No more masks

Been looking forward to the future But my eyesight is going bad. And this crystal ball It's always cloudy Except when you look into the past. Fall Out Boy — Thanks For the Memories

***

      В жизни каждого человека однажды наступает такой момент, когда что-то неведомое в глубине души вдруг издаёт оглушительный звук: «Хрясь!» — и лопается, трескается, рассыпается под ногами остывающим пеплом. Казалось бы, ещё совсем недавно кто-то излучал непоколебимую уверенность в себе, своей жизни, принятых решениях, ну или, может быть, в ком-то или чём-то ещё, а через секунду от его железных убеждений оставались лишь жалкие дымящиеся руины.       И не сказать, что от этого обязательно будет плохо, но больно — всегда. Не физически — нет! Но морально бритвенно-острые грани осколков разрушенных надежд, принципов и стремлений обязательно хорошенько располосуют беднягу изнутри, давая сполна прочувствовать, насколько же сильно тот заблуждался. Воздушные замки, казавшиеся монументальными и несокрушимыми, рассыплются мелким крошевом, неумолимо утекающим сквозь пальцы, а им на смену придёт стойкая уверенность в том, что жизнь безнадёжно закончена, да и вообще не имела никакого смысла.       Обычно, после такого люди ломаются.       Кто-то находит в себе силы, чтобы утереть сопли, подняться с колен, продемонстрировать руинам несбывшихся надежд жест: «Fuck you!» — и, насвистывая под нос незатейливый мотивчик, направиться дальше по извилистой дороге своей непредсказуемой жизни. А кто-то, наоборот, будет, разрушая себя, мучительно долго рыдать над рухнувшими принципами и загубленными ожиданиями, надеясь на то, что вот сейчас он ещё немного пострадает, а потом всё как-нибудь само наладится. Да только слёзы — не живая вода, а сопли — не суперклей.       Какой-то мудрый человек однажды сказал: «Если лошадь сдохла, слезь с неё». По моему скромному мнению, этой меткой фразе давно стоило бы присвоить официальный статус основополагающего жизненного девиза и повсеместно размещать его на огромных сияющих билбордах по всему миру.       О, дорогуша, должно быть, тебе непонятно, но вместе с тем и жутко интересно, зачем же я пришёл к тебе посреди ночи, завёл разговор на эту странную, совсем невесёлую тему, и почему столь самонадеянно считаю, что отлично в ней разбираюсь?       Всё просто.       Совсем недавно пришло и моё время сломаться...       О, не спеши меня жалеть! Сколько мы с тобой уже знакомы? Лет пятнадцать? И за всё это время ты ни единого раза даже на крохотную секундочку не испытывала ко мне ни капли жалости — так нечего и начинать.       Бесспорно, в моей недавней душевной агонии виновата именно ты. Ты и твоё внезапное возвращение после трёх лет отсутствия в моей жизни, ознаменовавшихся для меня блаженным спокойствием, ставшим настоящей роскошью с того самого момента, как судьба-шутница свела нас вместе.       Как сейчас помню тот день… Мне было двенадцать, я только-только отошёл от тяжёлого и мучительно безобразного, тянувшегося больше года развода родителей, а моя хрупкая, ещё не успевшая зачерстветь, светлая детская душа всеми силами взращивала в юном мне надежду на то, что теперь всё обязательно наладится, и мы с мамой счастливо заживём вдвоём. Хватит с нас богатеньких властных мужчин, которые будут решать за нас как нам жить и кем нам быть. Но вот в мою комнату после короткого стука, радостно улыбаясь, вошла мама и не менее радостно заявила, что у неё для меня имелся просто замечательный сюрприз: скоро должна будет состояться её свадьба с мистером Джонатаном Харпером, адвокатом, который помог ей обобрать моего отца как липку, а у меня появится замечательный отчим и не менее замечательная сводная младшая сестрёнка — его прелестная дочь от первого брака.       Сюрприз? Ещё какой! Приятный? Ты издеваешься. Тогда мне казалось, что сунуть руку в улей будет и то приятнее!       