Отражение

Харитон снимает наушники, вежливо улыбается. — Очень интересное сочетание звуков, ему присуща гармония, своеобразность. Моцарт, верно? — Верно. Если ты не устал и хочешь продолжить знакомство с земной культурой, по следующей ссылке — репродукции Ван Гога, а дальше — абстракционизм. — Валентин, не удержавшись, пожимает плечами. Он понятия не имеет, по каком принципу отбирали эти файлы. И уж тем более не представляет, у кого так резко перещёлкнуло в голове: после колючей проволоки, заборов, патрулей начать общаться с пришельцем, показывать ему то, чем гордятся на Земле. Поняли наконец, что отсидеться в безопасности не получится? Ткачёва, вон, всё твердила, сидя у него в кабинете: надо что-то делать. Тараторила, блестя глазами. Правда, она про музыку и картины не думала, ей не разговаривать, а драться хотелось. Но неужели нельзя было голову включить, прежде чем лезть в инопланетный скафандр? Она хоть сама понимала, кому собиралась мстить — пришельцу, полицейским, якобы застрелившим её друга, военным? Или — сначала добраться до корабля, а там уж думать? Валентин кривится, краем глаза смотрит, как Харитон методично перещёлкивает с картинки на картинку. У Ткачёвой инсульт, почти полтела парализовано. А могло бы и мозги сжечь нахер, Харитон на что-то такое намекал. Ему, похоже, и в голову не приходило, что представитель чужого вида сможет взять контроль над электроникой, напрямую подключавшейся к нервной системе. Ещё минут пять в скафандре — и смотрела бы сейчас Ткачёва в потолок пустыми глазами, и медсестра бы ей с подбородка вытирала слюну. И тогда бы, наверное, думать о том, каково ей сейчас, не имело бы смысла. Можно было бы вычеркнуть — и сосредоточиться на докладах своих людей, полицейских, спасателей, на разборе завалов, отстройке домов, не полностью разрушенных. На том, как убедить Харитона перестать играться с властями — и улетать уже, благо, корабль наконец восстановил сам себя. Харитон, однако же, никуда не торопится, с сосредоточенном видом разглядывает кляксы на очередном холсте, а сам Валентин негромко произносит: — Насколько я понимаю, медицина у вас намного более развитая. Харитон кивает, не отводя глаз от экрана: — Причина вашего интереса — пострадавшая девушка? Валентин мысленно усмехается. Кто, как не эта пострадавшая, спровоцировал беспорядки, чуть не угробил тысячи людей. — Да, Тамара Ткачёва. Врачи говорят, велика вероятность, что она останется парализованной на всю жизнь. — Это печально, — отзывается Харитон, — живое существо в столь юном возрасте не должно быть лишено нормальной жизнедеятельности. Он медлит, словно что-то обдумывая, и Валентин ждёт, хотя ему очень хочется поторопить. Он старается не застревать мыслями на вопросе, зачем вообще он во всё это ввязывается, зачем с утра приезжал в госпиталь. Ткачёву он видел через стекло — спутанные волосы, скрюченные, сведённые судорогой пальцы, пытающиеся удержать стакан с компотом. Голая белая ступня, упершаяся в матрац так, что вспухали, темнели вены — в попытке помочь телу перевернуться набок. — Сол владеет технологией, которая может устранить последствия обширного мозгового кровоизлияния, — наконец говорит Харитон. — Но её одной мало. Нужен энергообмен. — Что за обмен? — Ну, обмен психофизиологическими импульсами, — Харитон с сомнением морщит лоб. — Мне трудно дать исчерпывающее объяснение, которое будет воспринято землянином. Обмен жизненной силой, если так проще. Да нихрена