтобы когда-либо жить без него. — Луи, давай присядем, хорошо? Мне нужно, чтобы ты дышал. Давай просто… — Нет! — Луи продолжает безумно мотать головой, отказываясь принять это, отказываясь быть спокойным по этому поводу. — Скажи мне, где он… Я должен знать, где он. Что с ним? Насколько все плохо? Найл кладет обе руки ему на плечи, заставляя Луи повернуться к нему лицом. — Луи, дыши. — Нет, нет, просто скажи это. Пожалуйста… — Луи умоляет прерывистым шепотом, слезы уже собираются у него в глазах. — Скажи мне. — Ладно, ладно, — тихо подчиняется Найл, выдерживая слезливый взгляд Луи. — Скорая помощь сообщила, что сегодня днем водитель грузовика проехал на красный свет и спровоцировал столкновение с автомобилем Гарри на перекрестке. Грузовик перевернулся, а его водитель был найден мертвым на месте происшествия, — он выдавливает эти слова с таким видом, словно скорее съест битое стекло, чем скажет что-нибудь еще. — Гарри выбросило из машины при ударе… Кажется, он не был пристегнут, когда произошла авария. У него… эм… у него множественные критические травмы. Его сразу доставили сюда. Луи чувствует, что сейчас упадет в обморок. Ничто не удерживает его в вертикальном положении. Он отшатывается назад, крепко зажмурив глаза, надеясь, что если он достаточно сильно сконцентрируется, то сможет каким-то образом проснуться от этого невообразимого кошмара. Его муж должен быть сейчас дома и ждать его. Он должен быть с их детьми, возможно, затевать очередной бессмысленный спор с близняшками или гоняться за Кейси по дому, умоляя его почистить зубы. Он должен напевать случайную песню, которая застряла у него в голове, бездумно отвечая на электронные письма в своем кабинете. Он должен быть в безопасности, занимаясь обычными, повседневными вещами. Гарри не должен быть здесь, в этой больнице, он не должен бороться за свою жизнь. — Мне очень жаль, Луи, — сочувственно шепчет Найл, протягивая руку, чтобы обнять его. Хотя Луи едва ли замечает это. — Есть еще кое-что… — Ч-что? — Луи бледнеет, едва не задыхаясь, когда вырывается из объятий Найла. Как в этой ситуации может быть что-то еще? Как будто новости о том, что его муж чуть не погиб в автокатастрофе, недостаточно, чтобы покончить с его волей к жизни. — Твой сын тоже был в машине. Его еле достали с заднего сиденья… — Мой… Кейси? Н-нет… — слабо шепчет Луи в неверии, приоткрыв губы. Он прижимает слабую руку к груди, отчаянно мотая головой, на его расширенных глазах появляется все больше слез. Только не его сын, только не его дитя. Узнать, что Гарри попал в аварию, было уже слишком для его разума, но сейчас Луи с трудом осознает услышанное. — Лу, мне так жаль, — продолжает Найл, растерянно качая головой. — Мне жаль… Я знаю, как тяжело это слышать. — Я… я… — заикается Луи, чувствуя, как его дыхание учащается, а сердце сжимается все сильнее. Потрясение окутывает его с головой. Он ни в малейшей степени не осознает, что он должен делать. Луи опирается на стену одной слабой рукой, хватая ртом воздух, который отказывается попадать в его легкие. Время замедляется, а звуки вокруг начинают искажаться, как будто он погружен под воду. Его зрение затуманивается до тех пор, пока ничего не становится узнаваемым, а тело болезненно немеет от кончиков пальцев до самого сердца. — Папа! Внимание Луи мгновенно возвращается и сосредотачивается на знакомом голосе. Он поворачивается с широко раскрытыми глазами и крутит головой, отчаянно ища источник этого родного звука. — Малыш? Взгляд останавливается на малыше Кейси, сидящем в каталке, которой управляет Зейн. На голове у него повязка, отбрасывающая в сторону несколько растрепанных кудрей, а левая рука заключена в жесткий фиолетовый гипс. Кейси выбирается из каталки и бежит к Луи, чуть не спотыкаясь от нетерпения добраться до него. — Папа! — Кейс… — Луи выдыхает с облегчением при виде приближающегося к нему шестилетнего сына. Он на мгновение освобождает свой разум ото всех пугающих его мыслей и опускается на колени, чтобы полностью обнять сына обеими руками. — Боже мой, ты в порядке. Он обхватывает Кейси и крепко прижимается к нему. Луи не знает, сможет ли он когда-либо отпустить его. — Я осмотрел его, — уверяет Найл. — Я провел полный осмотр, провел все анализы и сканирования. Все. И он очень стойко все выдержал. Верно, дружочек? Зейн составил ему компанию, пока мы ждали результатов сканирования. С ним все хорошо. Со слезами, непрерывно струящимися по его щекам, Луи лихорадочно оглядывает сына, вглядываясь в израненное лицо Кейси, желая знать наверняка, что с ним действительно все хорошо, потому что все остальное сейчас определенно не в порядке. Луи снова переводит взгляд на Найла и Зейна, все еще неуверенный. — С ним… с ним точно все хорошо? — Да, он в порядке. Я выписываю его, результаты анализов отличные, и я думаю, что ему будет лучше вернуться домой. В начале у него был небольшой пневмоторакс. Я удалил его, и легкое полностью расширилось, но после этого он кашлял некоторое время. Он был на кислороде, и я выписал небулайзер, но он уже четыре часа прекрасно дышит, никаких проблем. Повторные снимки грудной клетки были чисты, — объясняет Найл, и Луи цепляется за каждое слово. — У него довольно сильный перелом левого предплечья, но он закрытый. Я наложил гипс, так что с рукой все будет хорошо. — На лбу было несколько рваных ран, но не слишком глубоких. Я наложил пару швов, — добавляет Зейн. — Я буквально вложил в них душу, так что я обещаю, что у него не останется даже намека на шрам. — С ним все в порядке, — снова мягко заверяет Найл. — С ним все в порядке, Луи. — Спасибо вам… — эмоционально шепчет Луи, закрывая глаза и сосредотачиваясь на ощущении тепла своего сына. Сейчас он не может справиться с чем-то большим, чем это. — П-папа, мне было так с-страшно, — плачет Кейси, не отпуская Луи. — Я знаю, медвежонок, я знаю, — Луи несколько раз прижимается губами к щекам Кейси, успокаивая его. — Мне так жаль… Но с тобой все в порядке, теперь ты в безопасности. Я здесь. — Папа не просыпался. Я звал его, я звал, но… но… — Кейси шмыгает носом, заводясь. — Он н-не просыпался… даже ради м-меня. И я застрял, я не мог выбраться, и это было очень больно… Луи не может сдержать слез, когда слышит страх в голосе своего сына. Кейси не только сам пережил нечто травмирующее, но и стал свидетелем того, как это произошло с его отцом. Луи больше никогда не хочет выпускать его из виду. Как родитель, это ужасно — не знать, что происходит с твоим ребенком. Осознавать, что Луи в одно мгновение мог потерять его навсегда. — Я… Мне так жаль, малыш, — Луи снова заключает Кейси в объятия, чувствуя себя ужасно беспомощным. — Я знаю, тебе было страшно, мне так жаль. Кейси прижимается ближе, пряча голову на груди Луи. — А где… — тоненький голосок бормочет в халат Луи. — А где сейчас папочка? — Эм… Эйвери уже поехала домой, чтобы побыть с Ноа и Райан, — вставляет Зейн. — Я собирался отвезти Кейси домой и приготовить ужин. Я останусь с ними, так что ты можешь остаться с Гарри. гарри Сердце Луи болезненно сжимается при мысли о нем, переполненное напоминанием о том, что он до сих пор понятия не имеет, в каком состоянии сейчас находится его муж. Он слегка отстраняется от Кейси. — Нет, папа! Не оставляй меня! — Кейси крепко прижимается к Луи здоровой рукой, уткнувшись щекой в его халат. Все его тело дрожит в объятиях Луи, он явно все еще напуган. — Ты мне нужен! — Хорошо, хорошо. Я знаю, love. Я знаю, я здесь, все в порядке. Ты в порядке, малыш, — Луи прижимает его к груди, нежно поглаживая по спине. Он обнимает его еще несколько минут, пока Кейси не успокоится достаточно, чтобы перестать дрожать. Самое последнее, что Луи хочет сейчас сделать, — это отпустить его; но ему придется это сделать, потому что он не может быть в двух местах одновременно. — Кейс, дорогой, я не хочу оставлять тебя, но я должен позаботиться о папе, ладно? Я должен убедиться, что с ним все в порядке. Кейси всхлипывает, снова начиная плакать. — Но… но я х-хочу остаться с тобой. — О, солнышко мое. Я тоже хочу остаться с тобой, — Луи немного отклоняется назад, чтобы осторожно вытереть слезы Кейси. — Вот, дай мне свою руку. Кейси тихо повинуется, протягивая свободную правую руку. Луи берет маленькую открытую ладошку Кейси и подносит ее к своим губам, запечатлевая серию нежных поцелуев, прежде чем сжать ее в кулак. — Ну вот, теперь ты можешь забрать мою любовь с собой домой и держать ее, пока я не вернусь. Кейси кивает и прижимает сжатый кулак к сердцу. — Теперь ты, папа. Луи протягивает Кейси свою ладонь. Шестилетний мальчик держит его руку в своей и опускает голову, чтобы нежно поцеловать ее. Кейси делает паузу, прежде чем повторить движение еще несколько раз. — И еще немного передай папочке. Луи прерывисто выдыхает, притягивая сына обратно в свои объятия, и снова начинает плакать. Он и вправду мог потерять его сегодня. — Я люблю тебя… боже, я так сильно люблю тебя, медвежонок, — он прижимается губами к кудрявой макушке, не желая покидать его. — Иди с дядей Зейном. Скоро увидимся, хорошо, love? Глаза Кейси все еще полны слез, но он кивает головой. — Я люблю тебя. Очень-очень. — Очень-очень, — Луи кивает в ответ со слезами на глазах. — Давай, малыш, — Зейн нежно берет Кейси из его рук, и Луи уже испытывает глубокое чувство потери. Он смотрит, как они направляются к лифтам, и все, чего он хочет, — это чтобы его сын вернулся в его объятия. Но затем его мозг возвращается к Гарри. Гарри, который может находиться где угодно в этой больнице, переживая бог знает что. Как только Кейси уходит, Луи встает на ноги и поворачивается к Найлу. — Где он? — Луи, мне нужно, чтобы ты сохранял спокойствие, окей? Но это та единственная просьба, которую Луи не в состоянии выполнить, не тогда, когда дело касается его мужа. — Где, блять, Гарри? Как давно он уже здесь? И почему ты, черт возьми, мне не сказал?! — У тебя была сложная операция… — Мой муж и ребенок попали в автомобильную аварию, и ты решил, что будет лучше, если я об этом не узнаю, — недоверчиво произносит Луи. Так много разных эмоций одновременно отражается на его лице: растерянность, разочарование, печаль, но больше всего — боль от предательства. — Как… как ты мог так поступить со мной? Найл тянется к нему. — Луи, позволь мне просто объяс… Луи начинает маниакально трясти головой, отдергивая руку от Найла. — Нет, нет… Мне все равно. Просто скажи мне, где он. Сейчас же. Найл пристально смотрит ему в глаза. — Найл, — предупреждающе произносит Луи пугающе тихим голосом, зная, что он всего в полумиллисекунде от нервного срыва. — Сейчас же скажи мне, где мой муж. Я не собираюсь повторять все по два раза. — Он в операционной. Он в отключке уже семь часов, — неохотно отвечает Найл, не сводя с него взгляда. — Но Луи, ты не можешь… Луи перестает слушать и начинает уходить, направляясь к операционным. — В какой он операционной? Найл бежит перед ним, намеренно преграждая ему путь. Он кладет обе руки на плечи Луи, пытаясь остановить его. — Лу, тебе нельзя там находиться… — Нахуй это, какая операционная? — повторяет Луи, его голос становится громче, так как его и без того слабое терпение иссякает. Он очень старается не слушать крики своего разума и оставаться хоть немного спокойным. Луи действительно старается, но чем дольше он остается без ответов, тем больше ломается. — Просто остановись на минутку и обдумай это, окей? Это сложно, я знаю, но давай поговорим об этом. Поговори со мной, Луи, — отчаянно настаивает Найл, практически умоляя. — Уйди с дороги, Найл. На каком-то уровне своего сознания Луи понимает, что Найл всего лишь пытается защитить его. Но Луи не хочет, чтобы его защищали, и еще больше он не хочет разговаривать об этом. Единственный приоритет на данный момент — Гарри. Поэтому он силой вырывается из рук Найла и бежит по коридору, не желая больше тратить время впустую. — Луи! Луи, подожди! Луи не ждет, не останавливается и не оборачивается, вместо этого он бежит по длинному коридору, ведущему к рядам операционных. Хирургическое крыло состоит из двадцати операционных, и Луи клянется, что он ворвется в каждую из них и сорвет все операции, проводимые в этой больнице, пока не найдет Гарри. Ничто не помешает Луи быть рядом с ним. Доска расписания в коридоре заполнена информацией о текущих и предстоящих операциях. Быстро просматривая таблицу, Луи замечает, что в графе второй операционной отсутствует некоторая важная информация. Обычно там перечислены фамилии хирургов, ассистирующих хирургов, анестезиологов и пациентов, но в строке, предназначенной для второй операционной, не указано имя пациента, и Луи знает, что нашел то, что искал. Он, не раздумывая, несется по длинному коридору ко второй операционной, как будто от этого зависит его жизнь. Луи бежит так быстро, как только могут нести его ноги, потому что все в его жизни, все в его любви во многом зависит от этого единственного момента. Он останавливается лишь на секунду, хватает и надевает хирургическую маску, прежде чем ворваться в операционную. ♫ The Rescues — My Heart With You — Доктор Томлинсон, сэр, Вам нельзя здесь находиться. Все глаза в операционной устремлены на него. Луи стоит совершенно неподвижно, глядя прямо перед собой. Воздух сразу покидает его тело, и все становится слишком реальным в ту секунду, когда он видит изуродованное тело своего мужа. Его самый большой кошмар воплощается в жизнь на этом операционном столе. — Боже мой… — невнятно выдыхает Луи. это не может быть реальным — Шеф, при всем моем уважении… Нам придется попросить Вас уйти… — повторяет доктор Андерсон, но вместо того, чтобы прислушаться к его словам, внимание Луи приковано к его рукам, которые глубоко погружены в грудь Гарри. Луи был в операционной больше раз, чем он может сосчитать. Он практически живет в ней, и это одно из тех мест, где он чувствует себя наиболее комфортно. Но никогда еще это помещение не ощущалось так, никогда еще это не было таким мучительным. этого не может быть Луи стоит на месте, абсолютно не двигаясь. Он не знает, чего ожидал, когда распахнул двери операционной. Может быть, он действительно надеялся, что на столе окажется не Гарри. Может быть, он думал, что все это просто шутка. Отвратительная, жестокая шутка. Но когда Луи переводит взгляд на монитор и видит, как бьется сердце Гарри, как вентилятор синхронизирует его дыхание, как его жизненные показатели отображаются на соседнем экране, эта чудовищная шутка превращается в реальность. — Шеф? Луи открывает рот, чтобы заговорить, но слова плохо складываются в предложения. Его разум категорически отказывается воспринимать то, что видят его глаза. — Пожалуйста… Я п-просто хочу посидеть с ним… — наконец выдает он, голос сухой и надтреснутый. — Я… я обещаю, что ничего не скажу… Я… я н-не буду… Мне просто нужно быть с ним… П-пожалуйста… Луи использует всю силу, оставшуюся в его теле, чтобы не упасть на колени на стерильный хирургический пол. Он никогда так сильно не боролся с нервным срывом, и давно не был так близок к тому, чтобы полностью потерять контроль. Но он не может уйти. Луи ни за что на свете не сможет покинуть эту комнату, не сможет оставить Гарри. И Луи знает, что просит слишком многого. Главный хирург, наблюдающий за проведением операции его супругу... Это противоречит всем протоколам, это противоречит здравому смыслу. И с такими высокими ставками это непреодолимое давление на любого хирурга. Андерсон начинает мотать головой. — Мы не… — Ты можешь остаться, — прерывает Лиам, бросая на доктора Андерсона суровый взгляд, словно готовый драться за своего друга, если это будет необходимо. Между ними висит явное напряжение. — Ты можешь посидеть рядом. Только переоденься. Луи рассеянно кивает, но ему все равно требуется несколько мгновений, чтобы заставить свое тело снова начать двигаться. В предоперационной он в оцепенении моет руки и предплечья, нисколько не осознавая свои движения. И его глаза ни на секунду не отрываются от Гарри, он наблюдает за операцией через окно, из которого отлично видно происходящее. Но независимо от того, как долго Луи смотрит, это все еще не полностью укладывается у него в голове. Потому что в последний раз, когда он видел своего мужа этим утром, тот дышал и был абсолютно здоров, а теперь он ранен и лежит без сознания на операционном столе, и это просто не имеет никакого гребаного смысла. Когда Луи снова медленно входит в операционную, анестезиолог, доктор Гонсалес, предлагает свой стул на колесиках, стоящий рядом с головой Гарри. Он смотрит на Луи с уважением и искренним сочувствием. — Вы должны быть рядом. Луи всегда нравился доктор Гонсалес, он один из лучших, и он часто выступает анестезиологом на нейро-операциях. Луи может только молча, но по-настоящему благодарно взглянуть на него, осторожно приближаясь к хирургическому столу. Но когда его взгляд падает на Гарри, Луи больше не может сдерживаться. — О… Гарри… — Луи выдыхает со слезами на глазах, присаживаясь на краешек стула рядом с головой Гарри. Луи смотрит на его неподвижное, покрытое синяками и ссадинами лицо и пытается не разрыдаться. Но как бы он ни старался, волны соленой воды все равно стекают по его щекам при шокирующем виде его прекрасного мужа. Гарри выглядит таким хрупким, совершенно беззащитным и уязвимым. Его волосы покрыты хирургической сеточкой, голова зафиксирована, а изо рта выходит вентиляционная трубка. И Луи никак не может преодолеть тот факт, насколько все это необъяснимо, насколько безумно непостижим этот момент. Изучая лицо Гарри, Луи понимает, что он понятия не имеет, что с ним не так с медицинской точки зрения и почему ему проводят операцию. Луи не знает, что произошло, но он хочет знать, ему необходимо знать все. Лиам пристально наблюдает за Луи и, кажется, читает мысли по его лицу, потому что через несколько мгновений он нарушает молчание. — Мы думаем, что он приземлился на левый бок после аварии. У него тупая травма груди и живота, что привело к перелому нескольких ребер слева и проколу легкого. Также многоточечные переломы левой ноги, вывих бедра. О, и вывих левого плеча. Луи просто хочет заключить Гарри в свои объятия и навсегда спрятать его от этого мира. Он, должно быть, был так напуган и ему было так больно; Луи не может представить себе, насколько травмирующим это было. Еще больше слез скапливается под глазами Луи, ненавидящего то, что Гарри было больно и одиноко, а он все это время ничего не знал. Все, чего Луи когда-либо хотел, — это защитить Гарри. Он пообещал всегда быть рядом, чтобы защитить Гарри, несмотря ни на что. Все внутри Луи жаждет сделать это, и, видя Гарри таким, Луи чувствует, что он каким-то образом подвел его. — Я здесь, малыш, я здесь… Я рядом, я с тобой, — шепчет Луи, прикусывая дрожащую губу под маской. Он кладет обе руки на голову Гарри, нежно проводя по вискам. — Я здесь, окей? Гарри, я люблю тебя. Я так сильно люблю тебя, мой дорогой. И Луи молит бога, чтобы Гарри услышал его, надеется, что его голос принесет ему покой, надеется, что он поможет ему пройти через это. Поэтому он продолжает повторять свою любовь к нему снова и снова, как будто это единственное, что он знает, единственные слова, которые могут произнести его губы. — Я л-люблю тебя… Я люблю тебя… Я люблю тебя… Луи клянется, что за всю операцию он не сделал ни вдоха, все его внимание приковано к Гарри. Если он не смотрит на его лицо, то смотрит на мониторы, отслеживает колебания жизненно важных показателей, сравнивает объем потерянной крови с тем, что поступает в его организм. Луи сидит у головы Гарри, как его страж и защитник, гарантируя, что, несмотря ни на что, он справится с этим. Лиам постоянно держит его в курсе, пока они работают, несмотря на то, что Луи и сам может видеть, что они делают. Но за это Луи и любит Лиама, и он безумно благодарен за то, что Лиам продолжает поддерживать его. Операция длится еще пять часов, и Луи ни разу не встает со своего стула. К тому времени, когда хирурги заканчивают свою работу, Гарри получает два дренажа вдоль брюшной полости после резекции небольшой части кишечника, новую грудную трубку с левой стороны после восстановления перфорированного легкого и внешний фиксатор, состоящий из многочисленных стержней и винтов, которые предназначены для правильного закрепления его раздробленной бедренной и большеберцовой костей. Это больше похоже на какое-то извращенное средневековое устройство для пыток, жесткий металл несколько раз пронзает его левую ногу от бедра до лодыжки, заключая конечность в титановую клетку. Но в конечном счете это необходимо для стабилизации сильно поврежденной кости. Когда точки перелома выровняются и снова срастутся вместе, Лиам сможет использовать обычный гипс, чтобы закончить заживление. Несмотря на все это, операция проходит без каких-либо дальнейших осложнений. И хотя Луи может расслабиться и дышать немного легче, страх, таящийся внутри него, едва ли рассеивается. На самом деле он только усиливается.

