Отражение

Тома спрыгивает с покосившегося ящика, вертит головой, пытается продышаться. В глотке саднит — она прижимает ко рту кулак, прокашливаясь. Говорить пришлось много, она к такому не привыкла, и слова все, блядь, какие-то бестолковые, громоздятся одно на другое, а на выходе получается полная хуйня, и никак не расскажешь про Руса, который вышел, блядь, за водичкой и словил пулю. От тех, кто, типа, должен был район охранять от пришельцев. Толпа гудит, тёмная, беспокойная, сдвигается к стенке гаража, возле которого Пит с Женькой биты и банки с горючкой раздают. Слишком мало успели запастись, Тома ждала, что подтянутся в основном свои, с района, но здесь полно незнакомых лиц. И парни, и мужики постарше, девчонки тоже есть. Вон одна, с розовыми волосами, с помпоном на шапке, размахивает руками, тычет пальцем в грудь какому-то пацану… она похожа на ту Юлькину подружку, которую завалом накрыло. Тоже, наверное, малолетка, опасно ей в такую заварушку лезть… А почему, собственно, школоте нельзя за свой район вписаться? За друзей. За себя самих. Чтоб в следующий раз им какой-нибудь мент башку не проломил, отгоняя от забора, за которым обустроились инопланетные твари. Пусть тоже идут. Толпа уже потихоньку валит с пустыря к дороге, в сторону забора. Тянет дымом, горелой резиной. Что они там поджигают, придурки? Рано. Догнать бы да по щам нахуярить, чтобы не дёргались, пока им не сказали. Тома суёт руку в карман, нашаривает ключи от гаража. До него бы добраться ещё: широкие спины сбились друг к другу вплотную, за ними даже не разглядишь нихера. Да ещё темно, от одного-единственного фонаря толку мало. Ладно, сейчас народ понемногу рассосётся, многие уже выбрались на дорогу: слышно, машины сигналят, не могут проехать. А она догонит. Ей недолго. По идее, влезть в скафандр — нехитрая штука, он сам тебя внутрь засасывает… а там уж — пара прыжков, и ты на месте. Какой-то пацан проворно подныривает под руку мужику, загораживающему Томе обзор. Подходит, стаскивая капюшон, и она узнаёт Питона. — Ну чё, круто ты зажгла, — скалится во весь рот. — Я всё раздал, что у меня было. Пошли? Мы эту ёбаную тарелку к хуям разнесём! — Погоди ты, — Тома с досадой пинает щебёнку. — Я для кого распиналась — тоже, что ли, ушами прохлопал? Сначала я с ними поговорю. — С пришельцами? — Питон озадаченно хмурится. — С ними тоже, если у них мозгов хватит понять. В первую очередь — с властями. Пусть сносят этот ебучий забор. Пусть шевелятся, я не знаю, делают что-нибудь, танками давят уродов этих инопланетных. Люди умирают, а всем, блядь, насрать, — Томины пальцы стискиваются в кулак, рука мелко дрожит. — Никто больше не должен, как Рус… Горло сдавливает. Она пытается глотнуть воздуха, не удаётся ничего выговорить. Питон наклоняет лобастую башку, соглашаясь, но смотрит недоверчиво. — Бля буду, Том, не послушают тебя. Тут сразу надо — хуяк! — он с размаху стукает битой о железную дверь, и от гула у Томы в затылке отдаётся тупая, ноющая боль. — Жалко ты ствол отдала, сейчас бы пригодится. — И так справлюсь, — Тома сглатывает, подталкивает его локтем. — Иди, догоняй пацанов. Последи, чтобы раньше времени махач не начали. Я скоро. Не дожидаясь ответа, она почти бегом направляется к своему гаражу. Ну что, товарищ полковник, Валентин Юрич, получили свой пистолет обратно — и думали, всё в порядке, можно рассекать по Москве на бронированной тачке и нихуя не делать? Думали, людям рты заткнёте — и они будут вас слушаться, как зомби? А вот хуй там. Ключ проворачивается в замке со скрежетом, Тома дёргает тяжёлую дверь на себя, идёт вдоль стенки, пока нога не натыкается на что-то твёрдое. Не зажигая свет, на ощупь переставляет ящики с запчастями, откидывает кусок брезента. Тёмно-серый инопланетный костюм слабо светится в темноте. Тома глубоко вдыхает, поглаживая длинную гибкую конечность. Интересно, что за материал, на резину похож немного… Перед глазами, будто наяву, рисуется лицо смуглое худое полковника Лебедева. Тёмные глаза смотрят с осуждением, тонкие губы брезгливо поджимаются. Тома мысленно показывает ему фак, мотает головой. Вместо Лебедева она представляет себе Руса, лежащего на земле, бледного, забрызганного грязью, с засохшей у губ кровью. Никто, наверное, даже тело не забрал, никто из родичей не хватился. Блядь. Она приедет, она опознает, она заберёт, она сделает всё как надо. Рус, слышишь, тебя не забыли, ты с нами, ты… Томина вторая рука касается скафандра — и Тому дёргает вперёд, в темноту, что-то влажно чмокает. Грудь, живот сдавливает так, что не продохнёшь. Всё вспыхивает красным, опять гаснет, опять вспыхивает, Тома не может зажмуриться, не может вырваться — и не остаётся ничего, кроме прорезающей башку насквозь боли.