не проще. Шаманство какое-то. — Что для этого нужно? Я так понимаю, обмениваться она должна с землянином? А ты — вроде как направляешь? — Именно, — Харитон смотрит спокойно. — И желательно, чтобы этот землянин относился к ней не с равнодушием. Симпатия, злость, обида, влечение — что-то такое, яркое. Тогда отдача будет сильнее. — Ясно. И, судя по твоим колебаниям, есть какое-то затруднение. Лучше всё прояснить сразу, до того, как он выбьет разрешение и притащит Ткачёву сюда — если вообще выбьет, менты в неё наверняка вцепятся мёртвой хваткой… ну да ладно, давить, выйти на вице-премьера, он нормальный мужик, выёживаться не должен… упирать на то, что Ткачёву нужно обследовать, вдруг после скафандра крыша опять слетит, пусть пришелец чинит то, что поломал… — Видите ли, Валентин Юрьевич, — Харитон медленно поднимается с кресла, ладонь опирается о гладкую панель. — Процедура несёт в себе значительный риск. И для отдающей стороны он даже сильнее, чем для принимающей. Ну, кто бы сомневался, что с магией этой инопланетной всё должно идти через задницу. — И какие могут наступить побочные эффекты? Какова их вероятность? — Разброс большой, — Харитон смотрит в глаза внимательно, спокойно. — От непродолжительных головных болей до тяжёлого нарушения мозгового кровообращения. Примерно сорок процентов на то, что неблагоприятные последствия случатся — в том или ином варианте. Великолепно, что и говорить. Того, кто вылечит девчонку от последствий инсульта, самого может инсульт шарахнуть. — Ладно, — Валентин морщится. — Этот друг её, Руслан… — Насколько я знаю, он ещё не оправился после огнестрельного ранения. Он потерял много крови, и его организм может не перенести стресса из-за энергообмена. А ждать нам нельзя. — Значит, отметаем, — Валентин качает головой. — Был ещё кто-то, чернявый… кличка дурацкая. Я пробью по базам. Или, вдруг мелькает в голове, можно просто спросить у Юли. Она ведь помнит их всех. — В общем, постараюсь вернуться к вечеру и привести кого-то из её друзей. Ты тут не заскучаешь? — Валентин криво усмехается. — Начальство требует заботиться о твоём досуге. — Всё в порядке, я плодотворно провожу время, знакомясь с различными аспектами культуры Земли. Валентин делает шаг к двери, но ровный, безмятежный голос его останавливает: — Валентин Юрьевич, насколько я понял, на Земле принято разделять эстетическое наслаждение с тем, кого ты готов признать своим партнёром? Валентин беззвучно выдыхает. Этого ещё не хватало. Если с Харитона станется заявить топчущимся возле корабля чиновникам, что он хочет видеть Юлю Лебедеву… Вообще-то, нет смысла до такого доводить. Юля за утро про Харитона раз десять спросить успела. — Так и есть, — сухо роняет Валентин. — Вот только подсовывать Юле живопись не советую. Я давно смирился, что в музей её не затащишь. Воспоминание тут же накатывает: ладонь Иры в его ладони, мягкая, тёплая, негромкий перестук каблуков по скользким мраморным ступеням. Юлька с торчащими косичками пихает ногой перила, сердито бухтя: «Сами, блин, ходите по своим выставкам…» — Спасибо, — Харитон с готовностью кивает, — а каковы музыкальные вкусы Юли? — Она всеядна. Была, во всяком случае. А вообще, её саму поспрашивай. — Валентина вдруг колет пониманием, что он слабо представляет, какую вообще музыку последние пару лет слушает его дочь. — Понял. Помедлив, Харитон добавляет: — Спасибо. Посылать его по матери как-то не к лицу… да и не поймёт, скорее всего.