||✿||

Эйвери открывает входную дверь и видит, что на пороге стоят ее младший брат и дядя Зейн. На руках у Зейна также сидит маленькая девочка, крепко держащаяся за здоровую руку Кейси. — Я пытался оставить Лайлу дома, но она отказалась отпускать руку Кейси, — объясняет Зейн, бросая взгляд на свою упрямую дочь. — Я нужна ему, папа, — непреклонно настаивает пятилетняя девочка, глядя на своего отца. — Он мой лучший друг! Кейси поворачивает свою кудрявую голову и улыбается ей, и Эйвери приходится признать, что их невинная детская дружба абсолютно очаровательна. Они были неразлучны с тех пор, как были совсем малютками, и даже в таком юном возрасте эти двое очень заботятся друг о друге. — Спасибо, что доставила его домой в целости и сохранности, Лайла. Я рада, что у него есть ты, — говорит Эйвери, отступая в сторону, чтобы впустить их троих в дом. — Кейси! — Ноа и Райан вскакивают с дивана и подбегают к нему. — Ты в порядке? Тебе больно? Близняшки осматривают его, обмениваясь мнениями друг с другом, когда они по очереди обнимают его, и Кейси явно нравится это внимание. — Я в порядке, кажется? Я не знаю… — Кейси поднимает голову. — Я в порядке, дядя Зейн? Зейн улыбается ему сверху вниз, взъерошивая кудряшки. — Да, приятель, ты в порядке. — Я в порядке, — повторяет Кейси, поворачиваясь к своим сестрам. — Посмотрите на мою фиолетовую руку! — Она болит? — спрашивает Ноа. — Ммм, больше нет, — решает Кейси, глядя на свой гипс. — Дядя Найл починил ее и даже наклеил наклейки. А дядя Зейн зашил мне лицо и сказал, что я не увижу даже шрама, когда все заживет. — Верно, — обещает Зейн. — Ничегошеньки не увидишь. — Кейси, мы так рады, что с тобой все в порядке, — Райан эмоционально притягивает брата ближе, чтобы еще раз обнять. — Правда? — Да, конечно же, мы рады! — Ноа кивает со слезами на глазах. Кейси слегка хмурится. — Но вы всегда называете меня надоедающим, так что… — Потому что ты надоедаешь, — Райан шмыгает носом. — Но ты наш брат, и мы любим тебя. Кейси начинает улыбаться, снова бросаясь в их объятия. — Я тоже вас люблю. Их групповое объятие прерывается псом, ищущим внимания и пытающимся принять участие в этом действии. Кейси хихикает, когда Себби нетерпеливо облизывает его нос, практически повалив шестилетнего ребенка на землю. — Я в порядке, Себби! Я в порядке! — Кейси бормочет в пушистую шерсть пса, обнимая его за шею здоровой рукой. — Итак, ребята, я принес вам еду, — говорит Зейн, поднимая большой пакет с едой на вынос. — Я знаю, что вы все любите тайскую кухню. Кейси помог выбрать ваши любимые блюда. — Спасибо, дядя Зейн, — Райан благодарно обнимает его. — Но я на самом деле не голодна… — Я тоже… но спасибо, — Ноа умудряется благодарно улыбнуться, но все в выражении ее лица все еще выглядит убитым горем. — Вы уверены, малышки? — Зейн мягко спрашивает еще раз. — Возможно, вы почувствуете себя немного лучше. Они обе кажутся совершенно незаинтересованными в еде, что для них совсем не нормально. Они обычно одержимы всем, что связано с едой, особенно когда речь заходит об их любимой тайской кухне. — Дядя Зи, ты знаешь, что с нашим папой? — Как он себя чувствует? — Ну, когда я вышел из больницы с твоим братом, он все еще был в операционной с дядей Лиамом. Близняшки молчат, опустив головы, и выглядят странно потерянными. Эйвери не может этого вынести, она подходит ближе, чтобы приобнять их. Она усаживает своих сестер обратно на диван, прижимая их к себе, когда они начинают плакать. Кейси следует за ними, его детское личико наполнено глубокой заботой о своих сестрах. Зейн пересекает комнату, подходит к дивану и опускается перед ними на колени. — Эй, я знаю, что больше всего на свете сейчас вы хотите видеть своих родителей… И я не они, но я тоже люблю вас, ребята, и я останусь с вами, — он протягивает руки, чтобы прижать всех четверых детей Стайлс-Томлинсон в утешительные объятия. — Все будет хорошо.

