Отражение

Тома сгребает мелочь в ящик, задвигает его, вставляет ключ, с трудом проворачивающийся в скважине. Если кто взломает, сегодня там и брать-то нечего: не хочет народ ни пиваса, ни сухариков. Хорошо если на косарь за полдня наторговала. Тома снимает фартук, синий в дебильный горошек, стаскивает резинку с волос. Прилепляет к окошку табличку «Закрыто», накидывает джинсовку и выходит, подбрасывая ключ в ладони. Так-то у неё смена ещё два часа, но сегодня есть дела поинтереснее: на площадку стаскаться с пацанами, на падающие звёзды поглазеть. Ну а чё — такое развлечение раз в сто лет бывает, а она будет в ларьке торчать? Пусть увольняют, если хотят. Заперев ларёк, Тома опускает ключ в карман, не спеша идёт вдоль пыльной раздолбанной дороги. Тачки здесь особо не разгоняются, но одна всё-таки закладывает лихой вираж, тормозит, ловко притираясь к бордюру. Тома хмыкает, останавливаясь, поглядывая на знакомую «Приору» с тонированной лобовухой. Стекло ползёт вниз, из машины высовывается бритая башка Руса. Лыбится, придурок. — Ну чё, Том, скидку на «Балтику» сделаешь? Звездопад без пиваса — вообще не прикольно. Тома фыркает. Когда она только устроилась продавщицей, эти подъёбы Руса её порядком выбешивали, а сейчас уже давно похуй. — А ты тачку-то нахуя взял, умник? Идти две минуты — ты парковаться дольше будешь. — Ты иди, Том, — улыбка Руса становится ещё шире, — пацаны уже выдвигаются. А я чуть позже подскочу, мне ещё за Юлей заехать. Тома подавляет вздох, легонько пинает пыльный бордюр. — Езжай, конечно, — кривит губы в ухмылке, — выводи детский сад на прогулку. — Да лан те, Том, — Рус морщится, — чё ты до Юльки всё время докапываешься? Нормальная она. — Может, и нормальная. Только я не знала, что ты уже всех тёлок на районе перетрахал и на школоту перешёл. Челюсти Руса сжимаются, брови нехорошо скашиваются к переносице — Тома хорошо знает такую его рожу. Обычно эта рожа значит, что Рус вот-вот засветит кому-нибудь в челюсть, но сейчас это, конечно, не вариант: в первый и последний раз Рус ударил её, когда им было лет по шесть и они не поделили плюшевого медведя, выкинутого кем-то на пустырь за гаражами. Она тогда чуть не упала и от боли разревелась, но болело недолго, а у Руса дрожали губы, он прижимал к её щеке крупные холодные пятаки и, кажется, сам готов был заплакать. С Питоном ей случалось решать споры на кулаках, Женьку отпиздить сам бог велел, но с Русом они больше никогда не дрались. Вот и сейчас Рус лишь кривится, буркает: — Во-первых, она не тёлка, а девушка моя. Во-вторых, Том, она реально умная, не как эти все. Она иногда про такие вещи говорит, что я охуеваю. Блин, вот хоть эти падающие звёзды — ты слышала, откуда они берутся? — Мне поебать, — Тома встряхивает головой. — И вообще, не говори, что ты с ней и в койке про звёзды треплешься. Вместо того, чтобы разозлиться сильнее, Рус начинает ржать. — Том! Если б я тебя не знал, я б решил, что ты, типа, ревнуешь! — Да пошёл ты. Тома просовывает ладонь в карман джинсов, крепко стискивает её в кулак. Если Рус настолько тупой, что до него не доходит, то и объяснять ему незачем. Да блядь, ей в жизни не было дела до того, с кем Рус ебётся. Вообще, думать о Русе и о койке в одном предложении — это как пиво с йогуртом мешать: неестественно и аж блевать тянет. Рус — её бро, реально, они родные друг другу, и это ж круто, если у него всё заебись… Но она ни разу не видела, чтобы он над кем-то из своих тёлок так трясся, как над этой ссыкухой со школьным рюкзаком. Юля то, Юля это, надо съездить купить ей духи, а хватит ли бабок, чтобы летом свозить её на море… Блядь, он же прикипит к ней, мясом прирастёт, а она наиграется и уйдёт к какому-нибудь аккуратному мальчику с белым ручками и универовским дипломом. Подобное тянется к подобному — это железно. И как бы Юля не строила из себя девчонку с района, понятно же, что она… из другой корзинки, в общем. Из той, где написано «VIP» и «Только по пропускам». Ебала Тома такие корзинки. — Ладно, Томка, — Рус высовывается сильнее, хлопает её по локтю, — мне пора. Желательно бы с батей-полканом разминуться, а то, чую, никуда Юлька сегодня не попадёт. Тома коротко, отрывисто смеётся. Ну да, у Русовой принцессы ещё и батя имеется. Которому достаточно пальцем пошевелить, чтобы Руса отправили в такую жопу мира, откуда дай бог живым выбраться и конечности по дороге не растерять. Тома этого батю пару раз видела и Юле даже чуть было не посочувствовала. Потом вспомнила своего и передумала. — Езжай давай, — выплёвывает, — Ромео. Рус пару секунд таращится на неё с озадаченным видом, и у Томы мелькает в голове, что её старая шутка про то, что для Руса «Ромео» — это только тачка, может, даже и не шутка вовсе. Он тянет руку, и они звонко отбивают пятюню ладонями. Стекло поднимается, тачка начинает разворачиваться, а Тома идёт дальше, под арку и вверх.