***

Она не помнит, чтобы у Руса были такие большие глаза. Может, это оттого, что он похудел. Лицо как будто сплошь из острых углов, щёки запали, нос кажется длинным, несуразным. Хочется дотянуться, ощупать каждую выступающую косточку, каждый излом, прочувствовать: Рус жив, вот он, возле койки. Но рука слушается слабо — вместо того, чтобы приподнять её, получается только пошевелить пальцами. — Ты чего? — Рус придвигается немного ближе на своей табуретке. Заметил. — Тебе подать чё-то? Или за врачом сгонять? Она медленно качает головой. Губы тоже слушаются через силу, но она всё-таки старательно растягивает их в улыбке. — Н-не, всё н-норм. Рус морщится, походу, каждый раз, когда слышит, как она заикается. Ну да, тупо, наверное, раздражает. Но она-то что может с этим поделать? Рус оглядывается через плечо на мента, топчущегося за спиной. Мент явно не по его душу, это ведь она здесь, типа, под следствием. Интересно, есть какая-нибудь статья за нападение на инопланетный корабль? Или придумают специально для неё? Мент со скучающим видом рассматривает больничный двор в окне, но Русу, видать, всё равно стрёмно. Ещё бы — точно такой же в него стрелял несколько дней назад. Тома сглатывает, пытаясь угомонить поднимающиеся где-то внизу живота волны паники. Рус жив, ему ничего не угрожает, вот же он. Он наклоняется низко-низко, бормочет в самое ухо, еле разжимая зубы: — Тома, какого хуя? Приподнимает голову, на тощей вытянутой шее вздрагивает кадык. Покрасневшие глаза сверлят взглядом. Наверное, ей нет смысла притворяться, что она не понимает. Другое дело, что и ответить нечего. Ну, типа, так было всегда: тебя бьют — бей в ответ, останешься здоровее. Пытаются у тебя отжать барсетку, мобилу, школьный портфель, зайца с торчащим из уха поролоном — бей, не отдавай своё. Брякнули при тебе, что дело тёлки — хуй сосать, а не в разговоры пацанов путаться — бей, и в следующий раз будут молчать и тебя слушать. Видишь, как по беспределу пиздят кого-то, кто сам не может ответить — тоже бей. Ну, потому что должны же нормальные девчонки и пацаны друг другу помогать, иначе вообще будет жизнь такая, что в дерьме захлебнёшься. И как-то эти правила обычно неплохо работали. Ну, всяко бывало, и с фингалами ходить приходилось, и с поломанными рёбрами. Но в целом — норм. И тут Питон такой: Руса убили. Из-за пришельцев этих ёбаных. И всё. Где была жизнь, ну не то чтоб прям заебись какая охуенная, но вполне сносная — нихуя теперь нет. Клок здоровенный выдрали, дыра осталась. Вместо Руса. Надо было бить. Иначе у неё бы просто внутри всё взорвалось к херам. Хрен бы она из скафандра вылезла, если бы не Лебедев. Просто, наверное, башка бы отключилась, как старый комп от перегрева. И вряд ли бы потом перезагрузилась. А если бы отключиться не успела — и она на самом деле, нахуй, что-нибудь бы взорвала? Если бы люди погибли? Тома сглатывает опять. В горле сухо совсем. Русу она ничего объяснить не пытается, просто бормочет: — В-воды. Получается хрипло. Рус поспешно тянется к бутылке на столе, наливает в стакан. Руса неслабо потряхивает: на столе остаётся лужа, немного проливается и на простыню — Тома морщится, забирая стакан правой, более-менее работающей рукой: — Д-долбаёб. С-сколько мне те-еперь в этой луже ва-аляться? У Руса губы сжимаются тонкой ниточкой, глаза блестят так, что Томе становится жутко: плакать, что ли, собрался? Э-э, бро, мы так не договаривались! — Том, я щас, — вскакивает, делает шаг к двери, — медсестру позову, она поменяет… — Да за-абей, — выдыхает она, — са-амо