||☤||

Некоторое после операции время Гарри оставался в специальной послеоперационной палате, чтобы медсестры могли беспрестанно следить за его жизненными показателями. Его кровяное давление продолжало опускаться ниже нормы, что потребовало вливания большего количества жидкости и еще одной единицы крови. Но через час его показания, наконец, выровнялись достаточно, чтобы врачи могли перевести его в палату интенсивной терапии. Для извлечения грудной трубки потребовалось несколько попыток, но все прошло успешно, и теперь его легкие сами насыщаются кислородом с минимальной помощью кислородной маски. Несмотря на то, что Гарри находился в реабилитационной палате дольше, чем большинство пациентов, он все еще не проснулся. Он дышит самостоятельно, без вентиляции легких, что является хорошим показателем того, что его тело начинает восстанавливаться, но он все еще не проснулся. Луи напоминает себе, что в этом нет ничего необычного, что тело Гарри несколько часов лежало на столе во вскрытом состоянии, создавая чрезмерную нагрузку на его ослабленное сердце. В таких условиях обычно возрастает вероятность того, что телу Гарри потребуется больше времени. Луи сидит справа от Гарри, с той стороны, где нет иммобилизатора, удерживающего его плечо на нужном месте. Он держит свободную руку Гарри, проводя большим пальцем по коже. Ногти Гарри все еще окрашены в цвета радуги с тех пор, как их дочери решили опробовать на нем новые цвета. В нескольких местах лак облез и потрескался, но он все еще держится, и это каким-то образом делает Гарри немного больше похожим на Гарри. Луи не может отвести от него глаз, чувствуя, что он и близко не был спокоен с тех пор, как впервые увидел оливково-зеленый свитер Гарри, залитый кровью. И теперь Луи должен постоянно напоминать себе дышать, говоря себе, что каждый раз, когда дышит Гарри, ему тоже нужно дышать. Но это очень тяжело, потому что каждый раз, когда он смотрит на своего мужа, у него перехватывает дыхание. Потому что он выглядит таким сломленным, таким непохожим на себя. На лбу у Гарри небольшие царапины, а на челюсти с левой стороны его профиля маленькие рваные раны. На виске все еще много синяков, которые только начинают окрашиваться более глубокими, более резкими оттенками. Лопнувшие кровеносные сосуды окрашивают изгиб его скул в темные оттенки черного и синего. Луи знает, что синяки только потемнеют за ночь, так как гемоглобин в его крови разрушается под кожей, и к завтрашнему дню его лицо будет еще более опухшим и побелевшим на фоне темных кровоподтеков. Луи преданно сидит у кровати, наблюдая, как поднимается и опускается грудь Гарри, считая каждый вдох. Он наблюдает, до смерти напуганный тем, что это внезапно прекратится. Первые 24 часа после обширной операции имеют решающее значение: организм пытается приспособиться к таким резким изменениям, и нередко бывают случаи, когда каждая система органов буквально перегружена огромным количеством травм. И в таких случаях инвазивные процедуры, призванные спасти жизнь, в конечном итоге причиняют больше вреда хирургическими осложнениями. Вот почему Луи не может расслабиться. Он не может расслабиться и не может дышать. Единственное, что он может сделать прямо сейчас, — это наблюдать, как грудь Гарри постепенно поднимается и опускается, поднимается и опускается, поднимается и опускается. Проходит еще один час, когда Гарри слегка шевелится, почти незаметно, и его кончики пальцев дергаются вокруг руки Луи. Но Луи замечает это, сразу же вскакивая и вглядываясь в неподвижное лицо. — Эйч… — почти неслышно выдыхает Луи. Он подносит безвольную руку Гарри к своим губам, нежно целуя внутреннюю сторону его запястий, наблюдая, как черты лица Гарри постепенно оживают. Гарри медленно моргает и бессвязно бормочет, когда начинает просыпаться, выглядя абсолютно дезориентированным. Брови нахмурены, хотя глаза по большей части остаются закрытыми. Со слезами на глазах Луи изучает профиль Гарри, следя за каждым его движением, затаив дыхание. — М-малыш? Гарри, кажется, реагирует на звук голоса, когда его едва приоткрытые глаза постепенно останавливаются на лице Луи в знак узнавания. И кажется, что ему требуются все оставшиеся силы, чтобы просто приоткрыть губы настолько, чтобы он мог говорить. — П-привет… — слабо хрипит он, не издавая особого звука. Но этого более чем достаточно для Луи, который не может удержаться, чтобы не разрыдаться при звуке слабого голоса Гарри. Он бросается вперед, чтобы поцеловать его не аккуратно и осторожно, а грубо, эмоционально и отчаянно, выражая все, что он чувствует. — Ох… — стонет Гарри себе под нос, слишком слабый, чтобы пошевелиться или по-настоящему поцеловать Луи в ответ. — Прости… Прости, — Луи заставляет себя немного откинуться назад, несколько раз проводя руками по глазам. Но это не приносит большой пользы, потому что слезы все равно продолжают накапливаться. — Ты плачешь… — Гарри слабо хрипит, протягивая руку к Луи со всей той малой силой, которая у него есть. Луи прижимает ладонь Гарри к своей заплаканной щеке, наслаждаясь его прикосновением. — Потому что я люблю тебя, — шепчет он в ответ сквозь непрекращающиеся слезы, целуя его еще раз. Что, если бы у него не было возможности снова сказать Гарри, что он его любит? Что, если бы Гарри не доехал до больницы? Луи знает, что он не должен позволять себе думать о таких вещах слишком много, но так трудно не делать этого, когда любая из этих мыслей могла легко превратиться в реальность. — Ммм… Я люблю тебя… — Гарри бормочет в ответ. И в том, как он это говорит, есть что-то странное. Он почти невнятно произносит все свои слова вместе, как одно. — Люблююю… тебя… люблююю… Если бы Луи не был врачом, не говоря уже о том, что он нейрохирург, может быть, он бы не заметил этого; может быть, он мог бы проигнорировать странную интонацию Гарри; может быть, он мог бы пропустить то, как его голова опускается вниз или как его глаза едва открываются. Но Луи умеет ставить диагнозы, его разум анализирует каждый симптом, хотя и действует рефлекторно, на автомате. Да, Гарри находится под действием наркоза и обезболивающих, но в нем все еще есть что-то странное, что только усиливается из-за капель успокоительного. Или, может быть, Луи параноик. Может быть, Гарри действительно просто под кайфом от всех анальгетиков, может быть, его организму требуется больше времени, чтобы вывести анестетики из кровотока. Эти вещи влияют на всех по-разному. Но они ввели несколько единиц жидкости и свежей крови, так что эффект должен быть ослаблен. — Малыш, посмотри на меня, — Луи мягко наклоняет лицо Гарри к себе. — Луиии, — Гарри улыбается с полузакрытыми и расфокусированными глазами. — Прииивет… — Привет, love, привет. Просто продолжай смотреть на меня, хорошо? — Луи достает фонарик-ручку из переднего кармана своего халата и светит Гарри в глаза. — Хочешь… хочешь посмотреть в… м-мои глаза… — Гарри бормочет, звуча абсолютно отвлеченно. Его голова слабо вертится, как у какой-то тряпичной куклы. — Ты… л-любишь мои глаза… — Да, Эйч, я люблю твои глаза. Очень люблю, — Луи кивает, все еще светя фонариком и понимая, что зрачковая реакция Гарри намного медленнее, чем должна быть. И что еще хуже, правый зрачок Гарри сужается хуже левого, проявляя вялую реакцию. Вдобавок ко всему, Гарри продолжает полностью закрывать глаза, как будто они слишком тяжелые, чтобы держать их открытыми. Этого более чем достаточно, чтобы оправдать проведение повторного сканирования головы, и это заставляет Луи задуматься, как выглядели снимки КТ мозга Гарри, когда он только поступил в больницу. Луи действительно не следовало бы заказывать тесты для своего мужа, но если когда-нибудь и было время злоупотребить своей властью шефа и нарушить правила, то это сейчас. В конце концов, это всего лишь сканирование, он же не пытается оперировать Гарри. Луи достает свой рабочий телефон и заказывает компьютерную томографию, после отправляет сообщение в отделении радиологии, в надежде ускорить процесс. — Я хочу спать… — бормочет Гарри, его голова слабо наклоняется вперед. — Спать… с-спа… спокойной ночи… Он полностью закрывает глаза, опустив голову на грудь. Нет ничего необычного в том, что после операции пациенты чувствуют сонливость и усталость. Сочетание анестезии, обезболивающих и огромного стресса делает большинство людей истощенными после операции. Но все же, что-то в этом кажется Луи неправильным. Луи приподнимает тяжелую голову Гарри, нежно похлопывая его по щеке. — Еще рано, малыш. Я знаю, что ты устал, но мне нужно, чтобы ты еще немного подождал, хорошо? — Ммммм… — Гарри слабо качает головой, глаза все еще закрыты. — Пожалуйста, love, ради меня? — мягко спрашивает Луи, лаская Гарри за подбородок. — Просто постарайся ради меня. — Мхм… ради тебя… — Гарри бормочет себе под нос. — Только ради тебя… — Просто продолжай говорить со мной, хорошо? — Луи решает провести базовую неврологическую оценку, как он сделал бы для любых других пациентов с послеоперационной травмой. — Ты можешь сказать мне свое полное имя? — Ммм… Гарри, — он концентрируется и морщит лицо, как будто ему все труднее сосредоточиться. — Гарри… Эд… ммм, Эдвард… Стайлс… Луи хмурится. Его ответ не то чтобы неправильный, не совсем. Просто с тех пор, как они поженились и Гарри написал свою фамилию через дефис, он всегда, всегда представлялся только так. Гарри Стайлс-Томлинсон. Иногда просто Гарри Томлинсон, как будто он был очень горд. Он всегда говорил о том, как это прекрасно — иметь фамилию того, кто действительно его любит. — Гарри… — Луи делает паузу, прежде чем задать следующий вопрос, обнаруживая, что все больше боится ответа. — Кто я для тебя? Гарри опускает голову, тяжело откидывая ее в сторону, и безумно улыбается ему, ямочки изгибаются на его покрытых синяками щеках. — Мой Луи, все мое… Я люблю тебя… люблю тебя очень… очень… ммм… очень… — Я тоже тебя люблю, — Луи кивает, желая выдохнуть с облегчением, но не может. Во всяком случае, пока. Это все еще странно. — Love, ты можешь сказать мне, когда у тебя день рождения? Гарри снова хихикает, закрыв глаза. — Первого февраля. — Хорошо, и сколько тебе сейчас лет? — Тридцать три… — Гарри бессмысленно тянет слова, глаза все еще закрыты, пока его голова покоится на подушках. Желудок Луи в одно мгновение опускается на пол. И он старается не показывать этого, он так старается сохранить нейтральное и ровное выражение лица. Но как он может сделать это, когда Луи знает, что что-то не так? Потому что Гарри не тридцать три, ему сорок семь. Гарри сорок семь лет. — Лулу? Что случилось? — Гарри надувает губы, взгляд все еще расфокусирован. Луи просто молча качает головой, гладя милое лицо мужа и изо всех сил стараясь не разрыдаться у него на глазах. — Луууи… — Гарри еще больше надувает губы, выпячивая нижнюю губу. Обычно Луи был бы полностью очарован, но сейчас он едва может сдержать дрожь в руках. — Не ври мне. — Гарри, ты помнишь, что случилось, love? — тихо спрашивает Луи, все еще поглаживая его ушибленную щеку. Гарри хмурится, молча размышляя, а затем выглядит сбитым с толку. Он слегка приоткрывает рот, чтобы заговорить, но затем снова замолкает. Он смотрит на Луи в поисках ответа, который не приходит к нему, и замешательство на его лице разрывает сердце Луи на части кусочек за кусочком. — Ты знаешь, где ты сейчас находишься? — задает следующий вопрос Луи, беря ближайшую руку мужа в свою. Он не хочет пугать его, говоря слишком много и слишком быстро. Но Гарри только продолжает выглядеть потерянным. Сам вопрос, кажется, слегка отрезвляет его, когда его глаза расширяются и становятся более внимательными. — Ты попал в автомобильную аварию, малыш, — мягко сообщает Луи, все еще держа его за руку. — Что… что? — хрипит Гарри, оглядывая палату в искреннем замешательстве и, кажется, только сейчас осознав, что он на больничной койке. — Где я? Почему я здесь? По мере того как он приходит в себя, его внимание падает на левую ногу, приподнятую и скрепленную металлическими стержнями. И внезапно он чувствует все: повязку на животе, сдерживающую разрез посередине, повязку на левой руке, дренажи и трубки, прикрепленные к более мелким разрезам, различные провода, закачивающие лекарства в его вены, кислород, поступающий в нос, телеметрические системы на груди, непрерывно контролирующие его сердце. После стольких лет совместной жизни Луи может мгновенно распознать любую эмоцию на лице своего мужа. И прямо сейчас… прямо сейчас Гарри на грани панической атаки. Луи ясно видит симптомы, написанные на его лице. Гарри пытается сесть, его дыхание становится более затрудненным, а сердцебиение на мониторе ускоряется. Луи знает, что он потрясен, но он также знает, что Гарри нужно сохранять спокойствие. Последнее, что ему нужно, — это повредить дренаж, или разорвать свежие швы, или нарушить фиксацию сломанной ноги. Любая из этих вещей только добавила бы дополнительных сложностей. Луи кладет обе ладони на щеки Гарри, сосредотачивая свой пристальный взгляд на его глазах. — Гарри. Посмотри на меня. Так, дыши. Дыши, love. Остановись и дыши. Гарри, сосредоточься на мне и дыши. Хорошо, малыш? Дыши, — Луи успокаивает его спокойным, мягким голосом, несколько раз глубоко вдыхая и выдыхая. — Дыши со мной. Медленные, глубокие вдохи. Первые несколько попыток Гарри вдохнуть, кажется, застревают в горле. Его тело остается напряженным, борясь с любым представлением о спокойствии. Гарри тяжело сглатывает, безумие, скрывающееся за его широко раскрытыми глазами, резко сжимает сердце Луи. Но он пытается, снова и снова Гарри пытается, и с каждым разом его дыхание становится немного легче. Луи прижимается лбом к Гарри. — Вот так, один вдох за раз. Ты можешь это сделать, Эйч. Ты так хорошо справляешься. Продолжай дышать ради меня. Гарри следует за звуком его голоса, полностью полагаясь на Луи и закрывая глаза. После нескольких мгновений сосредоточенного дыхания монитор перестает пищать, и сердцебиение Гарри постепенно возвращается к нормальным значениям, а тело расслабляется. — Все в порядке, love. Ты в порядке, — подбадривает Луи, проводя большим пальцем по щеке. — Ты в порядке. Гарри молчит, медленно вдыхая и выдыхая, но его глаза остаются широко раскрытыми. Когда он снова начинает говорить, его голос звучит приглушенно и испуганно. — Пожалуйста… Пожалуйста, скажи мне, Лу. Расскажи мне, что случилось. Я должен знать. — Хорошо, дорогой, — Луи медленно соглашается, беспокоясь о том, как Гарри отреагирует на все это. Он наклоняет голову ближе, чтобы сначала несколько раз нежно поцеловать его в щеку в знак утешения. — Я знаю, что сейчас для тебя это слишком, поэтому мне нужно, чтобы ты продолжал дышать вместе со мной, хорошо? Гарри продолжает молча качать головой. — Обещай мне. Обещай, что постараешься сохранять спокойствие и дышать. Гарри снова кивает, его глаза остаются широко раскрытыми. Они выглядят такими зелеными по контрасту с темнеющими синяками вокруг его глаз. — Хорошо. Хорошо. Ты в больнице. Тебе только что сделали операцию и… Гарри снова мотает головой, поскольку паника снова начинает нарастать. — Но почему? Что случилось? — Дыши, — напоминает Луи, поглаживая его по щеке. — Ты ехал с Кейси и… — Кейси? Луи делает паузу, отстраняясь, чтобы медленно рассмотреть Гарри. Новая волна ужаса охватывает его прямо в центре груди. — Наш сын. Гарри выглядит таким растерянным и неуверенным, как будто Луи говорит на совершенно другом языке. И пустое выражение полного неузнавания на лице его мужа пугает Луи до глубины души, в нем зарождается страх, о существовании которого он и не подозревал. — Кейси, наш младший сын, ему всего шесть. Помнишь, я сказал, что близняшек уже более чем достаточно, но ты очень хотел мальчика, так что… у нас появился мальчик, — медленно объясняет Луи, надеясь вызвать что-то в сознании Гарри, что угодно. — Кейси — наш ребенок, еще у нас есть Эйвери, и близняшки, Ноа и Райан. Все, что говорит Луи, кажется, только усугубляет ситуацию, потому что Гарри хмурится еще сильнее, и он выглядит более озадаченным, чем когда-либо. — Близняшки… — Да, наши близняшки. Им четырнадцать, и они самые невозможные девочки на планете, но мы их очень любим, — Луи описывает, вытаскивая свой телефон, чтобы показать ему фотографию их семьи с прошлых выходных, когда они все были навалены друг на друга. — Смотри, love. Гарри смотрит на фотографию в полной тишине, недоверчиво нахмурив брови, как будто он не может понять, что Луи говорит ему. — Они прекрасны… — наконец шепчет он, протягивая руку, чтобы слабо коснуться экрана в неверящем восхищении. — Наши дети? — Да, малыш, наши дети. — И мы… женаты? — Гарри медленно оглядывается на Луи в поисках подтверждения. — Дорогой, мы женаты уже пятнадцать лет, — тихо говорит Луи, обхватив ладонями его лицо. Гарри выглядит совершенно ошеломленным, когда открыто смотрит на Луи. В его эмоциональном взгляде читается страх, выражение его лица грозит расколоться надвое, как будто он может начать плакать в любую минуту. — Но… Но… я… я не помню… Луи, почему я ничего не помню? Что со мной? — Тшш, тшш, все в порядке, Эйч, — Луи гладит его по щеке, наклоняясь, чтобы несколько раз ободряюще поцеловать в висок. — Ты устал, ты сегодня через многое прошел. Тебе просто нужно отдохнуть. Но Луи знает, что это не так, и он пытается не позволить своим собственным страхам проникнуть в его голос. Не стоит лишний раз беспокоить Гарри. Они справятся с этим. Они сделают сканирование мозга, компьютерную томографию, МРТ, МРА, церебральную ангиограмму, ЭЭГ, — все. Они проведут любые анализы, любые тесты и справятся с этим. Это может быть просто отек, или электролитный дисбаланс, или истощение, или действие анестезии, это может быть психологическое воздействие всей травмы или даже сочетание всего вместе. Но это не должно означать худшего, это не должно означать, что… — Л-луи… — слабый, тихий голос Гарри привлекает внимание Луи к нему меньше чем за миллисекунду. — Я прямо здесь, малыш. Что такое? Гарри несколько раз судорожно вздыхает, брови нахмурены. Он начинает стонать, и от этого звука каждый волосок на теле Луи мгновенно встает дыбом. — Лу… я… эээ… Я не… Я н-не чувствую… Я… Я… Луи пытается предугадать, что Гарри пытается сказать, быстро оглядывая его тело в поисках каких-либо признаков боли. — Эйч, где болит? Скажи мне точно, где болит больше всего. Скажи мне, чтобы я мог остановить это. Но Гарри не отвечает, его глаза плотно зажмурены, а лицо искажено явной болью. Он продолжает стонать, его дыхание становится все более затрудненным, и это немедленно наполняет Луи страхом в самой безумной его форме. Луи тянется, чтобы обхватить лицо Гарри ладонями, его кожа становится липкой, а цвет кожи тускнеет. — Гарри? Малыш, поговори со мной… Дорогой, пожалуйста. Веки Гарри резко распахиваются, когда он фокусирует свой взгляд на Луи, широко раскрыв глаза от ужаса. Он выглядит таким юным, невинным и испуганным, когда его цвет лица каким-то образом становится еще более бледным. А затем появляется этот жуткий взгляд, взгляд, который Луи узнавал в глазах бесчисленных пациентов на протяжении бесчисленных лет бесчисленное количество раз. Взгляд, который появляется прямо перед тем, как кто-то сделает свой последний шаг к худшему. Прежде чем Луи успевает среагировать, прежде чем он может хотя бы покачать головой в знак протеста, время идет дальше; и вот он уже в ужасе наблюдает, как Гарри внезапно начинает сплевывать кровь. Свежую, ярко-красную кровь, яростно вырывающуюся из его рта в опасных количествах, пока он некотролируемо кашляет и брызгает слюной. Кровь не заканчивается, она повсюду, все происходит в одно мгновение. И в этот единственный момент в голове Луи становится непривычно пусто. Пусто, пусто, пусто. Как будто он существует вне своего собственного тела, как будто все это нереально. В его ушах нет ничего, кроме статики и белого шума, в голове не задерживается ни единой осознанной мысли. Луи стоит неподвижно, почти ничего не видя, покрытый каплями крови, испуганный и ошеломленный до безумия. Но лучше не становится, становится только хуже, когда Гарри полностью теряет сознание. В одну минуту он мог говорить, а в следующую минуту он полностью отключается, как и его жизненные показатели. Все мониторы, окружающие кровать, начинают мигать и пищать, сигнализируя о тревоге и критическом состоянии пациента. Все это время кровь продолжает медленно течь из носа и ушей Гарри, кажется, вытекая из всех возможных отверстий. Луи громко вдыхает, моргая и возвращаясь в реальность, когда его мозг вновь начинает работать. Он преодолевает свой собственный панический страх, нажимая синюю кнопку экстренной помощи, расположенную рядом с кроватью Гарри, чтобы вызвать команду быстрого реагирования. Это самое меньшее, что он может сделать, это все, что он может придумать на данный момент. Вокруг них разносится много громких звуков, так как по системе больничной связи произносится объявление, вызывающее всех, кто находится поблизости. «Код быстрого реагирования, палата 1503. Код быстрого реагирования, палата 1503». — Гарри? Гарри, м-малыш, пожалуйста… — отчаянно зовет его Луи, ощупывая залитую кровью шею мужа в поисках признаков пульса на сонной артерии. Руки Луи дрожат, но ему удается найти нитевидный, критически слабый пульс, коррелирующий с ухудшающимися жизненными показателями Гарри, отображаемыми на мониторе. Но он все еще дышит, Гарри все еще дышит. — Гарри… Эйч… Но Гарри не отвечает, не реагирует и вообще не двигается. Он остается совершенно без сознания, все еще истекая кровью. Так много гребаной крови. Куда бы Луи ни посмотрел, все, что он видит, — это кровь. — Нет. Нет, Гарри, ты не м-можешь оставить меня… ты обещал, что не оставишь меня… никогда… — Луи плачет, держа безвольное лицо Гарри в своих испачканных ладонях. — Я… я не смогу без тебя… Я не могу п-потерять тебя… Я… я… — он слабо опускает голову, всхлипывая у виска Гарри. — Не оставляй меня… ♫ Mikky Ekko — Feels Like The End Группа из пяти медсестер срочно врывается в палату с оборудованием быстрого реагирования. За ними сразу же следует человек, которого Луи не ожидал увидеть сегодня, и уж точно не сейчас. — Что произошло? — Чарли оказывается рядом с Гарри, кажется, одновременно спустя мгновение и спустя целую жизнь. На ней даже нет медицинского халата, она быстро снимает джинсовую куртку, чтобы освободить руки. Чарли автоматически начинает расправлять кровать, готовясь запустить код и выжидающе глядя на него. — Луи? Но Луи бесполезен. Комната вращается, вращается вокруг оси, которая не имеет логического основания. Ничто не имеет смысла. Потолок — это пол, и пол проваливается из-под нетвердых ног Луи, оставляя его падающим, свободно падающим вниз. Луи просто моргает в ответ, открыв рот и не произнося ни слова. Потому что… какие слова? Что вообще происходит? Он не знает. — Кровь… Он… Просто кровь… Я… — он оглядывается на безжизненное тело Гарри и почти впадает в истерику. Когда дело касается Гарри, Луи может быть кем угодно, но не врачом. Он не может нормально функционировать, он не может думать, не может даже сформулировать предложение. Он не знает, что будет дальше или что было раньше. В этот момент он такой же, как и любой другой напуганный член семьи. Такой же бессильный. Все, что он может чувствовать, — это страх, все, что он может видеть, — это красный цвет, и все, чего он хочет, — это чтобы все это прекратилось. К счастью, Чарли не ждет больше ни минуты, выкрикивая приказы с молниеносной скоростью готовым действовать медсестрам. — Свяжитесь с банком крови. Протокол массивного переливания. Нам нужна плазма, фактор VII и 6 единиц эритроцитов. У него кровотечение, возможно, ДВС-синдром. И давайте начнем ему вливание вазопрессора в больших дозах. Вводите антиагреганты, — инструктирует медсестер Чарли. Они начинают двигаться в одно мгновение. — Да, доктор. Чарли снова переводит взгляд на Луи, выражая максимальное сочувствие. — Луи, я знаю, что это тяжело, но мне нужно, чтобы ты сосредоточился и рассказал мне точно, что произошло, хорошо? Луи? Луи неудержимо дрожит. Его руки, его сердце, его разум — ничто не стабильно, ничто не в порядке. Он чувствует себя свободным, парящим во времени, но, как это ни парадоксально, вся его жизнь мучительно привязана к этому самому моменту. Абсолютно ничего из того, что он внушает самому себе, не помогает успокоить его мчащиеся мысли, он приказывает своему телу двигаться, и его тело предает его, он приказывает губам говорить, но не слышит ни слова. Всё, что Луи может сделать, — это слепо смотреть на отвратительно тяжелую кровь, покрывающую его руки, капающую сквозь дрожащие пальцы. Слезы непрерывно текут по его щекам, несмотря на то, как сильно он зажмуривает глаза, отчаянно пытаясь успокоиться, чтобы издать хоть один звук. И он не может дышать, несмотря на все его безуспешные попытки прийти в себя и сделать столь необходимый глоток кислорода; его диафрагма сжимается все сильнее, перекрывая поток воздуха. дыши, дыши, дыши Луи делает резкий вдох, причиняющий ему боль, когда дыхание расширяет его легкие, боже, как это больно. Как будто в грудь вонзается острый нож, снова и снова протыкающий его сердце до тех пор, пока от него ничего не останется. Но ничто из этого не сравнится с грубой, свежей болью его нынешней реальности. Он пытается… блять, Луи действительно пытается прийти в себя, потому что он понимает, что для Чарли важно знать, что произошло, чтобы она могла помочь Гарри, пока не стало слишком поздно. — Эм… он… эм… Он был в сознании, но не в себе… он ничего не понимал… эм… И он не знал, что… что с-случилось, но… он р-разговаривал и… и… — Луи резко вытирает глаза, из которых не перестает течь вода, размазывая еще больше крови по лицу. — Я… я д-думаю, что ему было б-больно, а потом… а потом он п-просто… он… он… — Ты знаешь, где было больно? Луи мотает головой, сильно прикусывая нижнюю губу в слабой попытке держать себя в руках. — Хорошо, Луи, я все поняла, — уверяет Чарли. — Все будет хорошо. Луи не может дышать — он не может, не может, все еще мотая головой, но с большей настойчивостью. — Нет, но, Чарли… он… Он не помнит н-нашу жизнь… наших детей… Он… — Луи делает еще один заикающийся резкий вдох, от которого не становится легче. — О, боже… — он прижимает окровавленную руку ко рту и начинает истерически рыдать. — Лу, дыши, только дыши. Пожалуйста, тебе нужно дышать. Я помогу ему. Я позабочусь о нем, обещаю, — она поднимает глаза и серьезно встречается с ним взглядом. — Я обещаю тебе. Луи натянуто кивает, грудь все еще заикается от прерывистого, всхлипывающего дыхания. — Закажите компьютерную томографию сейчас же, — приказывает Чарли старшей медсестре. — И принесите мне портативный аппарат УЗИ. Нам нужно найти источник кровотечения. «Протокол массового переливания. Первый Уровень. Протокол массового переливания. Первый Уровень» Залитый кровью Гарри, Луи слепо отступает назад на шатающихся ногах, пока его пятки не упираются в дальнюю стену больничной палаты. Он сползает по стене на пол, подтягивая колени к груди. И как бы сильно он ни хотел, Луи не может перестать рыдать, наблюдая, как его собственный медицинский персонал пытается сохранить жизнь его мужа. Это шквал поспешных, но организованных движений. Чарли и медсестры работают как один механизм, чтобы оценить и стабилизировать состояние Гарри наиболее эффективным и действенным способом. Попытки реанимации — это хорошо отработанные сценарии, тонкий баланс между интерпретацией большого объема критических показателей и принятием решений за доли секунды для наилучшего решения проблемы. Они обучены быстро реагировать, обучены не останавливаться ни перед чем, чтобы спасти жизнь. — Он дышит самостоятельно, скорость 8 вдохов в минуту. — Наденьте на него маску без ребризера, — четко инструктирует Чарли. — Зрачки расширены. Реакция есть, но слабая. — Живот напряжен и раздут, — оценивает Чарли. — Похоже на абдоминальный компартмент-синдром. Вызывайте хирургов общего профиля. — Уже вызвала, — сообщает медсестра. Чарли держит диафрагму стетоскопа над грудью Гарри. — Хорошо, какой ритм? — Синусовая тахикардия. На границе с СВТ. Луи так крепко держит себя, что даже не замечает, как его ногти сильно впиваются в предплечье, оставляя серповидные вмятины, которые он не чувствует. — Давление? — Падает, систолическое 60. Когда дело доходит до кровоизлияний, существует четыре их вида, классифицируемых по степени тяжести. Первый класс составляет потерю менее 15% от общего объема крови, это происходит, например, когда человек сдает кровь; в целом это безвредно. Кровотечение второго класса — это потеря от 15 до 30% крови, что может оказать некоторое влияние на организм, но его все еще можно контролировать. Потеря от 30% до 40% относится к третьему классу, этапу, на котором врачебное вмешательство и переливание крови необходимо, чтобы поддерживать перфузию жизненно важных органов и избежать чрезмерной нагрузки на систему кровообращения. Гарри достиг крайне критического уровня кровотечения — четвертого класса с потерей более 40% объема крови. Его сердечно-легочная система уже работает на пределе, чтобы компенсировать потерю. Его кровяное давление быстро снижается, так как каждый мелкий кровеносный сосуд начинает сужаться, чтобы направить кровь к сердцу, в то время как его сердечный ритм только продолжает расти вплоть до самых высоких показателей, потому что его сердце все еще пытается насыщать органы кислородом. Но сердечный выброс Гарри будет уменьшаться, потому что теперь меньше крови заполняет желудочки его сердца, что значит, что из его сердца выкачивается меньше крови, а это значит, что во всем организме циркулирует меньше насыщенной кислородом крови, чем должно быть. И, что еще хуже, если у Гарри все еще внутреннее кровотечение, как предполагает абдоминальный компартмент-синдром, то и без того критически малое количество крови в его сосудах вытекает в его брюшную полость, оставляя еще меньше крови в циркуляции для остальной части его тела. И это может длиться бесконечно до полного отказа органов. — Кислород на максимум, — Чарли инструктирует дальше, наблюдая за колебаниями показаний на мониторе. — Что насчет крови? — Первые две единицы сейчас вводятся через систему быстрой инфузии, — отвечает медсестра, управляя насосом. — Первый цикл плазмы и фактора VII почти завершен. — Давайте также болюсно введем 2 литра рингер-лактата, — решает Чарли. — Сейчас введите 10 микрограммов левофеда. Подготовьте дефибрилляторы на груди, заряд на 120. — Будет сделано, доктор Уэсли. — Чарли? — в палату вбегает Найл, который, похоже, сбит с толку, обнаружив в комнате свою жену. Он оглядывает сцену, разворачивающуюся перед его глазами, и, кажется, на мгновение замирает. — Что ты… Я имею в виду, что произошло? Я слышал код… Чем я могу помочь? — Луи. Проверь, как там Луи, — коротко отвечает Чарли, сосредоточившись на текущей задаче. Найл смотрит на свою жену с растущим беспокойством. — Но, Чарли, ты… — Я справлюсь! — уверяет Чарли, взглянув на него. — Пожалуйста, Найл. Найл больше не задает вопросов, отбрасывая в сторону все мысли, которые крутятся у него в голове. Через несколько секунд он садится рядом с Луи на полу и несколько раз зовет его по имени, умоляя его покинуть комнату, но все это фоновый шум. Все, на чем Луи может сосредоточиться прямо сейчас, — это Гарри и мониторы, показывающие его нестабильные жизненные показатели. Он хотел бы отвернуться, но его глаза буквально прикованы к трагической сцене, разворачивающейся перед ним. И он, блять, не может перестать плакать, потому что кажется, что это конец. Все это кажется таким окончательным, будто в любую секунду Луи придется найти способ попрощаться с человеком, на которого он больше всего полагается в этой жизни, как будто он когда-нибудь сможет заставить себя сделать это. Сама мысль об этом кажется ему сродни отрубанию собственной конечности. Луи так боялся этого, боялся этого момента и того, что будет дальше. Боялся того, что он вообще когда-либо сможет пережить то, что будет потом. Если все станет совсем плохо и худшее окажется реальностью, что он будет делать? Как он вообще сможет это пережить? — Фибрилляция желудочков! — Хорошо, вводим заряд прямо сейчас, начиная со 120, — Чарли остается спокойной, беря в руки подготовленные электроды. — Разряд! — сообщает медсестра, когда дефибриллятор прижимается к грудной полости Гарри. — Бифазный шок. Можно начинать массаж сердца. Чарли совершает ритмичные надавливания на грудь Гарри, заставляя его сердце продолжать перекачивать кровь, поступающую в его организм. Через две минуты она делает паузу, чтобы оценить, не изменилось ли его состояние. — Ритм? — Все еще фибрилляция желудочков, доктор. — Заряд на 160. Найл очень старается отвлечь внимание Луи от кошмара, разворачивающегося перед ними, постоянно зовя его по имени. — Луи? — Не оставляй меня… Не оставляй м-меня… — бормочет Луи, медленно раскачиваясь вперед и назад. Слова звучат как молитва, произнесенная напрасно, оставленная без внимания. — Пожалуйста… п-пожалуйста, не оставляй… Одна из медсестер берет на себя массаж вместо Чарли, и она пользуется моментом, чтобы оценить ситуацию и решить, что делать дальше. Уэсли очень умная, она всегда была такой; она делает все, что сделал бы Луи, если бы Луи был в здравом уме. — Время? — спрашивает Чарли. — 4 минуты и 36 секунд, доктор. — Введите 1 миллиграмм эпинефрина, — решает Чарли. — Готовьте амиодарон. Но еще до того, как препарат успевает пройти по венам Гарри, ужасно жуткий звук длинной плоской линии на мониторе заставляет комнату замолчать. И время, кажется, стоит мучительно неподвижно. — Асистолия! — Боже мой… — выдыхает Найл, его челюсть отвисает вниз. — Гарри, — Луи рыдает еще сильнее, прижимая обе руки к собственному сердцу, чтобы остановить глубокую, неописуемую боль, усиливающуюся в его груди. Он знал, что это должно было произойти, учитывая, насколько нестабильно сейчас состояние Гарри, но знание факта не делает наблюдение за тем, как это происходит, менее болезненным. — Давай, Гарри, — Чарли несколько раз нажимает на грудь, и это единственное, что в настоящее время заставляет сердце Гарри биться. Она на мгновение поднимает глаза и встречается взглядом с Луи, под ее глазами набухают слезы. Но Чарли не останавливается, начиная работать еще усерднее. — Пожалуйста, не дай ему увидеть, как ты умираешь, — шепчет Чарли. — Введите большую дозу эпинефрина, сейчас же! Боже, Луи хотел бы отвести взгляд, потому что все, что он видит, разрывает его на части. Но все же он не может сделать этого, не может оторвать глаз от ужасной сцены, происходящей перед ним. И чем дольше он наблюдает, как жизнь покидает тело Гарри, тем больше Луи чувствует, что его сердце тоже вот-вот остановится. — Луи, ты уверен, что хочешь быть здесь? — спрашивает Найл, в его голосе звучит такой страх. Луи знает, что лучше не мешать им, когда они пытаются работать, знает, что лучше не отвлекать и не устраивать сцены, но он категорически отказывается покидать палату. Он никуда не уйдет; даже если это убьет Луи, что вполне возможно, последнее, что он сделает, — это бросит своего мужа. — Пожалуйста, не делай этого, Гарри, — Чарли умоляет его, тихие слезы капают с ее щек. — Пожалуйста, постарайся остаться с нами. — Есть реакция сердца! Снова фибрилляция желудочков! Плоская линия ЭКГ превращается в волнистую, неустойчивую, непоследовательную линию, представляющую слабо бьющееся сердце Гарри. Это трудно, его сердце все еще пытается. — Заряд на 200! После заряда ритм сменяется с мелковолновой фибрилляции желудочков на крупную, что является более стабильным, но все еще не нормальным сердечным ритмом. — Возобновите массаж и введите амиодарон сейчас же! — Доктор Уэсли, его дыхательные пути закрываются. Мы не можем начать вентиляцию легких, сатурация упала до 85%. Нужно интубировать сейчас, потом будет уже поздно. Чарли кивает в знак согласия, обходя кровать. — Подготовьте трубку 8,5, — она стоит у изголовья кровати, приподнимая и отводя подбородок Гарри, пока настраивает ларингоскоп. — В горле слишком много крови. Я даже не вижу шнуров. Отсос, пожалуйста. — 79%, доктор. — Хорошо, эм… Мне нужна трубка 7,5, пожалуйста, — Чарли быстро вытаскивает бо́льшую по размеру трубку, пытаясь заменить ее новой. Сигнал критического показателя сатурации продолжает пищать, поскольку уровень кислорода в крови Гарри неуклонно снижается. Она несколько раз пытается освободить дыхательные пути и при этом остается спокойной, несмотря на то, что сталкивается с сопротивлением. Она делает глубокий вдох и меняет угол меньшей трубки, чтобы попробовать еще раз. — Получилось, все получилось, она внутри! Начинайте вентиляцию! Возобновляем массаж сердца. — Сатурация поднимается, 91%. Но у него все еще фибрилляция. Чарли пристально смотрит на монитор. Она устала и вспотела, но не подает виду и не сдается. — Хорошо, давайте введем еще одну высокую дозу эпинефрина. — Гарри… — Луи плачет, его голос хриплый и умоляющий. Каждая клеточка сердца Луи бьется для Гарри, сердце Луи принадлежит ему. И он не может оставить его, Гарри не может оставить Луи только с воспоминаниями о нем, этого недостаточно, этого никогда не будет достаточно. — Остановите массаж. Команда быстрого реагирования делает паузу, чтобы проверить ритм, и кажется, что в этот момент все затаили дыхание. В надежде, что этого будет достаточно. В надежде, что каким-то образом они сделали достаточно для того, чтобы безопасно перевести его в операционную. — Мы вернули его! Синусовая тахикардия со скоростью 154 удара в минуту. Давление все еще критически низкое на отметке 54 на 21. Луи опускает голову на окровавленные руки, плечи сотрясаются от тяжелых рыданий. — Портативный аппарат УЗИ готов, доктор. В крайнем случае, когда время не на стороне пациента, ультразвук может быть использован для обнаружения внутричерепного кровоизлияния, особенно в тех ситуациях, когда на проведение КТ не остается времени. Пациентов едва приводят в стабильное состояние и им необходимо хирургическое вмешательство. Они только недавно приобрели портативный ультразвуковой аппарат, достаточно сильный, чтобы передавать изображения через плотные кости черепа и выявлять кровоизлияния в мозг. Луи был частью команды исследования и разработки. И теперь, возможно, это единственное, что спасет Гарри жизнь. — Вот оно! Прямо здесь, — Чарли указывает на монитор. — Черепно-мозговая травма с внутричерепным кровоизлиянием. Звоните в операционную, скажите, чтобы они готовились к экстренной краниотомии и, возможно, лапаротомии. — Что насчет компьютерной томографии? — спрашивает медсестра, уже поднимая трубку. — У нас нет времени. У нас достаточно информации, чтобы понять, что если мы не остановим кровотечение, он может полностью отключиться в любую минуту. Мы не можем вечно запускать код, мы должны доставить его на операцию прямо сейчас. Мы сможем сделать интраоперационную компьютерную томографию, когда стабилизируем его состояние. — Подождите, доктор Уэсли, в его катетере и дренажах кровь, — срочно сообщает медсестра. — И его предыдущие швы разошлись и теперь кровоточат. — Где, черт возьми, общие хирурги? — Чарли хватает стопку впитывающих прокладок для живота и прижимает их к разрезам Гарри, но этого недостаточно, чтобы свести кровотечение к минимуму. Она без колебаний забирается на кровать, оседлав обмякшее тело Гарри, чтобы оказать прямое давление на проблемные места. — Звоните еще раз! И экстренно вызовите кардио, скажите, чтобы встретили нас в операционной. Крови слишком много. Нам нужно выдвигаться прямо сейчас. — Его сердце выдержит еще одну операцию? — У нас нет выбора, — отвечает медсестре Чарли, но выражение ее лица наполнено неуверенностью. Две медсестры быстро работают, чтобы собрать все многочисленные капельницы, все еще вливающие кровь, плазму и лекарства, готовясь перевести Гарри в операционную, в то время как другая медсестра продолжает вентиляцию легких. — Я с тобой, Гарри, — Чарли обещает ему, обеими руками зажимая кровоточащий живот. — Просто держись. Останься со мной. Я с тобой. ♫ Winter Aid — The Wisp Sings Чарли остается с ним на больничной койке, пока команда медсестер быстро и осторожно перевозит кровать Гарри в операционную, оставляя на полу след капающей крови, прочерченный колесами каталки. На другом конце комнаты, где только что стояла кровать Гарри, теперь лежит большая лужа темнеющей крови, и Луи чувствует себя совершенно опустошенным, когда смотрит на нее. И каким-то образом Луи обнаруживает, что лежит, свернувшись калачиком на холодном твердом полу, дрожа, когда соленая вода тихо смачивает его лицо и стекает на плитки под щекой, смешиваясь с чернильно-малиновыми пятнами на его коже. Есть недавние исследования, пытающиеся доказать, что при остановке сердца пациента может быть полезно позволить семье этого пациента оставаться в комнате, пока это происходит. Не потому, что их присутствие как-либо повлияет на исход проблемы, а потому, что это дает семье возможность лучше понять, что на самом деле произошло. Одно дело, когда твой любимый человек умирает, а потом кто-то пытается тебе это объяснить. Но, возможно, ощущение горя будет другим, если ты будешь находиться там все время. Возможно, тогда будет легче принять это, потому что ты сам наблюдаешь за тем, как команда специалистов делает все возможное, чтобы спасти жизнь этого пациента. И с этим воспоминанием в дальнейшей жизни будет меньше сомнений, меньше враждебности и, вероятно, больше спокойствия. Многие хирурги категорически отвергли эту идею, независимо от того, что говорится в исследовании. Луи был не так уж и против этой концепции раньше, до тех пор, пока семья не мешала ему выполнять свои медицинские обязанности перед пациентом. Но теперь Луи готов согласиться с противниками этой теории. Потому что то, что он только что видел, навсегда останется в его памяти, и Луи не знает, сможет ли он вообще думать о чем-то другом. — Луи? Лу… — тихо зовет Найл, опускаясь на колени рядом с ним. — Он… обещал… — Луи слабо всхлипывает, прерывисто дыша. — Он обещал м-мне… Найл пытается быть как можно мягче. И он продолжает пытаться, с каждым разом становясь все более эмоциональным. — Лу? Эй, посмотри на меня. Луи? — Он… он… не может оставить… Он не может оставить м-меня… — снова повторяет Луи приглушенным, хрупким шепотом. — Лу, давай, я помогу тебе привести себя в порядок, — Найл тянется, чтобы утешить его, но Луи отдергивается. — Нет! — Луи сжимается еще сильнее. — Нет… — Луи… — мягко говорит Найл, смахивая слезы. — Лу, у тебя шок. Луи молча смотрит в сторону, соленая вода свободно течет из его глаз, когда он мысленно отделяется как можно дальше от этого места, от этого момента, настолько далеко, насколько возможно. Он направляет свой разум в другое, безмятежное и спокойное место. Место, где вся его нервная система не сводит его с ума и не мешает дышать. Место, где огромное количество крови Гарри не окрашивает кожу Луи. Место, где Гарри широко улыбается ему и беззаботно смеется. Место, где они счастливы, здоровы и окружены своими прекрасными детьми. Место, где следующий вздох Гарри не вызывает опасений, где он не истекает кровью на столе. Место, где этот кошмар на самом деле не происходит, и все по-прежнему в порядке. гарри мертв Голова Луи раскалывается, внутренний голос его разума громко кричит. Он не знает, что реально, а что нереально. Все, что он знает, это то, что он слышал сигналы приборов, он видел, как Гарри потерял сознание; видел, как его сердце перестало биться; видел, как его коллеги выполняли спасательный протокол, чтобы заставить его сердце циркулировать оставшийся объем крови в его сосудах; видел, как они накачали его лекарствами, растворами, кровью, плазмой и всем, чем только можно; видел, как они вводили эндотрахеальную трубку, чтобы он мог продолжать дышать; видел, как они повезли его в операционную, чтобы попытаться исправить ситуацию. Это признаки, признаки того, что все кончено, признаки, которые Луи и сам не раз оценивал перед тем, как назвать время смерти какого-либо пациента. гарри мертв… мой гарри мертв… Может быть, его мозг настраивает его на худшее, чтобы, когда он услышит это вслух, когда Чарли вернется и скажет ему эти страшные два слова, он смог принять это. Смог услышать эти слова и не бояться, что его собственное сердце перестанет биться. гарри мертв… моя любовь мертва… И если Гарри действительно мертв, если он не выкарабкается, если он никогда не проснется, если Луи никогда больше не услышит его голос, Луи уверен, что он никогда не сможет подняться со своего места. Он будет лежать здесь, на холодном полу, покрытый кровью своего мужа. Такое уже бывало, он уже был весь в крови. У его пациентов лопались крупные артерии, разрывались тромбы, кровоточили сосуды — на самом деле это часть работы. Но есть что-то ужасающее в том, чтобы ощущать на себе кровь того, кого он любит, того, кто нужен ему живым больше всего на свете. Металлический запах окутывает его ноздри, становясь всем, что он может чувствовать, всем, что он может осознать. Являясь постоянным напоминанием обо всем, что только что пошло так ужасно неправильно. Им следовало остаться в постели. Они должны были провести день вместе и никогда не вставать с этой гребаной кровати. В голове возникает образ Гарри, счастливо улыбающегося ему, когда Луи только проснулся этим утром; солнечные лучи освещали комнату и магически отражались в его глазах. Теплый вес тела Гарри, прижатого к Луи, ощущение его сильного сердцебиения, пульсирующего рядом с его собственным... Каким совершенным был этот момент, каким сюрреалистичным и совершенно совершенным. — Я… я никогда… не должен был оставлять его… — голос Луи почти неслышен, он прижимается щекой к полу и смотрит в сторону расфокусированными, невидящими глазами. Все, что Луи сейчас слышит, — это голос Гарри, эхом отдающийся в его ушах, призывающий его остаться в постели. То, как он смотрел на него. Мягкий, открытый взгляд его глаз. Непринужденное поддразнивание, скрытое за его великолепной улыбкой с ямочками на щеках. Луи закрывает глаза, пытаясь зацепиться за эти воспоминания, пытаясь прожить их снова. Луи просто хочет вернуться, он хочет вернуться к тому единственному безупречному моменту. Он хочет вернуться, послать к черту все остальное и держать Гарри в безопасности в своих объятиях вечно. Он не хочет, чтобы кто-то еще прикасался к нему. Он не хочет, чтобы кто-то с ним разговаривал. Он просто хочет лежать здесь и помнить Гарри. Только Гарри.