***

— Руслан? Тем более нет. Юля шумно выдыхает, расхаживает по комнате, сверля его недовольным взглядом. Возможно, ему стоило бы остановиться, подойти к ней, усадить её на диван и самому сесть рядом. Объяснить как-то. Но — он уже всё объяснил, и, если она с первого раза не понимает про высоту, низкое ограждение и значительную концентрацию нетрезвых людей в толпе, это её проблемы. Главное, чтобы сидела дома и не совалась никуда. А ему нужно собираться, через час он должен быть в штабе. — Пап, — тянет Юля, пытаясь, видимо, предпринять ещё одну попытку, — ну с нами и девчонки будут. Значит, ничего опасно. Валентин коротко усмехается, оборачивается, на ощупь стягивая вещмешок. — Тамара? — Ну да, Тома, — Юля вскидывает подбородок. — Она классная. «Хотела бы я быть такой, как она» не звучит, но Валентин улавливает это настроение без слов. Армия давно избавила его от впечатлительности — не то бы он, наверное, поёжился. То, что «там и девочки будут» далеко не всегда означает приемлемую компанию, было понятно и так, но для полной картины Тамару стоило увидеть. И да, главная проблема состояла отнюдь не в том, что потенциальной Юлиной подружке было явно за двадцать. И даже не в том, что она продавала пиво и сигареты местной гопоте. Когда Валентин увидел, как она держит за воротник двумя пальцами крепкого парня выше её на полголовы, а он подрагивающей рукой протягивает ей телефон, паззл сложился окончательно. Валентин в тот раз, конечно, вмешался, и телефон вернулся к хозяину достаточно быстро. Но чтобы Юля общалась с такой вот оторвой — нет уж, перебьётся. — А знаешь, что Тома про тебя говорила? Юля наклоняет голову к плечу, смотрит с озорством, но у него на эти игры нет ни времени, ни сил. — И знать не хочу. Я вернусь около одиннадцати, — Валентин проходит к двери. — Пока. Юля что-то буркает ему в ответ. Он закрывает за собой дверь, направляется к лифту, и, увы, у него нет никакой уверенности, что дочь действительно останется сегодня дома. Конечно, устройств слежения полно — ему даже тратиться не придётся, достаточно выписать на складе. Но у Валентина крепко сидит в голове, что вся эта аппаратура изначально создавалась для слежки за врагом. Разве его дочь — враг ему?