высохнет. Рус, ну чё ты, б-блин, — удаётся протянуть руку, ухватить рукав рубашки, — сядь. В-времени и так ма-ало, т-тебя скоро вы-выгонять будут. Ра-асскажи лучше, чё-как, тебя-то подлатали? Сильно з-задели? И ка-акого хуя в больнице твоей на-апутали, почему нам сказали, что т-тебя… Тёма осекается: вслух об этом говорить не хочется. Ну типа, мало ли. Мамка когда-то говорила «постучи по деревяшке», а тут и деревяшек нет — кроме самого Руса, конечно. Рус кое-как усаживается обратно на табуретку, неуверенно поглядывая на дверь, на мента. — Да хуйня, Том, задело чутка. Там такая хуйня вышла, вместе со мной привезли другого пацана, тоже с огнестрелом, и вот он как раз… Дверь приоткрывается, Тома приподнимает голову. Это не медсестра, даже не лечащий врач — какой-то совсем незнакомый рыжий мужик в белом халате. — Тамара Романовна? Извините, что побеспокоил. Я из научно-исследовательского центра при Министерстве обороны. Когда закончите с посетителем, я попросил бы вас уделить мне несколько минут вашего внимания. — Д-да не вопрос, — буркает Тома. — А чё такое? — Меня к вам направил полковник Лебедев. Мне поручено сделать вам предложение, которое вас, возможно, заинтересует.

***

В синеватом матовом свете ламп кожа совсем бледная, ключицы и коленки выпирают — странно, ему раньше не казалось, что она такая худая. Валентин наклоняется над стеклянной крышкой капсулы, рассматривает заострившиеся и в то же время непривычно расслабленные черты лица — не понять, взрослее она кажется сейчас или юнее, со вздрагивающими светлыми ресницами, с удивлённо оттопыренной нижней губой. Тонкая венка на шее, мерно вздымающаяся грудь с острыми сосками, впалый живот и беззащитная ямка пупка, тёмный треугольник внизу живота — Валентин машинально фиксирует всё взглядом, и ему хочется снять с себя куртку, набросить на неё. Ведь ей, наверное, холодно. Даже у него мёрзнут пальцы, и к горлу какая-то тревожная горечь подкатывает, вроде как в госпитале, когда втягиваешь ноздрями запах спирта и хлорки. Здесь ничем не пахнет. Здесь панели с какими-то графиками, медленно ползущими, мигающими. И тихие шаги за спиной. — Она под наркозом? — спрашивает Валентин, не оборачиваясь. — Просто спит, — отзывается Харитон. — Возможно, проснётся, когда начнём, но это нам не помешает. Валентин подавляет желание спросить, не будет ли ей больно. Какая разница, в конце концов, вариантов всё равно нет. Он поворачивает голову, рассматривает лицо Харитона, спокойное, отрешённое. Словно завтракать собрался, а не проводить медицинскую процедуру с неизвестными последствиями. — Всё готово? — Да, Валентин Юрьевич. Можем начинать, как только придёт донор. Вы нашли добровольца? — Нашёл. Валентин сухо, беззвучно усмехается, вспоминая, как обзванивал контакты. Пётр Касымбеков, среди своих — Питон, двадцати четырёх лет, совладелец автосервиса, проблем с законом не имеет, в интернете как о мастере только хорошие отзывы. Радость у него в голосе так и звенела, когда он услышал, что Ткачёва может выздороветь. Вот только, узнав, что для этого нужно, сразу как-то поостыл. — Да… Круто, конечно, Валентин Юрич, но тут такое дело… В общем, мастерскую-то надо поднимать, пока совсем не накрылась пиздой… бля, извините. Из Руса-то сейчас работник, ну… врач сказал, ему ещё месяца два тяжести не поднимать, а если ещё и со мной что-нибудь стрясётся… в общем, не могу я. Да блин, Томку полрайона знает, вы точно найдёте кого-нибудь! Короче, удачи ей, буду за неё кулаки держать. Как в себя придёте — скажите, от Питона привет. И здоровья ей. Второй, Евгений