||☤||

Луи понятия не имеет, сколько времени проходит к тому моменту, когда в больничную палату заходит Лиам. Луи не реагирует и не двигается со своего места. Скорее всего, он и не смог бы, даже если бы захотел. Найл, который все это время находился рядом с Луи, постепенно встает и встречает Лиама у двери. Они вдвоем начинают переговариваться приглушенными голосами. — Есть какие-нибудь новости? — Он все еще в операционной, открытые операции в трех местах. Чарли оперирует мозг. Общим хирургам пришлось снова вскрыть брюшную полость из-за перитонеального кровотечения, которое вызывало абдоминальный компартмент-синдром. Кардиохирургам пришлось вскрыть грудную клетку — в трубке было так много крови, что им пришлось провести полную торакотомию, чтобы попытаться остановить кровотечение. Он на искусственном кровообращении, и они уже ввели двадцать пять единиц препаратов крови… И это… — Лиам виновато мотает головой, когда его голос затихает. Он шмыгает носом и опускает взгляд в пол. Найл прикрывает ладонью открытый рот. — О боже… Они оба молчат долгое, затянувшееся мгновение, совершенно не находя слов. — Черт. Я так и знал, — Лиам вздыхает через минуту, проводя рукой по волосам. — Что? — в замешательстве спрашивает Найл. — Что ты имеешь в виду? — Когда его только привезли… Я просто… Я знал, что ему нужна компьютерная томография головы, я знал это. Гребаный Андерсон продолжал отмахиваться от меня, потому что я ортопед, и потому что Гарри мой друг, и поэтому я мог быть слишком эмоциональным и все такое; но я видел достаточно случаев нейро-травм, чтобы знать, когда пациенту нужна компьютерная томография… Блять, я должен был надавить сильнее, я должен был… Надо было просто отвезти его на сканирование. Андерсон, вероятно, победил бы меня, но… Найл опускает голову. — Это не твоя вина. Лиам выглядит так, словно он на грани срыва. — Да, тогда чья же? — Наверное, моя, — Найл вздыхает, оглядываясь на скрюченную фигуру Луи в другом конце комнаты. — Я не сказал ему… Может быть, если бы он знал… может быть… он мог бы… Я не знаю. Я не знаю… — Как он вообще? — спрашивает Лиам, озабоченно кивая в сторону Луи, все еще дрожащего на полу. — Он как будто меня не слышит. Он не хочет, чтобы я прикасался к нему. И он без остановки дрожит… — У него шок. — Я знаю, — Найл выдыхает, глядя на Луи. — Но я не знаю, что делать. — Как ты думаешь, может быть, нам стоит позвать Эйвери? Может быть, она сможет достучаться до него? — Нет, она не должна видеть его таким. Она уже достаточно повидала сегодня, — решает Найл. — Будет лучше, если она останется со своими сестрами и братом, они должны держаться вместе. — Луи тоже должен быть с ними. Со своими детьми, — отвечает Лиам. — Он не уйдет, — Найл слегка мотает головой. — Он даже пошевелиться не может. — Ну, он не может оставаться на полу, весь в крови. Мы должны что-то сделать. Найл один раз кивает головой, но затем отключается, словно погружаясь в собственные мысли. — Я думал, Чарли не здесь. — Что? — Найл моргает при звуке имени своей жены. — О… эм… она уходила. Или я думал, что она уходила… — Где она была? — спрашивает Лиам. Найл опускает голову, тяжело выдыхая. — Теперь это не важно. — Это важно, — настаивает Лиам с озабоченным видом. — Найл, ты в порядке? — Из всех вещей, которые имеют значение прямо сейчас, мое состояние точно не на первом месте в этом списке. — Ни, посмотри на меня, — еще раз пытается Лиам. — Что происходит? Найл молчит, обдумывая невысказанные слова. — Вчера я узнал, что моя жена беременна… — Что? Чарли беременна? Ни, это… Найл мотает головой, прежде чем Лиам успевает слишком разволноваться, и опускает взгляд. — Я не знаю, беременна ли она сейчас. Лиам молчит, пока понимание окрашивает его черты, плавно переходя в сочувствие. — Это произошло случайно. Мы не планировали беременность. Но эм… из-за того, что случилось… эм… до этого… с нашим сыном… — голос Найла срывается, он смотрит в потолок, борясь со слезами. — Она не хотела делать это снова. Я должен был… Я должен был быть с ней сегодня, но… Я не смог уйти, а теперь… — О, Найл… — Лиам качает головой, успокаивающе кладя руку на плечо Найла. — Но Чарли? Она оперирует там после того, как только что вернулась из… Найл беспомощно пожимает плечами, как будто в любой момент может разрыдаться. — Я… я не знаю… Лиам тянется, чтобы обнять Найла. — Иди сюда. Найл мотает головой, делая глубокий вдох. — Нет, я в порядке… Сейчас есть более важные вещи. Гарри на операционном столе, сражается за свою жизнь, а Луи буквально разваливается на части. — Да, но это не значит, что то, что происходит с тобой, менее важно. Найл молчит, глядя прямо перед собой. — Мне нужно выяснить, как поднять Луи с пола. Это все, на чем я могу сосредоточиться прямо сейчас. — Хорошо, — Лиам медленно кивает, больше не настаивая. — Я пойду еще раз проверю Гарри.