Ты не подумай: у меня не было обиды на твоего отца за то, как ловко он помог оставить ни с чем моего. Наверное, я даже был ему по-своему благодарен, ведь каждый из моих родителей в итоге получил то, чего всегда заслуживал. Зато у меня была уверенность, что он, воспользовавшись слабостью моей матери и её полным душевным опустошением, просто-напросто решил прибрать к рукам популярную в высшем свете талантливую художницу Шерил Батлер (или как она подписывала свои полотна — Шерл) и все заводы-пароходы, отныне шедшие с ней в комплекте. Не пропадать же добру? Тем более, что ко всем прочим приятным пунктам мама была ещё и поразительно красива: угольно-чёрная кожа, тонкие черты лица, поразительно контрастные голубые глаза, пухлые губы и шикарная грива тёмных вьющихся волос. Всё это делало её поистине неотразимой. Экзотическая красота и завораживающая грация Шерл всегда притягивали к себе жадные взгляды мужчин и вызывали завистливый зубовный скрежет у женщин. Слишком многие желали заполучить её как трофей или одну из её прекрасных картин в свою личную коллекцию. Как мой отец в своё время. Я был уверен, что и твой тоже не являлся исключением.       Но я быстро отбросил столь гадкие мысли в тот же вечер, стоило только познакомиться с ним поближе. Не как со строгим, сдержанным и невероятно успешным юристом, а как с простым смертным, желавшим стать частью моей семьи. Мистер Харпер — Джо, как он попросил себя называть — оказался хорошим человеком: внимательным, добрым, чутким и заботливым дома, жёстким и несгибаемым — на работе. В общем, полной противоположностью моему родному отцу. Мама, купаясь в тёплых лучах его мягкой и ненавязчивой заботы, расцветала на глазах и уже сама лучилась неподдельным счастьем. Именно это и стало решающим фактором в принятии того факта, что твой отец — мужик просто замечательный.       Но был у Джо, пусть и всего один, но невероятно огромный недостаток.       Ты.       Мелкая, вздорная, капризная. Избалованная гордячка с синдромом принцессы и неснимаемой воображаемой короной на голове. Ты была самой отвратительной десятилеткой, которую я когда-либо знал.       Помню, как ты со своим отцом впервые вошла в наш дом. Пока мистер Харпер отвешивал маме затейливые комплименты, ты внимательным, цепким взглядом осматривалась вокруг. На какую-то долю секунды у меня даже промелькнула шальная мысль о том, что стоявшая передо мной белокожая девчушка с буйными смоляными кудрями и бездонными глазами цвета тёмной южной ночи действительно сможет стать мне милой младшей сестрёнкой. Миниатюрное фарфоровое совершенство…       Тогда я даже не подозревал, что ты скорее Чаки — маленькое злобное чудовище, сеющее вокруг себя лишь хаос и разрушение.       Когда ты обратила ко мне свой тёмный взгляд, меня будто лезвием по лицу полоснуло — столько жгучей, ничем неприкрытой ненависти в нём полыхало. В тот самый момент я мог поклясться собственной жизнью, что никакой дружбы и уж тем более братско-сестринской любви между нами не выйдет. Это сейчас я знаю и отлично понимаю, что тогда ты отчаянно ревновала горячо любимого отца и погибшую несколько лет назад мать, которую уже тогда почти не помнила и боялась позабыть вовсе. Мы казались тебе гнусными захватчиками, вероломно покусившимися на самое дорогое.       А ещё тебя невероятно бесило, что твой любящий и всегда такой податливый папочка впервые в жизни не обращал ровным счётом никакого внимания на все твои капризы, показательные истерики и нелепые бойкоты. Но когда они зашли слишком далеко, Джо пришлось строго отчитать тебя и поставить перед фактом: их с моей матерью свадьба состоялась бы в любом случае, нравилось тебе это или нет. И только от твоего дальнейшего поведения зависело, где в тот момент оказалась бы ты: со всеми на празднике или в одиночестве в своей комнате.       Ты даже не представляешь, сколько радости мне доставила ваша подслушанная мной украдкой ссора. Как сильно я надеялся, что ты продолжишь глупо упрямиться и избавишь нас всех от сомнительного удовольствия лицезреть твою кислую мордашку в течение всего торжественного приёма. И как расстроился, когда мои надежды не оправдались.       Вскоре мы начали жить одной большой и «дружной» семьёй, но тебя это, мягко говоря, не устраивало. Своего отца ты слишком любила, нарываться на открытый конфликт с моей матерью благоразумно не рисковала, а потому решила весь следующий год сцеживать свой яд именно в мою кружку. Ты настолько увлеклась выдумыванием очередных каверз, а также порчей моих вещей и репутации, что совершенно пропустила момент, когда Джо, дабы нас сплотить, решил перевести тебя в ту же элитную частную школу, которую посещал и я. Естественно, он дошёл до этой мысли не сам…       Тщательно подготовленный мною капкан захлопнулся.       