***

Первые белые чёрточки в небе еле видны — Тома щурится, запрокидывает голову, всматриваясь, и в глазах начинает жечь, приходится смаргивать слёзы. Но многие уже достают телефоны, снимают — даже Питон за своим полез. Томе неохота. Тома сидит на узком парапете, свесив ноги, потягивая энергетик из банки. Банка уже тёплая, у энергетика вкус малины и пластика — и даже запах какой-то химический. Рус чуть в стороне, пташку свою приобнимает, на ухо ей нашёптывает. Рядом ещё одна малолетка — в волосах цветные пряди, курточка розовая. Ну точно, детский сад, штаны на лямках. Тома криво усмехается, вспоминая, от кого и когда она услышала эту фразу. Полковник Лебедев аккуратно выворачивал ей запястье, боль простреливала такая, что в глазах стояли слёзы, и почему-то не получалось ни достать его ногой, ни вырваться. Мобильник придурка из дома напротив уже валялся на асфальте, но придурок только жался к Лебедеву и боялся даже нагнуться за своим имуществом. Интересно, сейчас хоть не побоялся сюда подняться, на звёзды поглазеть? А может, и Лебедев здесь? Хотя его, наверное, звёзды только на погонах интересуют. Тома в очередной раз зачёрпывает у Питона из пакета горсть чипсов и чуть не давится, когда мимо со свистом пролетает зеленая «Нексия». Толпа шарахается от колёс, какой-то мелкий пиздюк испуганно хнычет. Вот такой хуйни Тома очень не любит. Когда ты со своими — понтуйся как угодно, забей хуй на любые правила кроме тех, что приняты у вас. Но если ты пытаешься выделываться за счёт чужих, которые ещё и слабее тебя… Тома встаёт с парапета, одёргивает футболку. Ждёт, вернётся ли придурок на тачке. И он, конечно, возвращается, пытается изображать дрифт посреди площадки. Тома направляется к нему неспешно, вразвалочку. Прищуривается, оценивая высоту зеркала, и сносит его ударом ноги. Помятого вида парень за рулём пивом своим давится. Думает, наверное, что белочка за ним уже пришла. Тома знает пару девчонок на районе, которых вполне можно с пацаном перепутать, если не приглядываться. Но вот на её счёт вряд ли ошибёшься даже с сильного перепоя: и сиськи на месте, и талия, футболка в обтяг, каре, вишнёвая помада. У парня глаза округляются всё сильнее, матерится он скучно и незатейливо, зато эмоционально. Пообещать что-то поинтереснее, чем отпиздить охуевшую суку, он не успевает, давится фразой: Тома спиной чувствует, как за ней вырастают фигуры Руса, Питона и Жеки. — Помощь нужна, Том? — спокойно спрашивает Рус. И придурок за рулём без труда понимает, чем ему это спокойствие светит. Он бормочет извинения и торопится слинять, а Тома оборачивается к своим пацанам, ухмыляется. — Залётный, наверное, — Питон хмыкает, — не знает, на кого полез. — Ещё раз полезет — объясню так, чтоб понял, — обещает Тома и тянется к его пакету. — Пит, ты чипсы-то не рассыпал? Всполохи в небе всё ярче, музыка громче, кое-кто уже вовсю отплясывает. Тома тянет Питона и Жеку в круг, а Рус суёт им свою куртку и опять куда-то исчезает. И Юли тоже не видно — всё понятно с ними. Питон пытается крутить Тому вокруг себя, Жека нудит, что ему мешают снимать — и вдруг ойкает, рука с телефоном дрожит. Тома приподнимается на цыпочки, вытягивает шею — и дёргает Питона за руку, пытается схватить Жеку за плечо. Ноги сами несут её к парапету. Прыгать в кусты — не очень высоко, и дальше вниз, вниз по пустырю. От этой горящей, падающей прямо на них херни она хотя бы попытается убежать.

***

Машину потряхивает на ухабах, Валентин слышит, как вполголоса ойкает депутат на заднем сиденье. Тараторит что-то быстро-быстро, видимо, для телевизионщиков. Связь пока ещё ловит — Валентин в который раз набирает Юлю. Молчание. Благо, если сидит дома в наушниках и не слышит. Но почему-то Валентин очень отчётливо понимает: не дома, не в наушниках — и трубку не берёт не потому, что на отца дуется. Рука в кулак сжимается так сильно, что пальцы начинает сводить. Юля должна быть жива. Должна. Пульс отбивает эти слова в голове раз за разом. Валентин открывает список контактов, находит этого её Руслана, набирает. Гудки идут. Значит, по крайней мере телефон Руслана цел. Только бы трубку взял. Валентин слушает гудки долго, не выключает, словно его упрямство способно как-то заставить Руслана взять наконец трубку и поговорить с ним. И — срабатывает: в динамике щёлкает, и Валентин слышит слабый дрожащий голос, определённо девичий. Пару безумных секунд Валентин надеется, что это Юля, хотя уже понимает: не она. — Да? Кто это? Я не могу найти Руса, он, может, блядь, под завалами, помогите, пожалуйста, у Питона что-то с ногой, он идти не может, это нахуй пиздец, я не дотащу, мы тут, под мостом, он еле держится, блядь, ёбаный в рот, рухнуть может, а Рус мне куртку отдал, он ушёл куда-то, — быстро-быстро тараторит девчонка, и Валентин вклинивается в этот поток слов: — Юля где? В динамике начинает жужжать, голос обрывается. Что ты там бормочешь, дура, просто скажи, знаешь ты, что с Юлей, или нет. — …вместе были, — наконец слышит Валентин. — Ушли минут за пять до этого, как эта хуйня полетела. Позвоните, пожалуйста, в скорую, блядь, я не знаю, в ментовку, в пожарку, я никуда попасть не могу, если эта штука ёбнется, она нас всех накроет! — Куда они пошли? — Валентин пытается проломиться сквозь жужжание помех. — Ты видела? Щелчок — и в трубке тишина. Депутат ещё пытается до кого-то дозваться, твердит, что у него прямой эфир. — Это ваши связь глушат? — сердито и обиженно спрашивает у Валентина. — Мы можем вернуться? — Нет, — роняет Валентин. Он бы слукавил, если бы утверждал, что не получил от этой короткой констатации никакого удовольствия. Депутату, видимо, кажется, что он попал в реалити-шоу. Ничего, сейчас хлебнёт жизненной правды. Теперь — пришельцы. Контакт. Только после них он сможет попытаться ещё раз связаться с Юлей, выяснить, что с ней сталось. Машина круто заворачивает, депутат в бронике обо что-то стукается, охает. Валентин оглядывает развалины за стеклом, и внутри всё сильнее скребёт то, что корябнуло его, как только генерал скомандовал: «Огонь!» Надо было подождать. Сопроводить корабль. Может, его удалось бы сбить где-нибудь над тундрой. Может, его вообще бы не понадобилось сбивать. Но отдавать приказ, зная, что такая махина грохнется на столицу, на жилой район… Валентин сжимает губы, сдерживая ругательства. Он щёлкает кнопкой рации и командует прочесать разрушенные мосты, виадуки и эстакады с особым вниманием.