Говоров, чуть помладше, с двумя приводами в полицию. Сразу занервничал, а как дошло до сути — начал заикаться. — Я-я понимаю, Т-томе нужно помочь, но у меня, это, воспаление нашли, я тут недавно анализ сдавал. Мне нельзя. Я бы рад, правда. Да вы поспрашивайте, наверняка кто-то здоровый согласится. Честно, я бы рад. И вообще… она ж сама виновата, нет? Её ведь никто не заставлял в эту штуку лезть? Дальше Валентин звонить не стал. На самом деле, он не слишком удивился. Вот она, лежит в стеклянной капсуле, девчонка, которой чуть за двадцать, которая наверняка не раз прикрывала их задницы — почему-то он в этом уверен так, как будто сам её видел на пороге отделения, откуда она пришла их вызволять… если только сама не угодила с ними, конечно… Что ж, её действительно никто не заставлял лезть в инопланетный скафандр. И друзей она себе выбирала сама. Валентин расстёгивает форменную куртку, снимает, оглядывается, пытаясь найти, куда её повесить или положить. Так и не придумав ничего, суёт её в руки Харитону, стаскивает через голову водолазку. — Чего делать-то, говори, — кривится. — Мне тоже в эту капсулу лезть?

***

Лежать на боку неудобно, и она пытается как-то сдвинуться, выпрямить ногу. Не выходит. Боли уже нет, остался только покалывающий, кусающий мурашками холод, но тело всё равно не слушается. Удаётся чуть-чуть приподнять голову, опереться на локоть. Кажется, макушка вот-вот стукнется о стеклянный потолок, но этого не происходит. И, когда протягиваешь руку назад, пальцы не встречают препятствия. Наверное, здесь можно даже сесть. Или встать. От затраченных усилий руки-ноги наливаются тяжестью почти сразу, глаза хочется закрыть. Тома не хочет поддаваться, пытается думать про Руса — живого, не раненого. Перед глазами встаёт бледное, перекошенное лицо, трясущиеся губы, и Тома смаргивает. Не реви, Рус, сука, только не реви. Сама ж виновата. Нехуй было лезть в эту хуёвину, понятно же, что она не для человека. А влезла — получи пиздюлей. Всё по понятиям. Кто только придумал её притащить сюда. Полковник? Или придурок этот инопланетный? Повезёт теперь её к себе, опыты ставить? А чо, не на Юльке же. Тому, небось, родные чертановцы с радостью отдадут и ещё доплатят. Ну, кроме Руса, но кто его слушать станет? Только бы на рожон не лез. Жил бы, и чтоб всё у него было хорошо. Чтоб девчонку нашёл нормальную, не как Юлька… не, Юлька тоже нормальная, только ведь и слепому ежу понятно, что с Русом она ну никак не стыкуется. Больший пиздец, чем она и Рус — разве что сама Тома и… Тома закрывает глаза, не додумав мысль, но, видать, мысль эта крепко застревает у неё в голове. Потому что, когда она в следующий раз более-менее прочухивается, рядом с ней лежит полковник Валентин Юрьевич Лебедев, и лицо его совсем близко, до ресниц, чёрных, длинных, можно пальцем дотронуться. Глаза у него очень тёмные, почти чёрные. Смотрят на неё. Томе почему-то кажется, что у него очень тёплая кожа. Но прикоснуться стрёмно, скорее даже не из-за того, что он оттолкнёт, а тупо из-за собственных дрожащих пальцев. Так что она просто разглядывает прямой нос, царапинку на щеке, морщинки в уголках тонких губ. Подбородок гладкий, ни следа щетины. Надо же, даже посреди космического пиздеца Валентин Юрич бриться не забывает. Худая шея чуть запрокинута, отчётливо виден кадык, чуть ниже — розовое пятнышко, как будто мозоль. Наверное, воротником формы натёрло. Натереть могут даже вещи, к которым ты, вроде, давно привык — от пота, например, от долгой беготни… Грудь у него такая же смуглая, широкая, крепкая, тёмные