Как бы меня не коробил крайне неприятный и притом неопровержимый факт — родителей не выбирают, а наследственность штука коварная — но я всё равно оставался сыном своего ненавистного отца. Как и ему, мне были свойственны хитрость, расчётливость, изворотливость, непомерное самолюбие и полнейшее отсутствие жалости. Глядя на него, я достаточно быстро перенял и неплохо развил навыки манипулирования людьми и внушения им «правильных» мыслей, а потому ещё в юности без особых проблем добивался от окружающих того, чего хотел.       Уже тогда мне хватало ума не вступать с тобой в открытую конфронтацию дома или при взрослых. Я быстро научился притворяться скромным и благовоспитанным юношей, любящим и заботливым сыном и пасынком, прилежным студентом престижной школы и идеальным старостой своего курса. На моём фоне ты казалась всего лишь вздорной и капризной истеричкой, избалованной безграничной любовью своего отца и его огромными деньгами. И пока все блаженно обманывались на мой счёт, ты лучше кого бы то ни было знала, что моя идеальность — не более чем искусно сработанная маска, которую я снимал только тогда, когда поблизости не было неудобных свидетелей.       Помнишь, как отчаянно ты пыталась доказать нашим родителям, что я подлый двуличный обманщик, но каждый раз садилась в лужу из-за своей горячности? Прекрасное было время!       В школе всё шло по моему плану: я нещадно мстил тебе за бесконечные выходки и поганый характер, а ты продолжала самоотверженно переть на танк в гордом одиночестве, вооружённая лишь чайной ложечкой. Хотя, постой! Какая ещё самоотверженность? Дело совершенно точно было не в том, что ты задалась целью самостоятельно вывести меня «на чистую воду» и «всех спасти», а в том, что твоя отвратительная натура привыкла отравлять всё живое в радиусе твоей досягаемости. Наглость, упрямство, тонна самолюбия, острый язык, буйный вспыльчивый нрав и полнейшее отсутствие чувства меры — напрочь отпугивали от тебя людей, а потому завести друзей ты попросту не смогла. Не помогали даже деньги и статус нашей семьи. Окружающие предпочитали греться в лучах моего успеха и популярности, а не играть со спичками возле твоей пороховой бочки. Потому ты и придумала себе великую цель, чтобы слишком остро не ощущать свою никчёмность.       Смотришь так, будто хочешь мне голову откусить… Но какой в этом смысл? Мы оба прекрасно знаем, какими мы были и что вытворяли. Этого не стереть и не изменить, но жизнь продолжается. Так стоит ли теперь столь остро реагировать и жить прошлым?       Чем старше мы становились, тем больше студентов и профессоров считали меня звездой нашей школы. Особенно после того, как я возглавил кружок дебатов, и наша команда под моим чутким руководством начала раз за разом приносить золотые кубки победителей, неустанно радуя преподавателей, родителей и попечительский комитет. А ты, чем дальше, тем сильнее закрепляла за собой звание паршивой овцы в нашей образцовой семье. Глупо скрывать: я наслаждался, наблюдая за тем, как ты всё ниже опускалась в глазах приличного общества. Признай: ещё немного — и ты бы начала скрести дно.       Но примерно за полгода до моего выпуска случилось кое-что, круто изменившее твою жизнь — в нашу школу перевёлся Финн О’Доэрти, новенький с твоего курса. Рыжее ирландское недоразумение, мгновенно почуявшее в тебе родственную злобную душонку, не иначе. Помню, как меня поразила скорость, с которой вы спелись.       О’Доэрти уже тогда был не в меру смазлив и без малейшего зазрения совести пользовался своей внешностью кукольного Кэна. Его хитрость, расчётливость, изворотливость и амбициозность, как и прочие не менее «приятные» личные качества, совершенно не уступали моим, за тем только исключением, что не были припорошены даже тончайшим налётом принципов и морали. Тебе ли об этом не знать?       