||☤||

♫ JOSEPH — Honest Найл перестал пытаться заговорить с ним, но не оставил его. Он остается прямо у головы Луи, чтобы тот чувствовал, что он рядом. Найл остается с ним, без слов или прикосновений, но он остается. Но Луи все равно чувствует себя совершенно одиноким, по спирали приближаясь к очень опасному состоянию, но не в силах остановиться. Реальность в этот момент кажется ненастоящей, из-за чего трудно различить, что в конечном счете является правдой, а что — всего лишь преувеличением его собственного страха и горя. я одинок… Луи знает, что он не одинок, но он чувствует себя одиноким. И это чувство пугает его больше всего, пугает каждую его частичку. Мучительное чувство одиночества, которое пряталось глубоко в его сердце, ожидая любой причины, чтобы выйти и помучить его. Оно не беспокоило его в течение многих лет, но он все еще слишком хорошо знает это чувство.

…я не одинок

С каждой проходящей секундой разум Луи мечется между двумя понятиями, маятник безостановочно раскачивается справа налево, одна забытая мысль перетекает в другую. Его здравый смысл борется с растущим необоснованным сомнением. я одинок… Его грудь кажется пустой впадиной, онемевшей от того, что будет дальше, что последует за этим ужасным моментом. Луи знает, что он дышит, но лишь немного. Едва делая один вдох за раз, он чувствует, как воздух давит на его охваченное паникой тело.

…я не одинок

Он перестал пользоваться органами чувств. Перестал слушать, перестал видеть, перестал воспринимать окружающий его мир. Потому что всего этого чертовски много. Он не может начать осознавать что-либо вокруг себя, будучи едва способным воспринимать то, что происходит внутри него. Луи буквально олицетворяет собой значение слова «пустота», запираясь в глубине своей раненой души, пока он не станет просто оболочкой, пустой изолированной оболочкой. я одинок… Он чувствует, как кровь Гарри высыхает на его коже, и он остается совершенно оцепеневшим. Луи не может пошевелиться, абсолютно парализованный шоком. Ему кажется, что его тело дрожит, но он не может быть уверен и он не в силах остановить это. Он не смог бы подняться, даже если бы хотел. И он не хочет. Луи не хочет покидать это место. Никогда. Потому что, чтобы подняться, ему нужно подумать обо всем, что будет ждать его после, а он отказывается принимать что-либо из того, что он только что видел.

…я не одинок

Его затуманенный разум продолжает время от времени вспыхивать картинами того, как Гарри смотрел на него за мгновение до того, как начал истекать кровью, сопоставляя этот образ с тем, как он выглядел, когда они проснулись сегодня утром. В одном случае Гарри был блаженным и счастливым, с искренними глазами и мягкой улыбкой, в другом же его взгляд был наполнен предчувствием беспокойства и болезненного страдания. я одинок… Чертовски больно думать об этом, но это единственное, что наполняет его мысли. Луи всегда понимал, что у боли есть цель, она существует не просто так. Боль защищает нас, она сообщает, когда что-то не так, предупреждает о том, что проблема неизбежна, чтобы мы могли начинать думать о том, как ее решить.

…я не одинок

Боль кричит. Она кричит все громче и громче со все большей и большей настойчивостью, пока ее больше нельзя будет игнорировать, пока против нее не будет предпринято каких-либо действий. Каких-угодно. я одинок… Но что, если ничего нельзя сделать? Что, если кричащая боль достигнет точки невозврата, превысит максимально возможный лимит? Можно выработать терпимость, выработать порог преодоления для боли просто чтобы жить, чтобы бесцельно переживать день за днем. В этот момент определенное количество боли начинает казаться нормальным, она становится неотъемлемой частью натуры, хронической, но приемлемой для жизни болью, спрятанной глубоко внутри.

…я не одинок

У боли есть причина. Но только потому, что у чего-то есть причина, не означает, что это не способно полностью разорвать вас на части. Потому что тело никогда не забывает. И если травмирующий опыт повторяется, переворачивая чашу весов здравомыслия, не может быть никакой надежды на выздоровление. Потому что, когда тело слишком подавлено травмой, когда мозг осознает, что все потеряно, происходит кардинальный сдвиг. Вы больше не чувствуете никакой боли, лишены возможности ее ощущать. И боль, которая так глубоко ранила, больше не имеет ни цели, ни причины, оставляя все, что осталось, безнадежно парализованным, онемевшим и, прежде всего… одиноким. ♫ Luke Sital-Singh — Nearly Morning — Demo — О, Луи. Луи смутно замечает, как кто-то еще входит в больничную палату, но он не может оторвать свою тяжелую голову от пола. Не говоря больше ни слова, Фрэнки падает на холодный пол рядом с ним, ложась так, чтобы они оказались лицом к лицу. Она берет его окровавленную дрожащую руку в свою и крепко сжимает. — Луи, ты не один, — решительно произносит Фрэнки без колебаний в голосе. — Ты не один, ты слышишь меня? Это занимает несколько мгновений, но Луи медленно фокусирует свое зрение достаточно, чтобы встретиться с ней взглядом, и это буквально все, что он может сделать прямо сейчас. Он чувствует себя подавленным и ошеломленным последствиями потрясения, вызванного горем и опустошающим все его тело. — Я… я н-не могу пошевелиться… Фрэнки нежно гладит его по щеке другой рукой, понимающе кивая. — Я знаю, милый. Я знаю, — в ее зеленых глазах стоят слезы, и она так же выглядит убитой горем. — Это станет реальным, если ты покинешь это место… если ты встанешь прямо сейчас, все станет реальным. Я знаю, я понимаю. Луи сосредотачивается на дыхании, все еще неудержимо дрожа и мысленно умоляя свои легкие сделать хотя бы один стабильный вдох. — Я была там. Я была точно там же, где сейчас ты, и я знаю, как все это страшно. Я знаю, что кажется проще оставаться здесь, на полу, оставаться в воспоминании последних моментов, проведенных с ним, но ты не можешь, Лу. Ты не можешь, — настаивает Фрэнки, и несколько тихих слез падают на пол, когда она сжимает его руку. — У тебя есть люди, которые зависят от тебя, у тебя четверо прекрасных, удивительных детей, которые так сильно нуждаются в тебе прямо сейчас. У тебя есть целая семья, которая нуждается в тебе и которая очень любит тебя. Ты не одинок. — Я… я н-не знаю, как… с-сделать это… — он заикается, потрясенный и задыхающийся. — Я знаю, детка. Но тебе не придется проходить через это в одиночку, я обещаю, — шепчет Фрэнки. — Я не знаю, что будет дальше… Я не могу этого знать, но я знаю, что ты самый сильный, самый храбрый человек, которого я когда-либо встречала. Ты вдохновлял меня бесчисленное количество раз, Луи. Ты был храбрым, когда никто другой не был. Это в твоей натуре. Даже в свой худший день ты все равно остаешься самым храбрым человеком. И если наступит момент, когда ты будешь кричать, плакать и крушить все вокруг, я буду рядом. Я буду с тобой столько, сколько потребуется. Но время еще не пришло. Гарри все еще жив. С ним команда лучших врачей, твоих врачей, которые делают все возможное, пытаясь спасти его жизнь. И я знаю, что это страшно, но, может быть, быть храбрым прямо сейчас означает позволить себе побыть немного оптимистичным и поверить, что все по-прежнему будет хорошо. Луи издает громкий всхлип, его лицо искажается, когда он закрывает глаза. — Что ты снова увидишь его и снова обнимешь. Что для него это еще не конец. Это еще не конец вашей совместной жизни, — Фрэнки продолжает, все еще держась за его мокрую щеку. — Давай будем надеяться. Он хотел бы, чтобы мы надеялись. Ты же знаешь, что он бы хотел этого. Луи медленно кивает, шмыгая носом и моргая красными глазами. — Ради тебя я бы лежала здесь, на этом мерзком, холодном больничном полу, и держала бы тебя за руку всю ночь, если это то, что тебе нужно. Но я думаю… — Фрэнки делает паузу, изучая его измученное лицо и проводя большим пальцем по скуле. — Я думаю, нам нужно подняться. Как думаешь, Лу, ты сможешь встать? Луи еще несколько раз осторожно вздыхает. Это звучит как невыполнимая задача, его тело кажется таким чертовски тяжелым, как будто оно попросту приковано к полу. Но она права, он не может сдаваться, пока не может. Гарри не хотел бы, чтобы он сдался; Луи практически слышит его голос в своей голове, напоминающий ему, что он сильнее этого. Поэтому Луи копается глубоко в себе, пытаясь собрать все остатки сил, которыми он обладает. — Я п-попробую… — тихо хрипит он, проглатывая комок в горле. — Хорошо. Тогда, вместе. Мы сделаем это вместе. Луи заставляет себя сесть, и Фрэнки, не теряя ни секунды, притягивает его обмякшее окровавленное тело в свои объятия. Ее не волнует, в каком состоянии его одежда. Ее не волнует, что он, вероятно, испачкает ее всю. Она все равно крепко держит его в своих объятиях. — Все хорошо, все хорошо, я здесь, — обещает Фрэнки, удерживая Луи. И он отчаянно цепляется за нее, рыдая в ее объятиях, неуверенный, достигнет ли он когда-нибудь точки, когда сможет стоять прямо без поддержки.

