Русалочье озеро

«ночная метель»

      — Ванюша, а ты знаешь, почему снег идёт? — спрашивает Лорелей, глядя в ясное небо.       Подставляет ладони и ловит падающие снежинки длинными голыми пальцами. Ваня переживал перед началом зимы, что Лорелею тяжко будет переносить деревенские морозы в обличье человека, но тот заверил, что зиму любит и очень просил Ваню покатать его на санях.       Занеся в сени два ведра студёной воды из колодца, Иван поправляет съехавшую на лоб шапку из овчины, растирает подмерзшие руки друг об друга, дышит на них, а после подходит и встает рядышком с юношей.       — Бабушка моя говорила, это боженька нам все посылает свыше, и снег, и дожди. Но это, конечно, неправда. Я, может, и верующий, но про науки знаю, хоть и сам не настолько учёный, — отвечает Ваня, вместе с Лорелеем всматриваясь в то, как с неба на землю крупными хлопьями медленно кружит снег.       Лорелей, которого на людях теперь кличут Лукой, чтобы соседи да деревенские не дивились чудно́му, будто бы заморскому имени, наклоняется набок и укладывает голову на плечо Ивану. На пояс русалу тут же уверенно опускается крепкая рука Вани, прижимает укутанное в тулуп тело к себе. В селе их знают как названных братьев, дальних родственников, которые остались одни после смерти родни, да затем решили вместе вести хозяйство, переехав в село покрупнее того, где раньше жили. Никто особо нос в их двор не сует, дела не выведывает, да и дом не зря они выбрали поближе к лесу.       — А мне в детстве рассказывали, что снег идёт, когда матушка Зима в своей избе на облаках свежие перины взбивает. А как застелит ложе, так и на земле все пеленой покрыто, — делится Лорелей.       У него на волосах — таких же, как и прежде, цвета жемчуга — лежат снежинки, блестят, словно капли воды, в которой он раньше обитал год за годом. Свободной рукой Ваня берет его за ладонь — ту, на пальчике которой кольцо венчальное серебром мелькает, — подносит к своему лицу и целует ровно по центру.       — Иногда сказки самой что ни есть правдой оборачиваются, — замечает Ваня и с любовью смотрит в светлые очи своего личного чуда, когда Лорелей поднимает от его плеча голову и улыбается, понимая, о чем Ваня толкует.       К ночи поднимается метель, вьюгой за ставнями воет, лютует.       Лорелей в кровати жмется гибким нежным телом к Ване, чтобы обоим скорее согреться, хотя и без того льнет всегда. Ваня едва заставил его в такую погоду сорочку надеть, а то привык нагишом ложиться, а заодно Ваню с ума-разуму сводить раз за разом, манить своими изгибами и тонким, но крепким станом — о прочем Ване порой все ещё стыдно думать, но лишь пока Лорелей не утянет его в морок плотских утех губами колдовскими и сладкими. Тогда уж ни о чем Иван больше мыслить не в силах, кроме кожи бархатной под своими пальцами, шелка волос, что расстилаются поверх тел тонкой вуалью, и стонов томных, медовых, ласкающих слух в час их с Лорелеем близости.       От картин этих бесстыдных всё нутро и тело у Вани трепещет. Лорелей тоже зов чувствует, пальцами сквозь портки оглаживает Ванькино возбуждение, улыбается лукаво.       Только метель ночная за окном одиноким зверем стонет, словно зависть ее окутывает, пока два молодых тела сплетаются в стенах крепкой избы, куда ей, лютой, никак не забраться, за голые пятки не покусать.       — А за метель тоже матушка Зима в ответе? — любопытствует Ваня, поцелуи по шее Лорелея рассыпая. Тот обнимает его за широкую спину, царапает коготками, дышит жарко, голову назад на подушку запрокинув.       — Это… ммм… когда матушка Зима на слуг дворовых бранится, — шепчет Лорелей, а потом губу кусает, скулит тихо, когда ласки Ванины опускаются ниже. — Но ты не бойся, Ванюша… мх… я тебя от любой стужи любовью своей согрею. Ты ведь души моей половинка.       Наутро от метели не остаётся и следа. Луч зимнего солнце проникает сквозь ставни и тонкой золотой ниточкой касается щеки Лорелея, беззаботно спящего в руках своего возлюбленного Ивана.