***

— Значительная разобщённость, крайне высокий уровень агрессивности для вида, стоящего на данной ступени развития, — спокойно перечисляет Харитон, слегка покачивая головой. — Более ста военных конфликтов только за последние полвека. До полного истощения ресурсов и вымирания человечества… — он делает паузу, не то раздумывая, не то мысленно сверяясь со своим суперкомпьютером, — не более трёхсот лет. Валентин молчит. Ничего нового, на самом деле, в этом прогнозе нет. Но когда слышишь его от инопланетянина, представителя более развитой, чем земляне, цивилизации — внутри начинает царапать. — Значит, дальнейших контактов не будет? Харитон смотрит на него внимательно, и вдруг в тёмных глазах, неотличимых от земных, что-то мелькает. — Есть фактор, который может изменить прогноз. — Какой? — быстро спрашивает Валентин, подаваясь вперёд. В штабе ему настойчиво давали понять, что информацию о дальнейших планах пришельцев насчёт Земли, как и об устройстве корабля, выведать необходимо. Не исключено, что на него налепили жучки, но здесь они не работают, это ясно. Он сам решит, о чём и как докладывать командованию. Сейчас главное — узнать как можно больше. Харитон поворачивается, смотрит на Юлю, ссутулившуюся в кресле. Она поднимает голову, смотрит хмуро, вопросительно, и Харитон кивает: — Это ты, Юля. Твоя человечность, превозмогающая агрессию и жажду разрушения. Твоя открытость. Готовность помочь. Юлины глаза широко раскрываются, и Валентин досадливо мотает головой: — Ты не должен строить какие-то расчёты на ней. Юля хороший человек, но она просто человек. Таких много. — Пап! — она возмущённо оборачивается, и он подавляет вздох. Лучше ей не знать, маленькой, упрямой, как тяжело быть тем самым единственным, когда речь идёт о диалоге между цивилизациями, о судьбах миллиардов. Он вот понятия не имеет — и не дай ему бог узнать когда-нибудь. Даже в сказках мальчик-который-выжил теряет почти всё. В жизни тебе никто не гарантирует хоть какого-то намёка на счастливый конец. — Я не сомневаюсь, что эти качества присущи многим представителям твоего народа, — медленно произносит Харитон. — Но Юля… она позволила мне увидеть то, чего я никогда бы не постиг дома, среди своих. Валентин ждёт, и Юля ждёт, напряжённо вглядываясь в открытое смуглое лицо. И Харитон улыбается — чересчур широко, неестественно, но ясно, что улыбке его учила именно Юля и теперь он хочет сделать ей приятное. — Возможно, есть что-то важнее бессмертия. Он берёт Юлину руку в свою, и, глядя, как тонкие подрагивающие пальцы обхватывают его большую ладонь, Валентин подавляет желание выругаться. Он, наверное, хороший парень, этот Харитон. Там, у себя, в созвездии Близнецов. Но он же сейчас улетит — и с Юлей что будет? А если он потом вернётся — и опять весь город с ума сойдёт? А если он не вернётся никогда? — Рад, что Земля, с твоей точки зрения, небезнадёжна, — Валентин поднимается, одёргивает форменную куртку. — Нам пора. — Пап… — Юля смотрит с мольбой, глаза блестят. — Ты должна вернуться вместе со мной. Иначе к тебе возникнут вопросы. Губы сжимаются тонкой ниткой, на бледных щеках вспыхивают пятна. Сейчас Юля будет требовать, повышать голос, обвинять его, твердить, что он должен дать ей попрощаться… Дать попрощаться. У Валентина внутри всё начинает болеть, он медленно делает вдох. Может, он действительно был неправ — тогда? Он морщится, словно вновь чувствуя едкий запах лекарств, пропитавший квартиру. Было жарко, от пота футболка липла к спине, и Ира в судорогах так сжимала его запястье, что он не чувствовал руки, а потом оно ныло от каждого движения, приходилось бинтовать… Валентин качает головой. Нужно что-то сказать, и он открывает рот, но его опережает тонкий пронзительный писк, и Харитон тревожно оборачивается: — Сол, что происходит? — Угроза повреждения систем корабля, — низкий ровный голос звучит словно отовсюду. Валентин машинально оглядывается. — Причина — нападение местных жителей. — На экран, — Харитон смотрит растерянно. Юля, так и не выпустившая его руку, крепче