||☤||

Как только Луи достаточно успокаивается, чтобы встать на ноги, Фрэнки и Найл медленно ведут его из палаты в комнату отдыха для персонала, где есть душ и чистые халаты. Сначала они категорически отказываются оставлять его одного, и он даже не пытается убедить их, что с ним все в порядке, потому что это и близко не является правдой; это может увидеть любой, у кого есть глаза. Но Луи просит их дать ему немного времени. Поначалу они сопротивляются, но в конце концов соглашаются только после того, как Луи заверяет их, что он просто примет душ. Найл обещает пойти проведать Гарри, в то время как Фрэнки успокаивает Луи обещаниями позаботиться о детях. ♫ Sleeping At Last — Can't Smile Without You Луи стоит в душе полностью одетый, в халате, шапочке, обуви, во всем, и ему абсолютно плевать. Он опирается всем своим весом на кафельную стену, его голова кажется тяжелой, а тело еще тяжелее. Горячий пар заполняет пространство, в то время как теплая вода касается его кожи, но он не чувствует этого. Он полностью равнодушен ко всем внешним ощущениям. Все, что он может чувствовать, — это зияющую, быстро расширяющуюся дыру в его сердце. Каждая проходящая секунда кажется вечностью. Ярко-красная кровь рекой стекает вниз, очищая кожу Луи, сочась из его грязной одежды. Луи лишь наблюдает, как потемневшая вода окрашивает пол душа под его ногами. Поток воды в душе не такой уж сильный, но Луи чувствует, что тонет, как будто он полностью погружен в резервуар с водой. Хотя он знает, что это, вероятно, не имеет ничего общего с давлением воды и больше связано с Гарри, чья жизнь в настоящее время висит на волоске. Луи медленно сползает на кафельный пол, струи душа каскадом льются ему на голову, когда он подтягивает колени к себе. Мокрая челка прилипает ко лбу, Луи закрывает глаза, но не торопится убрать ее и вместо этого крепко обхватывает колени. Есть что-то успокаивающее в стекающей вниз воде, в ее консистенции, в узоре капель на его коже. Это слегка успокаивает и позволяет Луи на мгновение задуматься. Чем больше он спокоен, тем больше он снова начинает думать как врач. И пока он думает, у Луи начинают возникать вопросы. И все они возвращаются к одному и тому же моменту. Что-то пошло не так. Что-то было упущено. Гарри не мог оказаться в таком положении. Да, он с самого начала был в критическом состоянии, так как поступил в травматологическое отделение с массивными внутренними повреждениями, но после операции его состояние должно было улучшиться, если бы все было сделано правильно. Единственное, что поднимает Луи с пола в душе, — это внезапное желание прочитать медицинскую карту Гарри и выяснить, что, как и почему пошло не так. Луи переодевается в свежую медицинскую одежду, волосы все еще влажные, когда он выбегает из комнаты отдыха и направляется к первому же компьютеру, который видит. Он просматривает карту, изучая последовательность событий с той секунды, как Гарри поступил в ПЦМС, до момента, когда его состояние критически ухудшилось. Он находит справку о приеме, отчет травматолога, заметки медсестер, предоперационные записи, заметку об анестезии, послеоперационные записи. Он изучает каждый полученный лабораторный отчет, результаты каждого анализа и каждого осмотра, записанные значения жизненно важных показателей и отчеты о каждом введенном препарате. К тому времени, когда Луи добирается до конца, он сбит с толку. Не тем, что было сделано, нет. Что действительно сбивает Луи с толку, так это то, что есть вещи, которых не хватает в отчетах. Есть вещи, которых не хватает, — шаги, важные, спасающие жизнь шаги, которые не были выполнены. В течение следующего часа все, что чувствует Луи, — это ярость. Он избавился от изнуряющего страха и отупляющей печали, и теперь он зол, слепо зол. На самом деле он так зол, что в настоящее время буквально мчится в отделение скорой помощи. Секретарша приветствует его сочувственной улыбкой, и от жалости в ее глазах Луи хочется кричать. — Доктор Томлинсон, как… — Кто работал вчера утром? — холодно перебивает ее Луи, позабыв о своей обычной вежливости. Он не может быть вежливым, его нельзя беспокоить бесполезными любезностями. Это максимум спокойствия и деликатности, на который он способен. Луи едва может функционировать, едва может дышать без ощущения, что его безостановочно ударяют ножом в грудь. — Эээ… Луи еще больше прищуривает свой ледяной взгляд. — Мне нужно знать, кто работал здесь в утреннюю смену, и мне нужно знать это прямо сейчас. Вместе с секретарем в отделении есть еще несколько сотрудников скорой помощи, которые смотрят на него с пустыми выражениями лиц. Ему никто не отвечает, и это только еще больше разжигает ярость Луи. — Я сказал, СЕЙЧАС! — Луи рычит, глаза красные и налитые кровью. Он знает, что, вероятно, выглядит совершенно безумным, потому что он и чувствует себя чертовски безумным, зная, что где-то в этом здании Гарри может испустить свой последний вздох. — Доктор Томлинсон… Шеф, я думаю, Вам стоит успокоиться и… — Нет, я не успокоюсь! — сердито кричит Луи. — Я хочу знать, кто, блять, выписал моего мужа без надлежащей нейроконсультации! Или компьютерной томографии, или чего угодно! Хоть кто-нибудь из вас подумал вызвать Нейро, прежде чем вы отправили его на операцию с гребаным кровоизлиянием в мозг?! Кто-нибудь? Из толпы медицинского персонала выходит доктор Андерсон, заведующий травматологическим отделением, и медленно прочищает горло. — Сначала доктор Пейн хотел сделать компьютерную томографию и проконсультироваться с Нейро. Он был непреклонен в этом, но… доктор Томлинсон, легкое вашего мужа было серьезно повреждено, у него было кровотечение из верхних отделов желудочно-кишечного тракта, сдавливающее его жизненно важные органы… У нас не было времени ждать… — О, так это были Вы… — Луи медленно оглядывает его с ног до головы, как будто он задушил бы его, если бы мог. Очевидно, Луи был полностью осведомлен о том, что доктор Андерсон провел первую операцию Гарри, но он не знал, что именно он назначил план действий. — Я провел краткое нейро-обследование, он не разговаривал, но был в сознании. Рефлексы были в норме, как и реакция зрачков, все указывало на нормальную работу нервной системы. А вот травмы были обширными, у него был коллапс легкого и кровотечение в брюшной полости. Он бы истек кровью и умер прямо там, в травматологическом отделении, если бы мы не повезли его на операцию, Вы это знаете. Я имею в виду… Вы могли бы прочитать его карту… — Я прочитал чертову карту! — яростно огрызается Луи. — И я прочитал, что ни одного сканирования не было проведено. Ни одного. Даже несмотря на то, что эта больница потратила миллионы долларов на установку аппарата компьютерной томографии прямо здесь, в отделении скорой помощи, для Вашего же удобства! Но все, что Вы потрудились сделать, — это стандартный рентген позвоночника и срочное УЗИ брюшной полости. Потом я прочитал, как Вы высокомерно решили, что точно знаете, в чем дело, и решили действовать вслепую. Но из-за того, что Вы пропустили жизненно важные шаги, Вы не только пропустили факт кровоизлияния в мозг, но и не обнаружили аневризму в его брюшной аорте, и он продолжал медленно, блять, истекать кровью! Всю ночь. У него не прекращалось внутреннее кровотечение всю чертову ночь! Доктор Андерсон замолкает, опуская взгляд. Врачи не идеальны, они люди, и они допускают ошибки. В сфере здравоохранения постоянно совершаются бесчисленные промахи: неверные диагнозы, просчеты и пропущенные шаги. Иногда эти ошибки обнаруживаются, иногда проблему можно решить, но иногда… иногда у врачей нет возможности вернуться и исправить нанесенный ущерб. — Итак, Вы отправили его на операцию. Хорошо. Но что насчет времени после операции, когда он был достаточно стабилен? Почему бы не проверить и не убедиться, что Вы ничего не пропустили? Если пациент выписывается из травматологии, в протоколе четко сказано, что необходимо сделать компьютерную томографию головы, чтобы исключить потенциальное необнаруженное кровоизлияние. И, даже если он был неврологически стабилен раньше, в чем я очень сильно сомневаюсь, у него все еще могло быть внутримозговое кровоизлияние из-за травмы в результате несчастного случая, которое потенциально могло произойти через несколько часов. Так почему же Вы, доктор Андерсон, решили проигнорировать не только здравый смысл, но и четко изложенный протокол? Доктор Андерсон мотает головой, заикаясь и не зная, что ответить. — Я… я… Луи смотрит в ответ, тяжело дыша, но оставаясь тихим и неподвижным. — Ты уволен. — Что? — Ты уволен! — сердито повторяет Луи сквозь стиснутые зубы, едва сдерживая растущую, ничем не сдерживаемую ярость. — Ты, блять, уволен! — Но, шеф… — Ты поставил диагноз, ошибочный диагноз. И теперь эта ошибка будет стоить четверым детям их отца и… и мне… моего… моего… мужа… — голос Луи срывается, и он мотает головой, пытаясь удержаться от того, чтобы снова не разрыдаться. Он наклоняется над собой к коленям, чувствуя, что может потерять сознание. — Доктор Томлинсон, мне так жаль, я… — Убирайся! — кричит Луи, с усилием поднимаясь, чтобы встать прямо, подпитываемый только своим все более переменчивым характером. — Убирайся отсюда, пока не убил кого-нибудь еще! Доктор Андерсон продолжает мешкаться. — Доктор Томлинсон, пожалуйста, я… — Не говори мне ничего! Я сказал, убирайся, и я, блять, не шучу! — яростно кричит Луи. И так приятно кричать, так приятно выпустить гнев, поселившийся в нем, почувствовать что-то другое, кроме пустой печали. Так что Луи продолжает кричать, и он продолжает бушевать, и он продолжает терять свой гребаный разум, все, что угодно, лишь бы меньше чувствовать боль. — Я не хочу, чтобы ты работал в моей больнице! Я не хочу, чтобы ты вообще работал в какой-либо больнице! Какой хирург-травматолог будет так небрежно относиться к пациентам и устоявшемуся протоколу?! Я должен подать на тебя в суд за врачебную халатность! Если мой муж, блять, умрет на операционном столе… клянусь богом, ты никогда больше не будешь заниматься медициной! Я лично прослежу за тем, чтобы ты провел остаток своих дней без медицинской лицензии! Луи чувствует руку на своем плече, за которой следует уверенный, успокаивающий голос Лиама. — Хорошо, Луи… Луи, посмотри на меня. Посмотри на меня, хорошо? Дыши. Луи яростно трясет головой, кипя от злости, вслепую отбиваясь от Лиама. Он клянется, что никогда в жизни не был так наполнен гневом, как сейчас. — Нет! Нет! Я хочу, чтобы он ушел! Я… я… — Луи, — Лиам пытается снова, с силой хватая его за плечи. — Я понимаю, что ты злишься, я понимаю. Да, это несправедливо, ты прав. Но мне нужно, чтобы ты остановился и перевел дух, хорошо? Давай вместе сделаем вдох. Луи не хочет дышать. Если хоть еще один человек прикажет ему дышать, Луи клянется, что закричит, как резаный. Прямо сейчас ему все равно, сделает ли он когда-нибудь еще один чертов вдох. Что толку дышать, если другая его половина не дышит. И, может быть, он злится на себя за то, что не был там, за то, что не был рядом с Гарри с того самого момента, как он попал в больницу. За то, что не защитил его. Нет, Луи не мог бы лечить Гарри сам, во всяком случае, юридически. Но он чертов глава этой больницу, и Луи знает, что мог бы сделать Гарри компьютерную томографию, мог бы потребовать, чтобы ему провели все нужные анализы. Или, может быть, он злится на себя за то, что вообще пришел сегодня на работу. За то, что не остался рядом с Гарри, когда у него были все шансы это сделать. За то, что не уберег его. Луи протискивается мимо Лиама и направляется к стеклянным двойным дверям, ведущим на улицу. Конечно же, идет дождь, и не легкий дождик, а сильный ливень. Но сейчас Луи наплевать на это, он едва замечает ощущение холодной воды на своей коже. На нетвердых ногах Луи подбегает к ряду подстриженных кустов, окаймляющих дорожку, и выплевывает все содержимое своего желудка. Очевидно, он не из тех, кто испытывает брезгливость или тошноту, когда дело доходит до крови; но Луи чувствовал себя абсолютно ужасно с тех пор, как впервые увидел свитер Гарри, с того самого момента, как он узнал, что с любовью всей его жизни случилось нечто поистине ужасное. Он каким-то образом держал это в себе в течение нескольких часов, но теперь, теперь его тело отказывается что-либо удерживать. Луи продолжает тошнить до тех пор, пока в желудке ничего не остается, но он все еще содрогается несколько раз. Лиам следует за Луи на улицу, протягивая руку, чтобы потереть ему спину постепенными кругами, не обращая внимания на дождь. — Лу, мне так жаль… Я просто… Я не могу не чувствовать, что… что это и моя вина тоже, — эмоционально признается Лиам; слезы, подхваченные дождем, стекают по его лицу. — Но я клянусь тебе, я пытался. Даже в операционной я безостановочно спорил с ним, я даже пытался заказать послеоперационное сканирование… Я клянусь, что сделал для Гарри все, что мог. — Гарри… — шепчет Луи, когда взрыв необузданного, подпитываемого адреналином гнева покидает его измученное тело. Непрекращающийся ливень заглушает его слабый голос, и через несколько секунд слезы возвращаются в полную силу, смешиваясь с падающим дождем. Остаточный шок и неверие несвоевременно дают о себе знать, когда воспоминания о его муже, истекающем кровью на его глазах, снова всплывают на передний план его памяти. — Мне так жаль, Лу, — повторяет Лиам, обнимая его. Он ведет его к одной из скамеек, подальше от прямых брызг дождя. Травматология — это контроль повреждений, мгновенные решения по сортировке травм в порядке важности. Хирурги-травматологи печально известны тем, что действуют быстро и грязно, пытаясь стабилизировать критическое состояние пациента. Это никогда не бывает красиво, это никогда не бывает идеально, но цель всегда состоит в том, чтобы стабилизировать состояние пациента как можно быстрее. Андерсон всегда был высокомерным, склонным к соперничеству ослом, слишком зацикленным на собственном эго, чтобы прислушиваться к чьим-либо советам, даже когда он не прав. Но дело в том, что он почти всегда прав, и именно поэтому он стал таким невыносимым выскочкой. Луи знает, что Лиам боролся с ним, без сомнения, он верит, что его друг изо всех сил старался представить веский аргумент. Но, в конце концов, это не входило в компетенцию Лиама. В таких случаях команда травматологов руководит всем действием. Лиам в полную силу занялся переломами Гарри, но, поскольку рядом не было нейрохирурга, принятие решений по умолчанию пришлось на ведущего травматолога. И вдруг из горла Луи вырывается сдавленный смешок. Он понятия не имеет, откуда он взялся, потому что в этой ситуации нет ни малейшего намека на юмор. Но все же Луи ловит себя на том, что истерически, почти маниакально смеется. — Луи? — Лиам выглядит растерянным, глядя на него с беспокойством, как будто он наблюдает за тем, как Луи переживает нервный срыв, что, возможно, является правдой. — Я… я нейрохирург, и у моего мужа кровоизлияние в мозг… — Луи смеется в полном недоумении, вода все еще течет по его щекам. — Я гребаный врач, и я… я… Я не могу его спасти… — он несколько раз мотает головой, осознавая абсурдность ситуации. Сейчас он сидит, но все еще чувствует слабость в ногах, как будто он постоянно падает. Зияющая дыра в его груди продолжает расширяться, словно его сердце вырвали прямо из грудной клетки. Луи может не пережить этого. — Я бы сделал для него все… Все что угодно… И я просто… я… Это был такой обычный день… Даже хороший день, с обещанием еще лучшей ночи. Луи как обычно проснулся рядом со своим мужем. Как обычно оделся, покормил собаку, выпил кофе. Как обычно поцеловал своих детей, поцеловал своего мужа. Как обычно пошел на работу, осмотрел пациентов, провел операции. Но это… это не обычно. Совсем нет. То, как день может измениться в одно мгновение. Как все может пойти так неправильно, так быстро? — Гарри, — Луи закрывает лицо обеими руками, сгорбившись, когда его пронзает еще одно рыдание. Каждый раз, когда он думает, что пережил стадию плача, его тело напоминает ему, что, когда дело доходит до Гарри, он может выплакать бесконечный океан слез, и этого все равно будет недостаточно. Это все, что он может делать, — выкрикивать его имя снова и снова, пока у него не высохнут глаза, выкрикивать его имя, пока его голос не станет хриплым и грубым, поскольку каждая частичка души Луи тоскует по нему. — Гарри. Гарри. Гарри. Лиам крепко обнимает его, позволяя Луи выплакаться. Он обнимает Луи, когда его тело сотрясается от прерывистых рыданий, и гладит его по спине, когда Луи взывает о своей любви. И как бы Луи ни хотел быть обнятым прямо сейчас, как бы он ни ценил поддержку своего друга, это не та пара рук, которые он хочет чувствовать на своей спине. Потому что, когда он разваливается на части, все, чего Луи когда-либо хотел, это чтобы Гарри обнял его и держал, пока он снова не почувствует себя в безопасности. Держал его и никогда не отпускал. Никто не может собрать Луи обратно так, как Гарри, потому что никто не понимает Луи так, как он. Гарри знает его так полно, так близко, понимая и принимая каждую его частичку. Но если его здесь нет, если у Луи отсутствует одна константа, как он должен собирать осколки? На кого он должен положиться? — Я… я не могу так… Я не могу, Ли… Я н-не могу… — Луи начинает учащенно дышать, снова чувствуя, как паника нарастает быстрее всего остального. Такое ощущение, что у него на шее затягивается петля, и чем больше он борется, тем туже она становится. — Я не могу… я действительно н-не могу… — Лу. Луи, хей… Луи истерически трясет головой, мокрые волосы прилипают ко лбу. — Нет, нет! Нет, я не могу так… Нет! Он ничего не сможет сделать без Гарри. Мысль о том, что ему придется как-то существовать и жить без него, толкает Луи в пропасть. Луи нуждается в нем. Их дети нуждаются в нем. Боже, их дети... Что Луи скажет их детям? Он не может смириться с мыслью о том, чтобы смотреть в их милые лица и наблюдать, как их сердца разбиваются из-за новости о том, что их отец никогда не вернется домой. Он знает, каково это — расти без родителей. Он был не намного старше близняшек, когда потерял мать, что заставило его повзрослеть быстрее. Луи предпочел бы вынести каждую унцию боли в этом в мире, вместо того чтобы сказать им об этом. Но как он может защитить их? Никак. Такова реальность, и это простое осознание только заставляет Луи паниковать еще больше. Лиам берет его за плечи, поворачивая к себе. — Луи, что ты делаешь, когда чувствуешь панику? — Эм… что? — Луи моргает, пытаясь сфокусировать свое затуманенное зрение. — Когда ты чувствуешь, что не можешь с чем-то справиться, что ты делаешь? — Я… Я иду к Гарри. Всегда. — И что он делает? — Он обнимает меня, пока… пока я не почувствую себя в безопасности… — шепчет Луи. — А потом… эм… он пытается рассмешить меня… Лиам ободряюще кивает. — И что же он говорит, что заставляет тебя смеяться? — Эм… — Луи прерывисто дышит, обнаруживая, что одна мысль об этом уже успокаивает его. Он закрывает глаза и пытается представить, что Гарри находится здесь прямо сейчас. — Это всегда что-то очень г-глупое… И я не могу удержаться от смеха, потому что это так чертовски глупо. Но… Я не знаю? Это всегда срабатывает. Лиам улыбается. — Тогда расскажи мне.