***

Бровь щиплет, печёт, и, когда Тома морщит лоб, она чувствует, как под пластырем сходится и расходится рассечённая кожа. Тому немного мутит — не то оттого, как её приложило затылком о камни, не то от спёртого и едкого запаха в коридоре. Сильнее всего хочется выйти и никогда больше сюда не возвращаться. Вряд ли кто-то из докторов заметит, что она унесла ноги: работы у них и без неё по горло. Но усталость наваливается такая, что трудно даже оторвать зад от скамьи, а от мысли, что придётся дойти до конца коридора, спуститься по лестнице и найти дверь на улицу, накатывает дурнота. Тома вытягивает ноги, прикрывает глаза, прислоняясь ноющим затылком к холодной шершавой стенке. Она посидит немного и пойдёт. Надо найти Руса — как это вообще делается? Позвонить ментам? Нет, наверное, лучше обзванивать больницы — а их в городе десятки… Или можно позвонить тому мужику, который Юлю искал. Если ему удалось её найти — может, он и про Руса что-то знает… хотя нахуя ему Рус? Тома зло сжимает губы, достаёт из кармана телефон Руса. Машинально обводит пальцами трещины на экране, открывая входящие вызовы. Вот он, последний, «Валентин Юрьевич». Кроме него Русу сегодня больше никто не звонил. Ну правильно, пацаны все здесь, Женька на соседней скамейке в одеяло кутается, зубами стучит, Питон ждёт очереди на рентген, чтобы ему ногу просветили. А кроме них кто будет о Русе волноваться? Тётка-алкашка, брат двоюродный, которому кроме своей палатки на рынке вообще на всё похуй? Томе тоже не звонил никто. Опять же, если не считать Валентина Юрьевича. Вот же блядь. Раз его номер забит у Руса в мобиле и он искал Юлю — девяносто девять шансов из ста, что это Юлин батя. И Тома перед ним распустила сопли — перед тем самым мужиком, которого ей так хотелось обломать. Чтоб не думал, что может на районе распоряжаться. Сука. Тома смотрит в экран, стиснув зубы, сжав телефон в ладони, и он вдруг вибрирует у неё в руке — она дёргается, едва не приложившись башкой ещё раз. «Принцесса». Это Юля, что ли? Серьёзно, Рус, ты такой голимый романтик? Тома щёлкает по зелёному кружку и тут же слышит голос Руса — хрипловатый, но вполне себе бодрый. — Томка, ты? Я тебе дозвониться не мог. Как пацаны? Живы все? — Да живы, живы, даже почти целы, — у неё вырывается смешок. — Ты-то так? — Норм, пара синяков. Том, ну чё думаешь, чё это за хуйня? Правда, что ли, пришельцы? — Да похуй, — брякает она. Вот уж о чём она вообще не думала, пока её под мышки вынимали из-под моста, везли на скорой, пока она ждала в коридоре. — Ты где? — В Склифе. У Юли сотрясение, врач сказал, ничего страшного, но я пока с ней посижу на всякий случай. — А чё, так можно? — Тома с сомнением хмыкает. — Я думала, в больничках сейчас и так народу полно, всех лишних гонят в шею. — Ну, тут Юлин батя приезжал, он договорился. Во как. — Том, ну а ты-то как? Дома уже? — Ткачёва! — медсестра высовывается из кабинета, смотрит хмуро. Тома медленно поднимается, идёт к кабинету. Она готова поспорить на что угодно, что ей минут пять позадают идиотские вопросы в духе «сильно ли болит голова?», померяют давление и температуру и отправят домой. Потому что «лёгкое сотрясение, ничего страшного». Ещё знать бы, цел ли дом или эта небесная хуйня квартиру напополам распилила.