сжимает её. Матовые панели на стенах загораются, показывая пустырь вокруг корабля, груды песка и кирпичей, колючую проволоку — и прущую на неё толпу. Парни с битами, с камнями, у кого-то в руках горящая пакля — выкрики сливаются в многоголосый рёв. — Да что ж такое, — бормочет Юля. — Ты ведь уже собрался улетать… чего им надо? — Насколько я понимаю, они не способны причинить кораблю существенный вред? — спрашивает Валентин. По идее, если толпа поймёт, что противник ей не по зубам, она рассыплется сама, и людям не останется ничего, кроме как разойтись. Либо — вожак найдёт для толпы другую цель, и вот это уже может быть опасно… а кто у них вожак? Харитон отводит взгляд от панели, поворачивается к Валентину, и в глазах у него самое настоящее человеческое отчаяние. — На одном из них — мой экзоскелет. Сол считывает его сигнал. Я полагал, экзоскелет уничтожили, когда я был ранен. Валентин понятия не имеет, о чём Харитон говорит, но воспоминание вспыхивает сразу же: запах гари и раскалённого металла, чёрные тяжеловесные роботы в три человеческих роста, с мотающимися клешнями, обмякшее тело депутата в его руках. Наверное, экзоскелет — что-то вроде этих роботов, только в него можно влезть самому… да как такое возможно вообще, он же не на человека делался! — Насколько опасно это… приспособление? С его помощью можно прорваться внутрь корабля? — Нет. Но в него встроены дистанционные системы управления. Если землянин надел его и активировал, он сможет отдавать Солу команды своими мыслями. А вот это совсем хреново. Фанатик, поджаривший инопланетному компьютеру мозги — это вам не толпа с палками и камнями. — Можешь блокировать его? — Пытаюсь, — Харитон медленно качает головой. На смуглом лбу поблескивают крупные капли пота. — Сол не выполняет команду. Видимо, для него я раздвоился, одновременно нахожусь и здесь, и там. — Завис, — у Юли вырывается нервный смешок. — Контрл-альт-делит, я так понимаю, не вариант. Харитон смотрит на неё с некоторым недоумением. — Я не знаю, о чём ты говоришь, но Сол — высокоинтеллектуальная система. Если он придёт к выводу, что контроль над ним перехватили, в действие вступит протокол защиты, а если и он не даст результата — протокол самоуничтожения. Технологии не должны попасть в руки примитивной культуры. — Ясно, — Валентин направляется к дверям. — У тебя тут есть что-нибудь вроде микрофона? Мне нужно, чтобы меня хорошо слышали. — Нет! — Юля вскакивает, дёргается к Валентину, цепляясь за его рукав. — Не ходи! Пап, пожалуйста, не надо! В карих глазах блестят слёзы, губы дрожат. Валентин неловко протягивает руку, обхватывает дочь под лопатками, крепко прижимает к себе. Она хватает его локоть, плечо, утыкается лбом под подбородок так, что больно. — Не ходи, — бормочет, давясь вдохами. — Пап, прости меня, прости пожалуйста, мы сейчас с Харитоном что-нибудь придумаем, должен быть какой-то вариант… И ведь сама же всё понимает — что нет никаких вариантов, и что если кому выходить к толпе, так это полковнику Лебедеву, для того его сюда и назначили, собственно. Она умница, его Юля, всегда такой была — какие бы обидные слова он ей иногда ни говорил. Валентин легонько целует её в макушку — он, наверное, её так не целовал с тех дней, когда она совсем маленькая была, ещё в школу не ходила. У неё волосы были короткие, он любил подуть на них, растрепать — и она смеялась, хлопала в ладоши. А сейчас она выпрямляется, поднимает голову. Слёзы ещё текут, на щеках влажные дорожки, но взгляд уже сухой, собранный. — Ладно, пап, — отступает на шаг, только пальцы всё ещё держат его за локоть. — Давай там… поскорее. Он кивает. Он всё ещё не знает, что ей сказать, так что к подошедшему Харитону поворачивается с облегчением. — Вас будут слышать, — Харитон ловко прилепляет ему на карман куртки маленький серый кружок. Такой же кружок прижимается к мочке уха. — Связь, — поясняет Харитон. — Я буду слышать вас — и при необходимости смогу дать нужную информацию. Вам ведь, может, придётся говорить и за меня тоже. Валентин, помедлив, кивает.