Рыжий выскочка посмел чувствовать себя королём положения, даже находясь на заведомо чужой территории. На моей территории.       Как же меня бесила лёгкость, с которой у него получалось оправдывать тебя и обелять твою смешанную с грязью репутацию в глазах окружающих. Из злобной психованной сучки ты быстро превратилась в беззащитную жертву и исстрадавшуюся мученицу. Оказалось, что новенький обладал неплохо работавшими мозгами и немалым талантом манипулятора. Я был слишком занят подготовкой к выпускным экзаменам и не успел оглянуться, как чуть не потерял корону негласного короля школы. Уж вы двое хорошенько для этого потрудились.       Тебе смешно? Мне тоже. Но это — сейчас, а тогда мне страстно хотелось стереть вас обоих в порошок. Особенно сволочь О’Доэрти.       В то время я никак не мог понять, почему он так упорно крутился вокруг тебя, старательно оттирая грязь с твоего «доброго» имени. Меня не покидала стойкая уверенность, что ему от тебя что-то было нужно. И для этого ты снова должна была стать образцовой светской куколкой с благими помыслами и кристально чистой репутацией. В искренность его дружеских чувств я не верил ни на секунду. И, как ты помнишь, оказался прав…       Мне не давало покоя то, что рыжий хитрец почти всё время находился рядом с тобой: учёба, выходные, каникулы, праздники — казалось, он пожизненно прописался в нашем доме! А ещё меня безумно уязвлял тот факт, что, подолгу находясь в его компании, ты как будто становилась глупее. Думаю, уже нет никакого смысла скрывать: бесспорно, я всегда считал тебя зудящей занозой в своей лживой заднице, но дурой — никогда. Невозможно было не оценить творческий подход и смекалку, с которыми ты придумывала для меня различные пакости. Особенно, лет с четырнадцати. Но рядом с О’Доэрти радужные пони великой дружбы напрочь отшибали тебе все мозги своими волшебными копытцами.       Я задействовал все свои имевшиеся на тот момент связи, чтобы разрушить вашу так называемую дружбу и развести вас в разные стороны. Но Финн вцепился в тебя, как клещ, и бескровно оторвать его уже не получалось.       Ты недовольна? Представь себе — я тоже. До сих пор жалею, что тогда все мои планы по избавлению нашей семьи от рыжего паразита с треском провалились. Помнишь, что было дальше? О, ну конечно, ты помнишь!       Я поступил в престижную высшую школу бизнеса в Гарварде, готовясь в будущем взять на себя управление отсуженной у родного отца компанией и освободить от этого бремени маму и Джо, разрывавшихся между управлением крупной юридической фирмой, преуспевающей художественной галереей и, как они говорили, моим наследием. Распробовав сладкий привкус свободы и новых возможностей, следующие два года я предпочитал жить на территории кампуса, приезжая домой только в конце учебного года и по большим праздникам. С тобой мы виделись всего несколько раз в году: на Рождество, в дни рождения родителей и неделю на летних каникулах. И, к счастью, успевали благополучно разъехаться в разные стороны раньше, чем разнесли бы к чертям родительский дом.       Это было прекрасное время. Не знаю, как ты, а я радовался ему, как ребёнок. Мне наконец-то больше не нужно было тщательно следить за тем, чтобы не стать главной мишенью очередной твоей гадкой проделки или злой шутки, как не нужно было тратить своё время и силы на продумывание ответных подлостей. Я наслаждался интересной учёбой, заводил новых друзей, крутил лёгкие романы и с преогромнейшим удовольствием забывал о твоём существовании, пока о нём не напоминали родители. Как правило, это случалось перед моими визитами домой и являлось просьбами не ругаться хотя бы несколько дней. Уверен, ты получала такие же.       Но после второго курса всё изменилось.       Меня ждала трёхмесячная практика в одной из наших компаний, а потому мне было удобнее жить дома и по утрам экономить прорву времени на дорогу. Конечно, твоё присутствие могло бы здорово подпортить мне жизнь, но от родителей я знал о твоих немалых успехах во время окончания учебы в школе, а потому был уверен: совсем скоро ты и сама с удовольствием поторопишься убраться из отчего дома куда подальше. Как и в том, что обязательно возьмёшь свободный год и отправишься колесить по миру в своё удовольствие. Мне казалось, это было тем, чего тебе действительно хотелось.       