соски выглядывают из густой поросли волос. А почему он… как… Тома опускает взгляд ниже, к животу, рывком поднимает голову, только сейчас поняв, что и на ней самой ничего нет. Она дёргается, пытаясь отползти, и твёрдая ладонь упирается ей под лопатки, придерживая. — Тихо, Тома, — голос негромкий, хрипловатый. — Тихо. Я не наврежу. Это процедура, лечение. Харитон тебе позже всё расскажет. — Х-хуя-с-се лечение, — выдыхает она, чувствует, как губы дрожат. Валентин Юрьевич смотрит ей в глаза всё так же спокойно и серьёзно. — Я не очень в этом разбираюсь. Если тебе некомфортно находиться со мной наедине в твоём состоянии, могу позвать Юлю или Харитона. В капсулу они не залезут, но смогут наблюдать снаружи. Тома мотает головой, отмахиваясь: — В-вы ещё всё М-министерство о-обороны позовите на мою голую жопу смотреть. И на скрюченную ногу, ага. На рожу кривую. Валентин молчит, его рука всё так же лежит у Томы между лопаток. Тёплая. Шершавая немного. Тома чувствует, как понемногу расслабляются мышцы, становится легче дышать. Какая бы невероятная херь сейчас ни творилась — это не мешает хотеть спать, но Тома упорно сопротивляется: закроет глаза на секундочку — и здравствуй, палата, трещины на потолке, запах хлорки, овсянки и никакого Валентина Юрьевича. Набравшись смелости, Тома придвигается ближе. И ещё чуть-чуть, так, что её коленки упираются в его голые твёрдые ноги. Он молчит, и тогда она упирается ладонью в мягкий матрас, на секунду приподнимаясь, прижимается так, что его короткие волоски щекотно трутся в ложбинке у неё между грудей, покалывают соски. Рука на её спине ощутимо напрягается, надавливает: — Тома… Она сглатывает. В глотке больно и колко, всё тело вновь застывает, колено идиотски дёргается. — Тома, — ладонь ложится на её щёку. — Не надо. Вылезти, выползти нахуй из этой грёбаной капсулы и больше никогда не видеть летающих тарелок, Чужих с человеческими глазами, полковников. Пускай её отвезут на зону, там ей место. Лебедев что-то тихо говорит, она смотрит сквозь него, пытаясь не заплакать. Сквозь звон в ушах слова всё-таки прорываются в подкорку: — …я ведь тоже человек, понимаешь… — К-конечно, — хрипло выговаривает она. — Нахрена вам инвалида трахать, у вас здоровых, красивых баб — только свистни… Пальцы на щеке сжимаются крепко, больно. Лебедев приподнимает голову: — Ты что говоришь такое? Нас с тобой сюда для того и положили, чтобы все последствия твоего инсульта излечить. Инопланетные технологии намного более продвинуты, чем наши. Здорова будешь. А сейчас — нельзя, и не могу, и не хочу, и не провоцируй меня. Тебя надо на руках держать и одеялом укрывать потеплее, а ты… — он морщится, тонкие губы сжимаются крепче. — Я уже хрен знает сколько времени ни с кем вот так не лежал. Тома выдыхает, смешок рвётся из горла пополам со всхлипом: — Что, после жены так никого и не трахали? Он качает головой, в карих глазах самая настоящая досада. — Я ж не про это. Она поспешно кивает, твердит, стукая зубами: — Я п-понимаю, Ва-алентин Юрич, п-простите. Я п-правда понимаю. Он смотрит на неё, и она протягивает руку — похуй уже на дрожь в пальцах. Дотрагивается до чёрных волос, коротких, мягких. Ближе к виску они седые, но так же приятно щекочут ладонь. — Так можно? — тихонько спрашивает Тома, перебирая волосы, поглаживая кончиками пальцев затылок. — Да. Взгляд у него глубокий, пронзительный, и она не отводит глаз, гладя его по голове. А потом её всё-таки затягивает в сон, и, засыпая, она слышит хрипловатый голос: — Яблоками пахнешь… люблю яблоки.