***

Тамара, говорит он. Ещё можно всё решить без крови. Они улетят через два часа, как только полностью починят корабль — неужели тебе эти два часа так уж важны? Он маленький, у него худые, неуклюжие руки и ноги. Зелёные. Он весь зелёный, как кузнечик — его можно просто взять в руку и раздавить. Хотя бы ради того, чтобы он перестал зудеть в уши. Тамара, говорит он. Отзови своих, ты же не хочешь, чтобы они пострадали. Они вон какие распалённые — друг друга, того и гляди, поубивают. Ты же сильнее меня. А я один. Может, и один, да только кто ему имя слил. Небось сидят за кустами ребята из штаба, бубнят в рацию. Уже всё прошерстили по базам. Он же не мог узнать её. Никто не мог. Ноги подрагивают — её-не-её, гибкие, перепончатые, тянут прыгнуть вперёд, смять эту нескладную фигурку, рвануться к кораблю. Разбежаться, впечатываясь в металлические пластины всем телом. Выковырять пришельца, как треску из консервной банки, впиться ему в горло. За Руса. За всех, кому голову проломило, кто под завалами задохнулся. До корабля она доберётся в три прыжка, снаружи её не остановят. Вопрос только, сможет ли она пробить тёмную корку, прорваться внутрь. Она тянет ноздрями, их забивает острый железный запах. Так пахло под мостом. У кого-то из ноги хлестала кровь, и она пыталась стянуть ремень на скользком, липком от пота бедре, а над головой скрежетало, вздрагивало, вот-вот тяжеленные плиты провалятся, начнут падать сверху — и никакой ремень уже не поможет… Тамара — всё тот же голос, ровный, настойчивый. Тамара, знаешь, мне страшно. И за себя, и за всех, кто пришёл сюда, кто сейчас где-то рядом. Я очень хочу, чтобы все мы вернулись домой живыми. Тамара, а ты? Что ты чувствуешь? Это, блядь, нечестно. Что она чувствует. Его-то какое дело. Интересно, таким подходцам их в военной академии учат? Или есть, типа, какие-то специальные курсы повышения квалификации «Как пиздеть за жизнь с террористами»? Охуеть, это она-то — террорист? Блядь, ну а кто ещё? Вон, аж целого полковника по её душу выслали. Договариваться, типа. Он как раз немного задирает подбородок — пытается, наверное, понять, где у неё лицо — и она вспоминает: Валентин Юрьевич. Был чай, невкусный, но горячий, крепкий, и был жёсткий стул, и голос — глубокий, негромкий, совсем не такой, как сейчас, и была Юлька… кто она такая, господи, как она вообще выглядит? Тамара, давай поговорим. Да блядь, Валентин Юрьевич, этого, наверное, все хотят, когда проходят со стволом под одеждой в самолёт, или на вокзал, или в школу. Чтобы кто-то сильный и спокойный вышел навстречу и сказал: подожди. Ещё можно всё исправить. Давай поговорим. Вот только говорить надо было намного, намного раньше. Когда ты ещё хотел, чтобы тебя услышали. Ещё надеялся. И на самом деле тот, кто вышел, хочет просто свалить тебя носом в землю, заломив руки. Она отставляет ногу, пытаясь прочувствовать всем замершим, приготовившимся телом, как сейчас оттолкнётся. Вот только ноги от земли хрен оторвёшь, будто их цементом схватило. Не показать ему. Не дать почуять. Она взмахивает рукой, словно пытаясь согнать его с дороги. Тамара, Руслан Акимов жив. В уши стучит — хуй что расслышишь за этим грохотом. Что? Что? Что ты сказал? Руслан жив. Он в больнице, в Чертаново. Если корабль взорвётся — Руслан наверняка погибнет вместе со всеми. Её трясёт так, что ноги ходят ходуном. Врёшь. Ты это специально. Меня отправят на зону — а Рус умер, его убили, такие как ты убили, из-за того, что вам на всех нас плевать… Тамара. Даже если предположить, что я лгу. Ты готова так рискнуть? Глаза жжёт. Всё тело жжёт, его режет от макушки до пяток тупая, наваливающаяся боль, даже пальцем шевельнуть не выходит. Тома. Хватит. Живи. Вылезай из этого панциря, никому он уже не нужен. А ты — нужна. И она дёргается вперёд, к Валентину, всем телом, что-то тяжко щёлкает, раскрываясь — и она падает на землю, в жидкую грязь, голая, дрожащая. И всё ещё не может шевельнуть пальцем.