||☤||

|15 лет назад|

Последние четырнадцать минут Луи расхаживал взад-вперед. Тревожно, нетерпеливо и, возможно, даже немного раздраженно расхаживал взад-вперед. Он расхаживал по ковру, расстеленному перед их кроватью, с того момента как проснулся, ходил взад и вперед в ощущении всеобъемлющего стресса. Каждый год в последнюю пятницу одиннадцатого месяца в восемь утра по восточному времени, и, соответственно, в пять утра в Сиэтле, собирается комитет из высокоуважаемых врачей, чтобы объявить о вручении самой престижной награды, присуждаемой хирургу. Премия Кэтрин Фокс. Пять хирургов ежегодно номинируются на премию. Претенденты отбираются, основываясь на их недавних заслугах в области медицины, что подтверждается опубликованными исследованиями. Каждому из кандидатов звонят в восемь утра по восточному времени с уведомлением о выдвижении. Луи не хотел беспокоиться об этом. Вообще. Когда он опубликовал свое полное исследование о методике, которую он использовал для лечения опухоли Эйвери, оно не предназначалось для почестей или признания. Он опубликовал статью, чтобы эту методику могли использовать другие хирурги, лечащие аналогичные случаи; он опубликовал эту статью, чтобы другие жизни тоже были спасены. Все, что Луи делает на протяжении своего карьерного пути, сосредоточено вокруг одной цели — сохранить чью-то жизнь, изменить ее к лучшему. Это главное, все остальное — просто шум. И все началось так резко… Луи приглашали на медицинские конференции по всему миру, другие врачи направляли к нему пациентов. Пациентов, у которых раньше не было никакой надежды, но, возможно, появился шанс выжить. И со всем этим внезапным признанием нарастал шум о том, что Луи является главным претендентом на получение премии Кэтрин Фокс. Все его коллеги в один голос твердили, насколько их вдохновляет его работа и что он совершил то, что не удавалось никому. Это исследование буквально выстелило ему красную дорожку прямиком на вручение статуэтки. Луи никогда не был человеком, который придавал большое значение наградам. Потому что, в конце концов, речь идет о служении медицине, о смысле, о достигнутом результате. Но все же это самая великая награда, которую хирург может получить за всю свою карьеру. В хирургическом мире это буквально золотой стандарт измерения успеха. Это признание со стороны его коллег на самом высоком уровне. Это, блять, очень важно. Итак, сейчас 4:15 утра, и Луи беспокойно, нетерпеливо и немного раздраженно расхаживает в ожидании телефонного звонка, который может стать кульминацией его карьерного пути. — Лу? — Мм? — бездумно отвечает Луи, расхаживая взад и вперед и крепко сжимая телефон в руке. — Ты уже вытоптал дорожку на ковре, — замечает Гарри. — Мы все равно скоро переедем, — рассеянно бормочет Луи. — После свадьбы… — Да, но… — Гарри пристально наблюдает за ним, сидя на краю кровати. — Я все равно беспокоюсь. Что я могу сделать, малыш? Луи продолжает маршировать по комнате, и внезапно останавливается на полпути. — Мне нужно выпить, — внезапно решает он, потянувшись за бутылкой текилы, которую он поставил на комод прошлой ночью. Он сделал это на случай чрезвычайной ситуации, а это и есть чрезвычайная ситуация. Это почти что кризис. — Ты точно хочешь напиться из-за этого? — мягко спрашивает Гарри. — Ну… нет… Но от одного глоточка я не опьянею, — оправдывается Луи. — Ведь так? — Сейчас 4 утра… — Как раз взбодрюсь… Гарри озабоченно наклоняет голову. — Дорогой, это текила… — …подойдет вместо кофе? — Луи, малыш… Я думаю, у тебя есть полное право волноваться столько, сколько ты хочешь. Это важно, и ты очень нервничаешь, и это нормально. Но… Я не думаю, что текила — лучший выбор. Ты же знаешь, что с тобой делает текила… Луи задумчиво прищуривается, переводя взгляд с Гарри на бутылку, а затем кивает. — Точно. Ладно, да, ты прав. — Мхм, — Гарри тянется, чтобы взять у него текилу, и Луи неохотно отпускает ее. Луи сразу же возвращается к расхаживанию, делает еще несколько кругов, а затем останавливается посреди спальни и громко стонет, запрокинув голову. — Думаешь, я достаточно психически подготовлен к отказу? Будучи трезвым, я прошу заметить. Еще и в 5 утра. Это самое дерьмовое начало дня. Гарри садится обратно на край кровати, поджимает колено и задумчиво смотрит на Луи. — Почему ты думаешь, что тебя не выберут? — Просто… я не знаю, love. Я не знаю, кто вообще знает? Они выбирают только пять хирургов из всей гребаной страны. Ты знаешь, сколько вообще хирургов в США? — Эм, нет, но я уверен, что ты сейчас скажешь мне… — Почти 35 тысяч! — взрывается Луи и возвращается к наматыванию кругов по ковру. — И это еще не включая весь остальной мир! Технически хирурги международного уровня тоже могут выиграть, так что это примерно… сотни тысяч! — Хорошо. Да, это много людей, ты прав, но… — Тысячи людей! Я один из нескольких тысяч… Вероятность того, что из всего этого огромного количества людей на премию выдвинут меня, возмутительно мала. А мне всего 35 лет! Да я просто младенец по сравнению с остальными! Некоторые работают дольше, чем я живу на этом свете! — бессвязно бормочет Луи, говоря все быстрее и быстрее. — Хирурги тратят всю свою карьеру, пытаясь достичь этой точки, и большинство из них никогда не достигают ее. Сам факт того, что у меня есть шанс… это просто смешно! Пиздецки смешно! Потому что я никогда не был одним из тех, кто волшебным образом достигает вершины, при этом даже не стараясь. Я стараюсь… Я так стараюсь. Все, чего я когда-либо достиг, произошло потому, что я учился и работал в два раза усерднее… Я тратил больше времени, больше усилий… И я знаю, что я хороший врач, но все же я всего лишь один из многих, и в мире есть еще столько гениальных хирургов! Так что да, я думаю, что довольно справедливо ожидать отказа. На самом деле, я даже думаю, что ожидать этой премии — совершенно глупо, и мне не стоит даже думать об этом… — Так, стоп. Хватит, — Гарри встает и обнимает Луи обеими руками, прижимая его к своей груди. — Дорогой, они позвонят тебе, обязательно, — он говорит с абсолютной уверенностью, без тени сомнения. — Ты гениален, и все знают, что ты гениален. Мне плевать, сколько в мире хирургов, или сколько тебе лет, или что там еще, черт возьми. Никто из них не ты, и никто из них не достиг того, чего достиг ты. Ты не «один из многих» и никогда им не был. Ты… необыкновенный, Луи, — с благоговением продолжает он. — Я знаю, как ты стараешься. Ты так усердно работал, практиковался и никогда не сдавался, но у тебя также есть такой дар, уникальный, прекрасный, вдохновляющий дар. Из всех людей у тебя меньше всего причин нервничать. Твое исследование гениально. Конечно, я не в состоянии полностью понять его, но оно гениально. Ты нашел способ спасти Эйвери, когда никто другой не смог, и теперь, когда ты опубликовал это для широкой публики, ты дал стольким людям шанс на спасение. Если кто и достоин этой награды, то только ты. Луи ничего не говорит, вместо этого он утыкается лицом в изгиб шеи Гарри и позволяет обнять себя, обдумывая сказанное. В Гарри успокаивает все, каждая мелочь. Гарри крепче прижимает Луи к себе, немного покачиваясь, и несколько раз прижимается губами к его голове. — Это правда, Лу. Ты знаешь, что это правда. Луи кивает, но все еще молчит, просто вдыхая в себя запах Гарри. Он пахнет так тепло и знакомо, и всегда напоминает Луи о доме. — Знаешь, что я понял? — вдруг спрашивает Гарри. — Ты действительно не ты, когда голоден. Луи поднимает голову, в замешательстве нахмурив брови . — Ты что, только что процитировал мне рекламу «Сникерса»? Серьезно? — Я просто думаю, что если бы у тебя было немного Скиттлс, ты бы был спокойнее. Луи изумленно смотрит на него, но затем его лицо расплывается в широкой улыбке. Гарри понимающе ухмыляется. — Это правда, ты должен найти способ вводить Скиттлс внутривенно. Возможно даже на постоянной основе. Луи громко смеется, зажмурив глаза. — За это тебе точно вручили бы премию Кэтрин Фокс, — продолжает Гарри. — Медицинские инновации и все такое. Это изменило бы сотни жизней! — Перестань, — Луи задыхается от смеха. Гарри широко улыбается, на его щеках появляются глубокие ямочки. — Ладно, у меня есть несколько пачек на случай чрезвычайной ситуации. — Серьезно, Эйч? — Луи? — Гарри откидывается назад и ахает. — Ты думаешь, я стал бы шутить насчет Скиттлс? Тебе? В такое время, как сейчас? — он перелазит через кровать к прикроватному столику, доставая две пачки любимых вкусов Луи, чтобы смешать их между собой. — Это было бы неуважением. Луи улыбается, нежно наклонив голову, и все его лицо смягчается. — Это я изображаю самую заботливую женушку врача на свете, — Гарри похлопывает по кровати, жестом приглашая Луи присоединиться к нему. — У меня самая лучшая заботливая женушка на свете, — Луи заползает обратно в кровать, прижимаясь к Гарри. — Итак, сейчас 4:32. В течение следующих 28 минут я буду кормить тебя Скиттлс и крепко обнимать, и мы не будем думать ни о награде, ни об операциях, ни об исследованиях, ни о телефонных звонках, ни о чем другом. Хорошо? Луи пытается протестовать, держа в руке телефон. — Но… — 28 минут, — повторяет Гарри, забирая телефон Луи и откладывая его в сторону. — Ты, я и конфетки. И все. Больше ничего. — Ладно… — медленно соглашается Луи. — 28 минут. И каким-то образом Гарри удается полностью отвлечь Луи от мысли о награде на целых 28 минут. Он не делает ничего особенного, кроме того, что выдает свою самую милую и смешную натуру. И это именно то, что нужно Луи, чтобы расслабиться. Ровно в 5 утра на телефоне Луи звонит будильник, и это сразу возвращает его к реальности. Он хватает телефон с тумбочки и пристально смотрит в экран, мысленно заставляя телефон зазвонить. — Хей. Я люблю тебя, хорошо? — серьезно говорит Гарри, удерживая лицо Луи и заставляя его смотреть ему в глаза. — И это ничего не меняет ни в тебе, ни в том, кто ты есть, ни в том, какой ты врач. Ты потрясающий врач, и ты меняешь медицину. И для этого тебе не нужна какая-то премия. Но ты действительно заслуживаешь ее. Луи спокойно кивает. — Спасибо, love. Гарри наклоняется ближе к Луи и медленно целует его. И он продолжает целовать его, возможно, чтобы отвлечь, а возможно, для дополнительной уверенности. Но как бы хорошо Гарри ни отвлекал его, Луи все еще сверхчувствителен к проходящим секундам. Луи прерывает поцелуй, в тревоге садясь и бросая взгляд на свой все еще молчащий телефон. — Блять, уже 5:01, Гарри! — «Т» не первая буква в алфавите, так что если они ищут в своем большом списке «Томлинсона», им нужно время, — легко придумывает оправдание Гарри, хотя это не совсем убеждает Луи. Луи роняет телефон на колени, как будто все уже потеряно. — Знаешь что, давай просто начнем пить прямо сейчас. Передай мне текилу. — Нет! Подожди еще минутку, Лу! — Я уже подождал минутку. Уже две минутки, сейчас 5:02! — Луи отчаянно машет телефоном перед лицом Гарри, указывая на время на экране. — Ты же знаешь, что я не умею ждать. Просто дай мне выпить глоток утешительной текилы. — Мы должны соблюдать правило пятнадцати минут, — решает Гарри. — Элементарные правила этикета. — Пятнадцати минут?! Ни за что, Гарри! Ты ведешь себя так, будто моя фамилия начинается на букву «Я»! И даже если бы это было так, не может быть такого, что им требуется пятнадцать минут, чтобы позвонить пяти людям! Что ты вообще… Боже мой! Он звонит! — Луи резко прерывает поток мыслей, а вся краска сходит с его потрясенного лица. — Отвечай же! Луи смотрит на экран телефона, где высвечивается код Бостона. — Что, если это просто вежливый отказ? Что-то вроде: «О, вы хорошо постарались, доктор, но можно было и лучше!» — Луи, что, блять, с тобой не так? Ответь на гребаный звонок! — нетерпеливо настаивает Гарри. — Но, Гарри… — Луи надувает губы, совершенно измученный растущим волнением. Гарри больше не ждет, нажимает зеленую кнопку «Принять» и подносит телефон к уху Луи, ободряюще глядя на него. — Алло? — Луи отвечает тихо, в горле образуется комок. — Это Луи Томлинсон? — Эм… Да. Да. — От имени Фонда Кэтрин Фокс мы хотели бы официально поздравить Вас с номинацией на премию Кэтрин Фокс за хирургические инновации и достижения. Ваша работа в области радиационной онколитической иммунотерапии, направленной на лечение неоперабельных опухолей, является примером того, что означает хирургическое совершенство, и для нас большая честь видеть Вас в числе номинантов. — Спасибо… — медленно отвечает Луи, слишком потрясенный, чтобы сказать что-то еще. — Мы с нетерпением ждем возможности продолжить разговор с Вами и увидеть Вас на церемонии награждения в Бостоне в конце этого года. Поздравляю, доктор Томлинсон. Короткий звонок заканчивается, и Луи кажется, что он ни разу не вздохнул за последние 45 секунд. — Ну что? — с надеждой спрашивает Гарри. Он нервно прикусывает нижнюю губу, глаза широко раскрыты и полны любопытства. Луи молча начинает кивать головой, на его лице появляется счастливая улыбка. — Да? — Гарри улыбается еще шире. — Да. — Боже мой! — Гарри взвизгивает от возбуждения, будучи еще более взволнованным, чем Луи. Он прижимает Луи к подушкам и несколько раз целует. — Я знал, что ты получишь ее. Ты потрясающий… Я так чертовски горжусь тобой. Ты заслуживаешь всего этого. Всего. Лауреат премии Кэтрин Фокс, доктор Луи Томлинсон. Луи обнимает Гарри, запуская пальцы в его кудри. — Ну, я еще ничего не выиграл. — Ой, да ладно тебе. Ты выиграешь. Те четыре других номинированных доктора могут даже не приходить на церемонию, потому что ты уже победил. Все остальные там просто для виду. Ты — победитель, — Гарри снова целует его. — Ты мой победитель. Луи смотрит на него с благоговением и удивлением. То, как Гарри всегда видит в нем самое лучшее, без малейших сомнений, заставляет Луи чувствовать себя любимым и самым счастливым человеком в мире. — Я так люблю тебя, Эйч, — искренне шепчет он. — Спасибо, что всегда веришь в меня… даже когда я не верю. — Лу, с того момента, как я впервые встретил тебя, я знал, что ты будешь великолепен. Я всегда верил в тебя и не собираюсь прекращать ни сейчас, ни когда-либо.

||☤||

Луи прерывисто вздыхает, вытирая глаза тыльной стороной ладони. Он чувствует себя немного спокойнее после рассказа о счастливых воспоминаниях — Он всегда говорит нужные вещи… каждый раз. Лиам молча кивает, все еще держа Луи в своих объятиях, как он делал это его с тех пор, как они впервые сели на скамейку. — Он… он для меня все. Всё. Мой лучший друг. Моя любовь. Мое сердце. Мой дом… он мой… Гарри, — Луи слабо выдыхает, опустив голову. Это успокаивает его ненадолго, мимолетные мгновения спокойствия, которые Луи получает, думая о Гарри, не заменяют самого Гарри. И его мозг не перестанет напоминать ему об этом, разрушая любые иллюзии покоя. — Мысль о том, что его н-не… не будет… рядом… — Луи закрывает лицо руками и снова начинает плакать. Он даже не может произнести эти слова, не говоря уже о том, чтобы пережить это. мне нужно, чтобы он был рядом со мной — Не думай об этом, Лу, — предупреждает Лиам, притягивая его тело еще ближе. Луи поднимает голову, нижняя губа дрожит. — Как я могу не думать об этом, Лиам? Ты видел его… Он слишком много знает, он слишком много видел. Трудно заставить себя оставаться в блаженном неведении и полностью отключить свой мозг, когда Луи уже видел все это раньше. Он был тем человеком, который выходил в зону ожидания и сообщал плачущей супруге, что они сделали все возможное для ее мужа. Он видел, как люди с менее тяжелыми травмами не доживали до утра. Он наблюдал, как состояние пациентов после операции становилось только хуже и они попросту не приходили в себя. Он пытался реанимировать больше людей, чем может сосчитать. Он видел показания на мониторах, слышал каждый сигнал, и он просто не может игнорировать здравый смысл. Луи хочет быть полным надежд. Он хочет верить, что все будет хорошо. Но надеяться на что-либо сейчас ощущается еще больнее из-за того, насколько наивной является эта надежда. Потому что в этот момент времени не может быть никаких гарантий. — Но он все еще жив, — серьезно напоминает Лиам. — Он жив, Луи. Он держится. Он может выкарабкаться. — Ты не можешь знать наверняка, — едва слышно шепчет Луи. — Люди умирают. Мы видим, как люди умирают каждый день… и он может… Он может быть одним из них… Он закрывает лицо руками, и ему кажется, что он не может прожить ни секунды без нового приступа паники. Эмоциональная стабильность — это не то, чего он может достигнуть сегодня вечером, не в довершение ко всему остальному. Лиам больше не спорит с ним, вместо этого он крепче обнимает дрожащее тело Луи. — Может быть, тебе стоит поехать домой. — Нет… Нет, — Луи резко вытирает свои раздраженные, покрасневшие глаза и мокрые щеки. — Я не выйду из этого здания, пока не узнаю. Пока он… пока операция не закончится, — он давится этими словами, несмотря на то, что решителен в своем выборе. Гарри так или иначе выйдет из операционной, и Луи будет рядом, когда это произойдет. — Хорошо, — Лиам понимающе кивает, продолжая обнимать Луи обеими руками. — Я пойду и узнаю последние новости. И давай спрячемся от этого дождя.

||☤||

Луи глубоко выдыхает через нос, закрывает глаза и снова набирает полные легкие свежего воздуха. Его влажные волосы сдувает с лица ветер, проносящийся по просторам пустой крыши. На улице все еще темно, город ненадолго успокоился в ранний утренний час. Дождь уже утих, хотя в воздухе все еще остается влага, подхваченная прохладным тихим ветерком. Здесь спокойно, а Луи отчаянно нуждается в спокойствии. Все, что угодно, лишь бы очистить его разум, пусть даже ненадолго. Луи застегивает свою ветровку ПЦМС до шеи; он не забыл захватить ее из своего офиса только потому, что практически слышал голос своего мужа, напоминающий ему надеть куртку, иначе он замерзнет. Но даже если Луи мерзнет, Гарри всегда отдает ему свою куртку, Луи даже не приходится спрашивать. Сердце Луи резко сжимается в грудной клетке, и он пытается не позволить себе провалиться в очередную ловушку, где он представляет свою жизнь без Гарри. Луи садится и плотно подтягивает колени к груди, крепко держа себя руками. Он остается в этом положении, медленно вдыхая и выдыхая, надеясь не впасть в паническое состояние. Он тянется, чтобы вытащить телефон из нижнего кармана брюк, собираясь позвонить и проверить своих детей. Луи не может и представить, как они справляются со всем этим, об этом больно даже думать. Единственное, что приносит ему хоть какое-то утешение, — это осознание того, что, по крайней мере, сейчас они все вместе. Экран его телефона треснул в углу, когда он ранее уронил его в коридоре хирургического отделения. И Луи молча смотрит на эту трещину, смотрит на физическое воплощение момента, когда его жизнь перевернулась с ног на голову. Он неровно выдыхает, когда открывает телефон и видит значок уведомления, напоминающий ему о голосовом сообщении, которое он так и не послушал. Голосовом сообщении от Гарри. Оно длится две минуты и сорок две секунды. Две минуты и сорок две секунды голоса Гарри. Палец Луи зависает над кнопкой воспроизведения в течение нескольких затянувшихся минут. Как бы он ни боялся послушать это сообщение, еще больше он боится не послушать его, больше никогда не услышать голос Гарри. Что, если это последний раз, когда он слышит его голос? Что, если это голосовое сообщение — последняя связь Луи со своим мужем? Эта ужасающая мысль только усиливает тревогу Луи, но независимо от того, что он может услышать в этом сообщении, он знает, что ему все еще нужно услышать это больше всего на свете. ♫ Pentatonix — I Just Called To Say I Love You «Привет, малыш, это я». Слезы мгновенно наворачиваются на глаза Луи при одном звуке этого голоса. Этого теплого, глубокого, нежного голоса. Самый успокаивающий звук, который Луи когда-либо слышал. И он звучит так обыденно, так нормально. Луи утыкается лицом в сгиб локтя, шмыгая носом. «Я знаю, что ты, наверное, сейчас на операции, но… — Гарри слегка хихикает, а затем как будто останавливает себя, пытаясь не смеяться. — После того, как ты ушел на работу этим утром, дети завтракали за столом, пришел Себби и просто врезался в стол, представляешь? И тут Райан выпалила: «Ой, вот дерьмо, приятель!». И я хотел разозлиться, потому что такие выражения просто ужасны, но она сказала это совсем как ты, и все, что я смог сделать, —это рассмеяться. Даже Ноа так подумала, она спросила: «Папа что, еще не ушел?» И, конечно же, ко мне прибежал Кейси с криками, что Райан говорит дурацкие слова». Луи умудряется издать влажный смешок, но это причиняет боль глубоко в его груди. Это чертовски больно. Больнее, чем можно выразить словами. «Смех да и только, — Гарри снова смеется, на этот раз открыто. Этот милый незатейливый смешок, который он всегда издает по телефону, разрывает сердце Луи. — Боже, наши дети — это просто нечто, — он замолкает на мгновение. — Я люблю их… Я люблю тебя. Я люблю нашу семью… и я знаю, что сказал это буквально этой ночью, но я… я не знаю? Я чувствую себя по-настоящему счастливым и таким благодарным и… эм… да…» Луи слышит его улыбку. Его идеальную улыбку с ямочками на щеках, за которую Луи отдал бы абсолютно все. Наступает еще одна пауза, прежде чем знакомый глубокий голос Гарри звучит снова. «В любом случае, это просто показалось мне забавным, и я хотел поделиться с тобой. Это просто не могло ждать… Ну, могло, конечно… но не могло! Так что да, в любом случае, я надеюсь, что ты хорошо проводишь этот день, малыш. Будет ли слишком сказать, что я скучаю по тебе? Учитывая, что мы виделись только что? Потому что я скучаю по тебе. Я не могу дождаться, когда увижу тебя сегодня вечером. Я думал о том, чтобы снова затащить тебя в постель со мной с того самого момента, как ты ушел, — он делает паузу. — Думаю, я позвонил, чтобы просто сказать… я люблю тебя». Луи делает прерывистый вдох, который дается ему нелегко и практически обжигает его легкие. Гарри любит эту песню, он все время напевает ее Луи, говоря, что Стиви Уандер написал одну из самых прекрасных песен о любви, которые когда-либо существовали. «Я люблю тебя, Лу», — тихо шепчет Гарри тем особенным тоном, который предназначен только для Луи. Так мягко, нежно и успокаивающе, как будто тебя завернули в мягкое, теплое одеяло. Луи прижимает телефон как можно ближе к уху, позволяя серьезному голосу мужа окутать его. — Гарри, мой дорогой, я так сильно тебя люблю, — бормочет в ответ Луи, отчаянно желая, чтобы он его услышал. Чтобы это был настоящий звонок, чтобы Гарри ждал его дома, в целости и сохранности. «О! Если у тебя будет минутка, напиши мне идеи того, что приготовить на ужин, потому что я еще не ходил по магазинам и я уже близко к тому, чтобы послать все к черту и заказать пиццу или что-то в этом роде. Я знаю, что сейчас середина недели, но… Ладно, неважно. Они едят здоровую пищу в 98% случаев, пицца их не убьет, верно? Я что-нибудь придумаю. Ладно, ладно, мне действительно пора идти, а то дети ужасно опоздают. Пока, люблю тебя, малыш, — Гарри издает звук поцелуя, как он всегда это делает. Как будто все хорошо. Все было хорошо. — Увидимся дома». Луи больше не может сдерживать себя и рыдает, уткнувшись лицом в колени.