***

— Пап, я в универ, — Юля заглядывает в комнату, на ходу перекидывая ремешок сумки через плечо. Валентин кивает, взгляд всё ещё цепляется за непривычную стрижку. Нет, не то что бы она Юле не шла, просто… странно. — Сегодня надолго? — Не знаю, две пары, и потом мы с ребятами в кафе собирались. — Юля подходит ближе, осторожно обнимает его, и он кладёт ей руку на плечо, легонько привлекает ближе. К этому он тоже не совсем привык — но ему, определённо, нравится. Спасибо пришельцам хотя бы за то, что дочь больше не смотрит на него как на врага. — Пап, — тихонько произносит Юля. — Парень, которого я вчера в макдаке видела… он потом ещё вышел за мной, и в магазине — я уверена, что это опять был он. За мной следят? Кто? Ваши? Валентин подавляет вздох. Никаких отговорок на случай, если Юля догадается, у него нет. Да и пора признать, что лгать близким так, чтобы от его лжи пользы было больше, чем вреда, он так и не научился. — Видишь ли, изначально я вообще думал, что без охраны выходить из дому ты не сможешь. И что до тебя непременно доберётся какой-нибудь из наших исследовательских институтов — с предложением, от которого нельзя отказаться. — Типа в поликлинику сдать меня на опыты? — Юля фыркает, и Валентин серьёзно наклоняет голову. — Типа того. Так что я поговорил с Харитоном, а он, в свою очередь, с моим руководством. Думаю, он намекнул им, что ему не понравится, если свободу людей, к которым он привязался, будут ограничивать. И что он всегда сможет это проверить. — Ух… — Юля изумлённо прижимает ладонь ко рту. — А он правда может? Валентин пожимает плечами. Ему-то откуда знать, что ещё его инопланетный почти-что-зять выкинет в следующий раз. Нет, правда, Юль, может, передумаешь насчёт своего гопника? Недавно, вон, под балкон приходил, песни орал. Переживает. Валентин усмехается дурацким мыслям. Вся штука в том, что Харитон Юле подходит как нельзя лучше — надо быть слепым, чтобы этого не заметить. У Харитона всего лишь один маленький недостаток… и да, уж извините, Валентин не готов отдавать свою дочь в какую-то грёбаную космическую дыру. Дочь, конечно, его не спросит — и будет права. — Так вот, — Валентин встряхивает головой, возвращаясь из мрака космоса в собственную квартиру, — официально никто не имеет к тебе претензий. Неофициально — будь готова, что за тобой будут следить, на тебя будут давить, пытаться у тебя выведать что-то про пришельцев. Юля сердито усмехается, рот сжимается тонкой ниточкой. — Понятно. — Насчёт охраны ты подумай. Я могу распорядиться. Юля, разумеется, качает головой — и тёплая ладонь вдруг сжимает его руку. — Не надо охраны, пап. Но, если что — ты ведь мне поможешь? — Конечно. Он честно старается не сжимать её ладонь слишком крепко, а хочется — стиснуть изо всех сил. Не отпускать. Юля машет ему из холла, за ней тихо закрывается дверь. Щёлкает замок. Валентин переводит взгляд на экран компьютера, пытается сосредоточиться на рапортах, отчётах, распоряжениях. Выходной — не более чем повод разгребать бумажки дома, а не в кабинете, и в ближайшие месяцы их точно не станет меньше. Оно и к лучшему: сил почти не остаётся беспокоиться за Юлю и за эту, выздоровевшую. После того, как из корабля Тамара вышла на своих ногах, он её почти не видел. Только один раз, у подъезда, пока он доставал