* * * «заснеженный лес»

      Ваня укладывает на сани верёвку, пилу и топор. Лорелей ждёт рядом, а потом подходит и поплотнее запахивает на шее у Вани воротник, попутно поправляя на голове шапку — день выдался солнечный, но оттого и морозный, аж снег блестит.       — Может, мне всё-таки с тобой отправиться? — спрашивает уже не в первый раз за утро Лорелей и проводит Ване по щеке, гладкой, пахнущей хвойно-травяным отваром, которым он лицо ополаскивает.       — Лорушка, — ласково, по-домашнему зовёт Ваня, улыбаясь и беря Лорелея за ладони в вязаных рукавицах. — Я быстро, только ёлку нам срублю и сразу вернусь обратно. Зачем тебе идти, там снегу за ночь намело по колено.       — Так может, и тебе дома остаться?       — Нет, я ведь обещал тебе, что мы наше первое рождество встретим, как полагается. Так что и ёлку надобно нарядить. Ты не бойся, я в лесу с детства никогда не плутал, — успокаивает Иван и сжимает в охапке своего любимого.       Лорелей, как дитя морское по рождению, ни одного водоема не боится, какой бы тот глубины да ширины ни был. А вот к лесу страх неведомый отчего-то испытывает, пугают его земные просторы, в которых кануть можно.       Лорелею ничего не остаётся, кроме как оставаться на заулке перед избой и смотреть, как за забором удаляется фигура Ивана. Тот лишь раз оборачивается, машет бодро рукой и вскоре окончательно скрывается из вида.       Лорелей в одиночестве пытается занять себя домашними хлопотами, но то и дело глядит на часы. Кажется, что Ваня должен уже вернуться, он ведь обещал, что далеко забираться в лес не станет, но знает Лорелей: его Ванюша не уйдет без самой красивой, самой пышной елки, лишь бы его, Лорушку, порадовать. Лорелей вздыхает. Он ведь Ваню не за что-то, не за какие-то блага и заслуги, а просто так любит, за сердце открытое и чистое, за любовь теплую и безграничную, за руки сильные и ласковые, в которых так сейчас оказаться хочется. На грудь широкую упасть и слушать, как там внутри бьётся часто-часто, когда Лорелей поблизости.       Но когда, как и минувшей ночью, с неба начинает снег валить белой непроглядной стеной, у Лорелея все дела стопорятся и руки опускаются, а на душе тяжко и тревога скулит. Он бросает все, бежит в сени и впопыхах обувает валенки, чуть не упав, как торопится. Срывает тулуп с вешалки и выскакивает из избы, даже забыв закрыть дверь.       Куда конкретно ушел Иван, он не знает, даже если бы следы остались, то их мгновенно все замело. Лорелей замирает на мгновение, закрывает глаза и прислушивается — не к звукам, к душе, которую он напополам с Ваней делит. И та подсказывает, ведёт.       Лорелей сходит с дороги под сень высоких деревьев, на ветвях которых лежат тяжелые шапки снега. Ветер здесь не так силен, и Лорелей впервые чувствует себя в лесу не хуже, чем вне его границ.       — Ваня! — кричит он, пристально озираясь по сторонам, но вокруг лишь белым-бело и тишина. — Ванечка!       В груди будто петля, за которую вдруг крюком тянут, и Лорелей повинуется. Пробирается по плотному свежему снегу, проваливается, так что холод и сырость уже проникают за голенища высоких валенок, но Лорелей упорно прокладывает себе путь вперёд. Опять окликает Ивана, но молчок.       