Что, моя дорогая?.. Не казалось? Но ты всё равно сделала другой выбор.       Пронырливому О’Доэрти удалось настолько хорошо промыть тебе мозги, что ты стала соглашаться с абсолютно любой чушью, которая с завидным постоянством вылетала из его гнусного и коварного рта. Вот и в тот раз ты, как покорная овечка, безропотно отправилась с ним под ручку в лучший юридический университет Лиги плюща. В мой университет — Гарвард.       Когда я об этом узнал, то был абсолютно уверен, что меня бездарно разыгрывают. Во-первых, ты и чопорная юриспруденция в моём представлении могли встретиться только в одном единственном случае: если бы твои злые розыгрыши и отвязные вечеринки совершенно вышли из-под контроля, и кто-то всерьёз пострадал — хорошая защита в суде тебе бы несомненно пригодилась. Во-вторых, нужно было быть слепым, чтобы не видеть того, что твою бунтарскую душу больше всего привлекало искусство и мода. Я был почти на сто процентов уверен, что ты станешь скандальным, но очень популярным дизайнером или модельером. Помню, как во время традиционных семейных походов по магазинам тебя волновали не столько брендовые тряпки как таковые, сколько сами ткани, крой и что-то там ещё в том же духе, о чём ты, забывшись, бормотала себе под нос, чуть ли не пробуя на зуб очередное безумно модное платье. Ну и в-третьих, ты никак не могла забыть, что в том же университете учился и я. А мы с тобой оба понимали, что повторения истории со школой тебе бы совершенно не хотелось. Так отчего же ты выбрала мою альма-матер взамен горячо любимого тобою Йеля с его великолепнейшими факультетами искусств, которыми ты грезила ещё лет с пятнадцати?       Я смог понять, откуда росли ноги этой абсолютно дурацкой затеи только тогда, когда у вас с О’Доэрти хватило наглости явиться к Джо и попросить его замолвить за вас словечко перед влиятельными людьми из приёмной комиссии. Боже, какой же это был позор!       Несмотря не все свои выходки и периодически творимые подростковые глупости, ты никогда по-настоящему не падала в моих глазах. Ровно до того момента. Но вместо того, чтобы возрадоваться твоему падению и пробиванию головой дна, я жутко бесился от твоей глупости и ведомости. В то время мне было ещё непонятно, почему же я не горел вполне естественными в нашей с тобой ситуации торжеством и желанием бесконечно высмеивать твой грандиозный провал, но зато безумно хотел с особой жестокостью удавить рыжую сволочь О’Доэрти. А тебя — перекинуть через колено и хорошенько отшлёпать, чтобы ещё месяц не могла нормально сидеть и, каждый раз испытывая дискомфорт, хорошенько задумывалась над тем, как делать никогда не надо. Это желание было настолько велико, что мне с огромным трудом удавалось удерживать свою привычную и уже почти сросшуюся со мной маску отстранённости и холодного презрения. Или как ты её всегда называла — маску Мистера Идеальность.       И пусть своей недостойной выходкой ты разбила сердце мистеру Харперу, но ради тебя он переступил через свою гордость и принципы и выполнил вашу отвратительную просьбу. Я не раз и не два предпринимал попытки достучаться до мамы и Джо, надеясь их образумить и отрыть им глаза на истинную природу вашей с рыжим «дружбы». И на то, что нудная юриспруденция тебе, как носорогу — крылья. Но они так сильно радовались тому, что ты наконец-то угомонилась и стала серьёзной, что и слышать ничего не желали. Им слишком нравилось верить в сказку о том, как «милый мальчик Финн» очень положительно на тебя повлиял, и как именно благодаря ему ты вспомнила, что жизнь состоит не только из развлечений, и взялась за голову. Они давно питали надежду на то, что ты выучишься на юриста, присоединишься к фирме своего отца, а потом и сменишь его на посту управляющего партнёра.       Но, как однажды сказал кто-то мудрый: «Схватиться за голову — ещё не значит взяться за ум». Тем более, что твоё поведение в то время больше всего напоминало именно этот панический жест. А от чего ты вдруг перебесилась, я догадывался получше многих: всё дело в том, что меня подолгу не было рядом, а потому тебе попросту не с кем и незачем было воевать.       