ключи, из-за стены вынырнула фигурка в пуховике и в спортивных штанах. Подошла совсем близко, почти прижалась щекой к его щеке, выдохнула белым тёплым облачком: — Спасибо, Валентин Юрич. И зашагала через двор — кроссовки скользили по льду — а у него в груди всё жаром обдало, ключи чуть из пальцев не вывалились. Ладно — жива, здорова, чего ещё надо? Глядишь, поумнеет, перестанет в сомнительные дела встревать. А нет — так это её дело, тебе-то что, Валентин Юрьевич, ты ей не нянька, не участковый, не друг, вообще никто. На полицейском рапорте он так и не успевает сосредоточиться: в дверь звонят. У Юли ключи есть. Сослуживцы бы не нагрянули без предупреждения, и тёща точно позвонила бы, прежде чем взять билет из Краснодара. Друзья в курсе, что сейчас ему не до отдыха — разве только что-то срочное. Валентин закрывает файл, опускает крышку ноутбука, не торопясь выходит в холл. Смотрит в глазок и, не слишком удивившись, открывает. Воротник кожаной куртки обсыпан снегом, снег тает на острых носах сапожек. Юбка, тёмная, в обтяжку, едва прикрывает колени, а ниже — прозрачный капрон. И щёки ярко-красные. — Заходи, — Валентин даёт ей дорогу, и она стукает каблуком о каблук, стряхивая снег. — Чай будешь? — Угу, — прочищает охрипшее горло. — Ждала, пока Юля из подъезда выйдет. Чуть всё к ху… к хренам не отморозила. Валентин подавляет смешок. — Позвонила бы заранее, решили бы, когда и как. Тамара безнадёжно машет рукой, расстёгивает молнию, и он машинально помогает снять куртку, пристраивает на вешалку. — Стрёмно, блин. Типа я звоню свидание назначить. — Даже так? — Ну а как ещё-то, блин? — она резко поворачивается, щёки вспыхивают ещё сильнее. — Или уж скажите сразу, что я вам ни хрена не интересна. Потому что стопятьсот книжек не прочитала, или борщи не варю, или, вон, матерюсь через слово. Блин, Валентин Юрич, я как бы в курсе, кто я и откуда, но ведь вам… там, в капсуле… я ж вам, типа, нравилась, разве нет? Нижняя губа напряжённо втянута, синяя радужка вокруг больших блестящих зрачков потемнела. И опять Валентин не знает, что отвечать, кроме правды. — Нравишься. Но… Но он может сходу назвать полдюжины причин, по которым это плохая идея, и в них не входит ни одна из тех мелочей, которые, по всей видимости, всерьёз тревожат Тамару. Наверное, дело даже не в разнице в возрасте. И не в его работе. И не в том, как отреагирует Юля — ради бога, он же как-то смирился с тем, что её парень пришелец. Просто — не надо быть психологом для того, чтобы понять: отношения, которые рождаются из катастрофы, спасения жизни, давней взаимной неприязни, влечения, которое ты долго пытался задавить, одиночества с обеих сторон — очень небезопасная штука. И если сам он хотя бы примерно представляет, чего ожидать, то эта девчонка… А эта девчонка подходит ближе, кладёт ладони на плечи, прижимается холодной щекой к его щеке. Валентин обнимает её прежде, чем успевает что-то обдумать. Стоит, неловко нагнувшись, чувствуя уличный холод от её кожи и тепло дыхания. И медленно, жадно втягивает ноздрями сладковатый яблочный запах её волос, едва ощутимую горечь от воротника кожаной куртки, слабую соль пота.  — Пойдём, — он кивает в сторону кухни, не отпуская Тамару, и она не выпускает его плечо, синие глаза искрятся. — Не в прихожей такие вещи обсуждать.