||✿||

Эйвери стоит одна в просторной кухне, прислонившись к столешнице. В доме тихо, если не считать мягкого жужжания работающих бытовых приборов. Ее младшие братья и сестры наконец-то крепко спят после нескольких часов страха и волнения, не позволявших им уснуть. Но Эйвери не может заснуть, эмоции зашкаливают. Она вдыхает, долго и глубоко, позволяя своим заплаканным глазам оставаться закрытыми на мгновение. Затем она открывает глаза и собирает волосы в пучок, прежде чем потянуться в кладовку за мукой, сахаром, пищевой содой и ванилином. Она методично собирает ингредиент за ингредиентом, действуя на автомате. Ей не нужно думать об этом, потому что она использует рецепт своего отца. Рецепт, который Эйвери давно выучила наизусть, потому что готовила по нему огромное количество раз. Эйвери любила не ложиться допоздна и готовить выпечку со своим отцом, особенно когда была маленькой. И они продолжали заниматься регулярно, когда она стала старше, особенно в трудные для нее дни. Когда в восьмом классе лучшая подруга Эйвери уехала в Нью-Йорк и, казалось, наступил конец света, ее отец не спал и испек с ней десятки разных печений. Или когда она не могла избавиться от неожиданного прилива чувства тоски по матери, Эйвери и Гарри пекли вместе, пока он рассказывал ей историю за историей обо всех своих любимых воспоминаниях из детства. Снова и снова выпечка помогала Эйвери жить, помогала ей сбежать в безопасное место, но больше всего это напоминало ей, что она никогда не была одна. Потому что ее отец всегда был рядом с ней, готовый отпустить одну из своих глупых шуток, скорчить рожицу, или обнять с теплотой в сердце. Каждый раз, когда она нуждалась в нем, он был рядом. Он был с ней. И больше всего на свете Эйвери хотела бы, чтобы ее отец был сейчас здесь, рядом. Эйвери замешивает тесто для третьей партии печенья, когда ее телефон начинает вибрировать, экран освещается ее любимой фотографией: она сидит у Луи на коленях, держа в руках Лимона, и счастливо смеется, в то время как ее папа целует ее в щеку. Она ставит тарелку на стол и сразу же тянется к телефону, чтобы ответить. — Папа? — Эйвз, — его голос звучит слабо и хрипло, как будто он не переставал плакать уже несколько часов. Это звучит так непохоже на него, и от этого у Эйвери горят глаза. Больно осознавать, что ему так больно. — Эм… прости, дорогая. Я знаю, что уже поздно… Надеюсь, я тебя не разбудил. — Нет, нет, что ты. Я не спала… Я… эм… — Эйвери не может удержаться от слез. — Я п-пекла… Луи делает паузу, вероятно, потому, что знает, что она печет только тогда, когда ей действительно грустно. — Что ты готовишь, love? — Печенье… Папино шоколадное печенье, — Эйвери шмыгает носом, из ее глаз текут новые слезы. Она пытается вытереть их и заканчивает тем, что оставляет слой муки на своем лице. — Папа, я… Прости меня. — Милая, эй, нет… Тебе не за что извиняться, — мягко успокаивает ее Луи. — Как ты себя чувствуешь, love? Я просто хотел проверить, как ты. Я знаю, что это… тяжело… Даже когда Эйвери знает, что ее папа полностью разваливается на части на другом конце линии, он все еще остается сильным ради нее, все еще беспокоится о ней больше, чем о себе. — Я не знаю, — честно отвечает Эйвери, голос дрожит. — Я тоже не знаю, — признается он, и голос его звучит так же растерянно. На линии наступает долгая пауза, во время которой ни один из них не произносит ни слова, но в тишине между ними все еще есть столь необходимое утешение. — Он все еще… — Да… — Луи отвечает, не дожидаясь, пока она закончит. — Он… пришлось вернуть его в операционную. — Зачем? — спрашивает Эйвери, и она не может скрыть страх в голосе. Как бы сильно она ни хотела знать, она также боится правды. — Что произошло? Ее отец снова молчит, но она все еще слышит его, слышит, как он пытается взять себя в руки, чтобы заговорить. — Он просто… Я имею в виду, что они н-не могли… — он прочищает горло, и Эйвери может сказать, что он едва сдерживает рыдания. — Они не смогли остановить кровотечение. У него аневризма брюшной аорты… и эээ… черепно-мозговая травма и… — его и без того тихий голос снова срывается, прежде чем полностью затихнуть. Он не говорит ей всего, он пытается защитить ее. Эйвери начинает рыдать, плечи сотрясаются и она наклоняется над собой, сжимая телефон. — Мне так жаль, love, — Луи изо всех сил старается успокоить ее. — Я хотел бы быть там, чтобы обнять тебя, Эйвз. Прости меня. Эйвери кивает, хотя он не может ее видеть. Она тоже этого хочет; она хочет, чтобы оба ее родителя крепко обняли ее. — Но… с ним все будет в порядке. С ним все будет в порядке… — она повторяет, желая, чтобы это было правдой, потому что так должно быть. Она отказывается принимать что-либо еще. — Я… Надеюсь, что так… — Луи шепчет так, словно едва может произнести эти слова. Эйвери понятия не имеет, что он мог видеть или что он знает, но это так на него непохоже. И она так беспокоится о нем, понимая, как тяжело ему приходится. — Все будет хорошо, — утверждает Эйвери так решительно, как только может. — С ним все будет в порядке. Луи несколько раз глубоко вздыхает, и Эйвери знает, что он слышит ее, что он пытается поверить ее словам. — Эм… как там близняшки? — Они восприняли это очень тяжело, — признается Эйвери. — Ноа не переставала плакать, и Райан стала очень тихой. Я никогда не видела ее такой… Но теперь они наконец заснули. — О, мои девочки… — трагически шепчет Луи. — Прости, я… Я приеду домой. Эйвери мотает головой, сдерживая очередную волну слез. — Ты нужен папе. — Но вы все тоже нуждаетесь во мне. — С нами все будет в порядке, — обещает Эйвери, заставляя себя вдохнуть. — Мы будем храбрыми ради тебя… если ты будешь храбрым ради нас. На линии снова становится тихо, пока Эйвери не слышит, как ее отец издает приглушенный всхлип, от которого у нее разрывается сердце. Он ломается прямо сейчас, и это ломает и ее тоже, причиняя ужасную душевную боль. — Я так сильно люблю тебя, Эйвз. Так сильно. Я люблю тебя… Эйвери сильнее прижимает телефон к уху, желая, чтобы они были вместе прямо сейчас. — Я тоже люблю тебя, папа. Будь сильным, хорошо?

||☤||

Луи не может больше этого выносить. Ожидание. Неизвестность. Неопределенность. Он, блять, больше не может этого выносить. Гарри был в операционной всю ночь, прошло уже несколько часов, и Луи медленно сходит с ума… или, может быть, уже сошел еще несколько часов назад. Потому что Луи просто хочет быть рядом с ним. Все его тело дрожит, ему практически не терпится просто взять Гарри за руку. Даже если Гарри не справится, даже если ему суждено умереть сегодня вечером, Луи хочет быть там. Он хочет быть рядом с Гарри до самого конца. Каким бы убитым горем и обезумевшим он ни был, если бы Гарри сделал свой последний вдох без него, это сломило бы его еще больше. Но с такими невероятно высокими ставками и без того переполненной операционной они не позволят Луи вернуться туда. Ему не разрешают даже сидеть в каморке над операционной; вместо этого с ним обращаются как с обычным членом семьи пациента. И это в его собственной гребаной больнице. Может быть, это и к лучшему, потому что Луи знает, что сейчас он не в лучшем состоянии; и пусть он просто хочет быть ближе к Гарри, он не может рисковать своими переменчивыми эмоциями и отвлекать хирургов, пытающихся спасти жизнь Гарри. Зная себя, Луи, вероятно, снова сорвался бы, потерял всякое чувство собственного достоинства и рациональности и начал бы кричать на них, как любой член семьи, столкнувшийся с ужасающей неизбежностью смерти. Но Луи также не может заставить себя сидеть в приемной. Он не может сидеть там и ждать. Он не умеет ждать, это чертовски ужасно — сидеть сложа руки и смотреть, как стрелки часов тикают будто в замедленной съемке. Обычно он является тем человеком, который принимает меры и решает проблему, но сейчас он чувствует себя совершенно бесполезным и не знает, что с собой делать. И никто не хочет с ним разговаривать, никто даже не хочет смотреть ему в глаза. И, может быть, Луи тоже немного благодарен за это, может быть, он предпочел бы сейчас ни с кем не разговаривать. Но опять же, может быть, наоборот было бы лучше? Может быть, ему не стоит сейчас оставаться одному. Кто знает? Как бы то ни было, Луи сидит в своем кабинете один, ожидая новостей, с которыми, как ему кажется, он не сможет справиться. На самом деле он сидит под своим офисным столом. Это странная привычка, которую он приобрел с тех пор, как стал главным хирургом. Брать на себя такую ответственность нелегко, он всегда кому-то нужен, всегда есть проблема, которую нужно решить. Всякий раз, когда он испытывает стресс на работе и ему нужно побыть одному, Луи забирается под крепкий деревянный стол и размышляет. Иногда он пьет кофе или съедает пачку Скиттлс, но ему абсолютно никто не мешает, потому что никто не знает, что он находится в кабинете. За исключением очень немногих избранных коллег, конечно. Найл говорит, что Луи использует стол вместо ванны, в которую он раньше забирался дома. И Луи не может поспорить с этой аналогией. Луи сидит, скрестив ноги, под своим столом, изучая их с Гарри обручальные кольца, надетые друг на друга на безымянном пальце его левой руки. Он крутит и вращает их из стороны в сторону, раз за разом перечитывая выгравированные надписи, взятые из их свадебных клятв. Кольцо, надетое сверху, кольцо Гарри, обрамлено словами «отныне и навсегда», а кольцо Луи продолжает мысль: «это только мы». Фразу можно соединить в обратном порядке, но она все равно остается свидетельством их непоколебимого обещания друг другу. Не оглядываться назад, жить настоящим и любить друг друга больше всего на свете с того самого дня и до их последнего. И с того дня, пятнадцать лет назад, ничто никогда не разлучало их, никогда. У них должно было быть больше времени, гораздо больше времени, целая жизнь. У них должно было быть время вырастить детей, время еще больше влюбиться друг в друга, время состариться вместе. У них есть семья, и у них есть дом, и у них есть традиции… Боже, у них есть целая жизнь. Та, которую они так ждали и строили вместе на каждом этапе пути, и теперь… Теперь все это может рухнуть. Но они были счастливы. Так чертовски счастливы. Тот самый вид счастья, который редко существует в реальности. Из тех видов счастья, которые заставляют других людей ревновать и задаваться вопросом, как это вообще возможно; и, честно говоря, Луи и сам не совсем понимает, как это возможно. Все, что он знает, это то, что он просыпался каждое утро рядом с абсолютной любовью всей своей жизни, и это была самая большая привилегия и величайший дар его существования. Луи просто не думал, что их последний день наступит так скоро.

||☤||

|15 лет назад|

— Луи, что ты здесь делаешь?! Сегодня день твоей свадьбы! — Тшш! — шикает Луи, быстро проходя мимо поста медсестер. — Ты меня не видел. Меня здесь нет. — Эм, нет? Я видел тебя, — спорит Найл, следуя сразу за ним. — И сейчас я тоже вижу тебя! — Тшш! — Луи снова шипит, ускоряя шаг. Но, конечно же, Найл гонится за ним. — Луи! Луи! Стоять! — У меня есть пациенты, окей? — Нет! Нет, не окей! Почему ты здесь? — Я только что сказал тебе, что у меня есть пациенты, — настойчиво повторяет Луи. — Пациенты, за которыми мне нужно проследить. Сегодня. — А еще у тебя есть ординаторы, — напоминает Найл. — Способные ординаторы, которых ты очень хорошо обучил и которые определенно могут справиться с послеоперационными осмотрами. — Мои ординаторы — это не я, и я просто… Мне нужно… — Луи вздыхает, уперев руки в бедра. — Послушай, мне нравится начинать свой день с операции. Это дает мне прилив сил. И мне это нужно прямо сейчас. Окей? Мне это необходимо. Оставь меня в покое. — Ты хирургический наркоман, — Найл неодобрительно качает головой. — Ты сегодня выходишь замуж, Луи! Иди домой! — Я уйду! Расслабься. Всего одна операция! Только одна, а потом я пойду домой. У меня полно времени. Дело не в том, что он переживает из-за свадьбы с Гарри. Луи вышел бы за него замуж прямо сейчас в этом коридоре, если бы у него была такая возможность, просто иногда его пугают большие перемены в жизни. А свадьба — это пиздец какое важное событие. Ему просто нужно время, чтобы осознать это должным образом, потому что это буквально само определение понятия «перемены в жизни». Свадьбы вообще странные, если Луи начинает по-настоящему задумываться об этом. Не сам брак, брак — это круто. Но свадьба? Это куча людей, некоторых из которых он знает хорошо, а некоторых не очень, наблюдающих, как он собирается посвятить всю свою жизнь одному человеку. Все, что имеет значение, — это он и Гарри, он это знает, но он все еще чертовски взволнован. Луи чувствует себя тревожно; с тех пор как он проснулся, он не может усидеть на месте. Это то, что люди называют «предсвадебный мандраж»? Возможно. Но он не может весь остаток дня быть в таком состоянии. Не тогда, когда он может что-то с этим сделать. Луи чувствует себя наиболее сосредоточенным, когда находится в операционной со скальпелем в руке, направляя всю свою энергию на что-то продуктивное. Так что это именно то, что он планирует сделать, и он надеется, что у него все получится. — Как твой шафер и организатор свадьбы, я не могу этого допустить. Ты не будешь оперировать. — Послушай, это не такая уж и долгая операция. Я вырежу одну аневризмочку, вот и все. Сплошная рутина, — непреклонно заверяет Луи. — Очень просто, я зайду и сразу выйду, ничего страшного. Я не опоздаю. — Мы не можем знать этого наверняка, не так ли? Могут возникнуть осложнения, — напоминает Найл, пытаясь быть голосом разума. — Единственный вариант развития событий, в котором я могу гарантировать, что ты не опоздаешь, — это если ты пойдешь домой, как хороший жених. — О, иди нахуй, Найл, — хмурится Луи. — Сам иди нахуй, — язвительно замечает Найл. — А еще лучше, иди домой! Глаза Луи сужаются, губы поджаты. — И кто же тогда проведет операцию? — Хм, Джонс здесь, так что он может заняться этим, — легко отвечает Найл, пожимая плечами. — И я почти уверен, что он сейчас свободен. — Не смей упоминать этого дряхлого придурка при мне в день моей свадьбы, — сердится Луи, проводя рукой по челке. — Да, он придурок, но он вполне способен справиться с этим. Сплошная рутина, как ты и сказал, — напоминает Найл, быстро печатая что-то в своем телефоне. — Я написал ему, он согласен. — Еще раз, иди нахуй, — ворчит Луи. — Всегда пожалуйста, — ухмыляясь, отвечает Найл. — Лу, было бы жаль, если бы ты пропустил свою собственную свадьбу. Твою очень дорогую, великолепную свадьбу с любовью всей твоей жизни. Луи стонет, вскидывая руки в знак поражения. — Прекрасно! Ладно, знаешь что? Отлично! Ты победил! Если ты собираешься вот так мучить меня чувством вины, я пойду домой. Счастлив? — Да, очень счастлив, — усмехается Найл. — Тебе нужно, чтобы я проводил тебя или… — Нет, — фыркает Луи. — Я большой мальчик, спасибо. — Отлично. Я доверяю тебе. Но не дай мне застать тебя пытающимся прокрасться сюда, Луи. Я серьезно. Луи поднимает одну руку, а другую кладет на сердце с саркастическим выражением лица. — Слово скаута. Найл смеется, прежде чем притянуть Луи в теплые объятия. — О, я так рад за тебя и Гарри. Вы просто идеально подходите друг другу. Луи продолжает дуться еще несколько мгновений, но затем постепенно улыбается, поднимая руки, чтобы обнять Найла в ответ. — Спасибо, Ни. Найл еще раз прижимает к себе Луи, прежде чем тот двинется в противоположном направлении. — Увидимся вечером. Счастливого дня свадьбы! Луи закатывает глаза и с силой нажимает на кнопку спуска лифта, горько бормоча себе под нос. — Можно было выбрать шафера получше… Его пейджер начинает пищать, и он достает его из кармана своего белого халата. Сообщение оказывается запросом на консультацию нейрохирурга для экстренной операции шунтирования. — О, это… это заманчиво. Очень, очень заманчиво, — Луи вздыхает, испытывая внутреннее противоречие, когда начинает обдумывать ответ. Найлу не обязательно знать. Джонс занят украденной у Луи аневризмой. Это всего лишь шунт. Это 45-минутная процедура, максимум 2-часовая, если возникнут какие-либо проблемы, а его свадьба состоится только через шесть часов. У него уйма времени. Тем более, им больше не к кому обратиться. Его нельзя винить за то, что он спасет чью-то жизнь. В конце концов, он дал клятву, было бы пренебрежением игнорировать ее. ♫ MAJOR. — Why I Love You Лифт со звоном подъезжает, и серебристые двери быстро открываются. Луи опускает голову, печатая ответное сообщение на пейджере и заходя внутрь. Однако звук знакомого глубокого голоса пугает Луи до смерти. — Вот ты где. — Аах.. Гарри! — Луи подпрыгивает, чуть не роняя пейджер, когда его рука взлетает к груди. — Блять, ты меня напугал! Что ты здесь делаешь? Сегодня день твоей свадьбы. — О, правда? Сегодня день моей свадьбы? — Гарри недоверчиво смеется. — И за кого же это я выйду замуж, если мой жених здесь? — Я как раз собирался домой, клянусь. Честное слово, — Луи жестом указывает на лифт. — Вот и лифт, на котором я собирался спуститься… чтобы идти… домой… — Ммм… — Гарри усмехается, пристально глядя на Луи. Луи дарит ему свое самое мягкое, самое искреннее выражение лица. — Честное слово, малыш. Гарри продолжает смотреть на него и Луи кажется, будто он может читать его мысли. Луи почти уверен, что он может. — Ты переживаешь, не так ли? Насчет свадьбы. Луи просто вздыхает, потому что притворяться бесполезно. Он не может врать, когда говорит с Гарри. Он, вероятно, и так заметил, что с Луи с самого утра творится что-то неладное. Гарри берет обе руки Луи в свои, на мгновение заглядывая ему в глаза. — Ты любишь меня? — Больше всего на свете, — искренне отвечает Луи, не задумываясь ни на секунду. Он теряется в великолепной морской зелени милых, нежных глаз Гарри. — Ты хочешь быть моим навсегда? — Я уже твой. Навсегда. Гарри улыбается своей идеальной улыбкой с ямочками на щеках, прежде чем кивнуть головой в сторону соседнего коридора. — Тогда иди и оперируй. Луи чувствует, что упускает нить разговора. — Что? — Луи, я тебя знаю, — Гарри усмехается, глядя на Луи так, словно у него есть секрет. — Я знаю тебя лучше, чем кто-либо другой. И что я знаю о тебе, так это то, что иногда тебе нужно время, чтобы все обдумать или прочистить голову, и лучшее место для этого — операционная. — Ты не злишься? — С чего бы мне злиться? Наша свадьба только сегодня вечером, и я и не думал, что ты будешь сидеть и смотреть мне в глаза весь день. Иди и будь тем Луи Томлинсоном, которого я знаю и люблю. — Серьезно? — Конечно, — легко отвечает Гарри. — Считай это свадебным подарком или чем-то в этом роде. Луи обнимает его обеими руками, прижимаясь всем своим весом к Гарри и целуя его. — Я так сильно тебя люблю. — Я знаю, — Гарри мягко улыбается ему в губы, прежде чем снова поцеловать его. — Но я все еще люблю тебя больше. — Я не могу дождаться, когда выйду за тебя замуж, Гарри Стайлс. Кажется, в голове Гарри вспыхивает лампочка, и ямочки на его щеках становятся глубже. Он выпрямляется с внезапной решимостью в глазах. — Лу? У тебя есть минутка перед операцией? Луи кивает, но остается в полном замешательстве. — Эм, да? Наверное, минут двадцать или около того. А что? Гарри сияет от восторга, снова беря Луи за руку, чтобы направиться обратно к лифтам. — Идеально. — Куда мы идем, love? — Увидишь, — Гарри оглядывается через плечо, подмигивая Луи. И он такой до смешного милый, что Луи просто беспомощно очарован. — Есть у меня одна идейка. — Идейка? — Ммм. Доверься мне, — Гарри сжимает его руку, и они вместе заходят в лифт. Луи поворачивает голову, чтобы посмотреть на Гарри, стоящего рядом с ним, и чувствует себя ошеломленным, настолько невероятно переполненным любовью к прекрасному мужчине, держащему его за руку. И Луи обнаруживает, что ему не нужны никакие дальнейшие объяснения или рассуждения. Его доверие не знает границ, он последует за Гарри куда угодно, слепо и непоколебимо. На край света и еще дальше, Луи последует за своей любовью.