А потом эхо.       — … лей-эй-эй!       Без сомнения, голос Вани.       И снова зов, и снова ответ, уже отчетливее, а затем Лорелей натыкается на знакомые сани с привязанной к ним красивой елью.       Он бежит вперёд, чуть не падает, когда теряет равновесие, но за вторым от него деревом находит Ивана.       — Ваня… Ванюша, ты в порядке? Жив? — тараторит, выстреливая вопросами, Лорелей, опускается на колени рядом с Ваней и тут же ощупывает.       — Прости, Лорушка. Хорохорился, а сам вот… подвернул ногу, — печалится Иван. А потом охает, когда получает пару тумаков.       — А я говорил одному не ходить! — серчает Лорелей. — А если бы ты… ты… сгинул тут?!       Вновь отвешивает Ване оплеуху и поднимается. Сердце все еще пуганым воробушком внутри бьётся, но от мысли, что Ваня живой, дышать легче.       Несмотря на возражения Вани, Лорелей поднимает его, закидывает руку себе на плечо и тащит к саням.       А Ваня дивится такой неподдельной силе, на первый взгляд от глаз скрытой. Сколько еще новых сторон в Лорелее кроется?       По дороге до дома Ваня едва рот раскрывает, боится и без того рассерженного Лорелея, который шагает впереди и тянет за собой сани вместе с Ваней и елью. Иван заикнулся было, мол, наверное, ёлку нужно тут бросить и позже вернуться, тяжело ведь. Но Лорелей оставался непреклонен: ёлка, дескать, уже все равно срублена, а Ваню он в лес и вовсе теперь не допустит. И вообще, запретил спорить.              К ночи, когда ногу Ванину уже подлатывают, у печи отогреваются, только ёлку пока не нарядили, оставив на новый день, по теплой избе вдоволь разносится пряный аромат хвои.       — Ты же понимаешь, Ванюш, что если тебя не станет, то я от тоски зачахну, за тобой следом умру, — шепчет Лорелей, прижимаясь к Ваниной спине под общим одеялом. Целует в плечо и поперек пояса обнимает, чувствуя под пальцами крепкое родное тело. Живое и теплое.       Ваня уж полагал, что Лорелей давно уснул, продолжая дуться, но тому, как и Ване, сон не идет. Поворачивается к юноше, смотрит в глаза, такие яркие, что даже в темноте видно.       — Я тебе не только половину души отдал, но и целое сердце свое вручил, — говорит Ваня и кладет ладонь Лорелею на грудь. — Я всегда с тобой буду. Тут, — и проводит кончиком пальца по самому центру. — Но ты не горюй, месяц мой, я все сделаю, чтобы рядом быть как можно дольше.       — Обещаешь? — спрашивает Лорелей, накрывая Ванину руку своей.       — Я ведь тебе клятву дал, — наклоняется и целует в ободок колечка.              Днём, наряжая ёлку, Ваня даёт Лорелею игрушку, лоскутного ангела, а второго сам держит.       — Это бабушка моя шила, — объясняет Ваня. — Сказала, чтобы я не разделял их, покуда не найду свою суженную, и если мы вместе ими ёлку под рождество украсим, загадав желание, то оно непременно сбудется.       Лорелей опускает взгляд на фигурку, вновь поднимает на Ваню — в уголках глаз слезы стоят, но на губах улыбка.       — Одно мое заветное желание уже сбылось.

* * * «переодевание»

      Приближалась ночь на Ивана Купалу.       В этот праздник, по поверьям, вода может «дружить» с огнём, потому и зажигались в ночь на Купалу костры по берегам. Лорелей сколько раз наблюдал за гуляниями, когда к их Русалочьему озеру сходились девки да молодцы, и мечтал присоединиться. Вот и пристал к Ване, дескать, ноженьки есть, отчего же не сходить с деревенскими, не поводить хороводы, песни не попеть, да в конце через костры не попрыгать, взявшись за руки.       — Я слышал, ежели рук не разомкнуть, а вдогонку искры полетят, то долгое счастье супружеское это сулит, — мечтательно размышляет Лорелей, лежа у Вани на коленях.       Тот гребнем резным чешет ему волосы. Длинные, жемчуговые, аж светятся в темноте — свечей в избе зажигать не стали, пока лунный свет прямо в окно льется.       — А затем суженные венка́ми обмениваются, — продолжает Лорелей. Оборачивается и смотрит на Ваню. — Ванечка, хочу с тобой и по вашим обрядам тебя в мужья взять.       — Лорушка, — усмехается Иван. — Не взаправду они ведь брачуются. Так, потехи ради.       Наклоняется, целует в мягкую щеку.       — И что же? — Лорелей поднимается, садится рядом и сжимает Ванькину ладонь в своих. — Мы ведь по моим, морским законам венчаны. Ты меня в супруги взял, душу разделил. А теперь и по земным надобно, чтобы по-честному, по совести было.       — Ежели хочешь, месяц мой, то и я не против, — ласково отвечает Ваня. Подносит руки к губам и пальчики Лорушкины целует. Колечко на безымянном с той поры Лорелей не снимая носит, как сокровище бережет. — Только ведь знают нас здесь, как братьев названных. Вопросы пойдут, не по нраву мне, коли на тебя косо глядеть начнут.       — Так а мы в соседнее село наведаемся, а я… — Лорелей мнется смущенно, а затем поднимается и говорит: — Ванечка, обожди, я мигом вернусь.       И выбегает из горницы, отчего Ваня дивится, чего еще Лорушка удумал.       — Ванюша, ты не смотри пока, — просит Лорелей. Только голос слышно, а сам таится, носу не кажет. — Я скажу когда.       — Всё, не гляжу, — накрыв лицо ладонями, отвечает Иван. И ждет.       Слышит тихий шорох, шаги — половица чуть скрипнула у порога. А затем Лорелей велит:       — Открывай.       У Вани аж дух перехватывает, когда видит перед очами ненаглядного своего в сарафане расшивном, девичьем, тонким пояском на животе повязанном. Из-под подола ступни босые торчат, а в вороте незатянутом тесьмой, белая кожа сияет, манит. На голове венок из луговых цветов — и когда успел?       Лорелей мнется, явно слов Ваниных дожидается.       — Я ж тебя такого не пущу за ворота, — не сводя глаз и обводя тонкий стан взглядом, молвит Иван. Лорелей вмиг в лице аж меняется, замирает, отчего Ваня спохватывается о том, как речи его странно прозвучали. Берет Лорелея за ладонь, тянет к себе на колени. — Да я ж заревную тебя, ты у меня всех краше, Лорушка.       Наклоняется, лобызает вспыхнувшие румянцем щеки, губы сладкие целует. Аж в жар бросает. Словно чувствуя, как тело Вани от страсти горит, Лорелей привстает с его коленей, перекладывает венок Ване на голову и, схватившись за подол, стаскивает сарафан.       — Ну и пусть глядят, — обнимая Ивана за шею, отвечает Лорелей. Склоняется, скользит губами по краю уха и молвит вдобавок: — Ты-то ведь единственный для меня. И душа моя, и тело — всё твое.       Ваня сжимает его покрепче в объятиях, перебирает струящиеся вдоль спины волосы.       — Это я весь твой, Лорушка, околдовал ты меня, ворожбою своею окутал. Никому тебя не отдам.       — Думаешь, чары русалочьи на тебя навел? — хитро улыбаясь, спрашивает Лорелей и кудри Ванькины на затылке на палец накручивает.       — Навел ли, нет, а иной судьбы я уж не желаю.       Лорелей молчит, лишь улыбается. Глядит очами своими русалочьими, в глубине которых утонуть можно, но не в лихом омуте, а в любви чистой, искренней. Сказки ли, колдовство, а в то, что Лорелей ему самой судьбой дарован, Ваня никогда верить не перестанет.