Не стоит морщить свой прелестный носик, дорогая. Как и обижаться на правду. И разве я снова не оказался прав?       О’Доэрти получил то, чего так страстно хотел — пропуск в Гарвард и поддержку мистера Харпера, а потому на какое-то время оставил тебя в покое. Я ожидал, что без его ежедневного жужжания над ухом ты сразу придёшь в себя, осознаешь, что натворила, и поспешишь всё отыграть назад, пока не стало слишком поздно. И снова меня постигло разочарование! Всё, что ты сделала — это трусливо закрылась в своей комнате и старалась лишний раз оттуда не высовываться.       Говоришь, тебе о многом нужно было подумать? Тогда почему же так этого и не сделала? Да потому, что ты самым постыдным образом пряталась! От меня, недоумевавшего и жутко злого. От родителей, таких радостных и полных пустых надежд. От фальшивого друга, бросившего тебя наедине с ненавистным сводным засранцем, так и не ставшим тебе настоящим братом. И, самое главное, от самой себя и ответственности за свои глупые решения и поступки. Взрослая жизнь началась совершенно не так, как ты себе представляла, не так ли?       Пока я проходил практику, попутно пытаясь образумить Джо, а ты «очень по-взрослому» прятала голову в песок, время летело, подобно стреле, выпущенной в цель уверенной рукой — стремительно и беспощадно. Никто из нас не успел опомниться, как наступил новый учебный год. Не сговариваясь, мы с тобой решили делать вид, будто и вовсе друг друга не знали, благо, разные фамилии и слишком редкие совместные появления в СМИ только играли нам на руку. А ничего не знавшие о нас студенты никак не могли связать между собой тонкокостную и белокожую фарфоровую куклу с юридического факультета — и темнокожего здоровяка, игравшего в баскетбол за «Гарвард Кримсон», с экономического. Сам не знал почему, но давить на тебя, как раньше, мне уже не хотелось. Это сейчас я с полной уверенностью могу заявить, что то было простое человеческое сочувствие, до того момента абсолютно чуждое нам обоим. Но тогда я внушал себе, что дело было совершенно в другом: просто-напросто никто не мог испортить тебе жизнь сильнее, чем ты это делала сама.       В моменты случайных встреч на территории кампуса невозможно было не заметить, как тебя тяготила унылая зубрёжка, выбранный по собственной дурости ненавистный до кислого привкуса на языке факультет, сам нелюбимый университет и особенно твой светившийся от счастья «лучший» дружок. Чем более уныло и серо выглядела ты, тем более довольным — О’Доэрти. Вот уж кто никак не мог нарадоваться шансу, выгрызенному из глотки твоего самоуважения! Он так старался влиться в элиту старшекурсников, идя по головам более простодушных и менее удачливых студентов, что это становилось уже несмешно. Когда его изощрённые махинации успешно срабатывали, поднимая рыжего ещё на пару ступенек по социальной лестнице студенческого сообщества, я не мог мелочно не радоваться тому, что ушлый интриган не догадался направить свои стопы в так любимый тобой Йель, а потому дорога в «Череп и кости» была ему заказана.       Не стану скрывать, упорство и целеустремлённость О’Доэрти от всей души меня восхищали, но методы, которыми он пользовался, заставляли брезгливо поджимать губы, а порой и откровенно беситься, всеми силами стараясь сбить траекторию полёта зарвавшейся звёздочки. Так, например, для меня стало настоящей красной тряпкой то, что он при каждом удобном случае тряс именем Джо, как победным знаменем. Мне очень хотелось раз и навсегда прищемить его рыжий хвост, но разгребать за тобой дерьмо я не собирался принципиально. Ты была уже большой девочкой, и раз сама заварила кашу — тебе было и расхлёбывать. А я в няньки не нанимался.       Но время шло, а ничего особенно не менялось. Спустя два года Финн спал и видел себя в кресле мистера Харпера. Ты продолжала мучиться и оправдывать своё трусливое бездействие тем, что на этот раз просто не могла всё бросить и тем окончательно разочаровать мистера Харпера. И ни в какую не желала прислушиваться к моим словам, явно приняв свой идиотский выбор. А я потерял к тебе всякое уважение и, наплевав на твою безграничную жалость к себе, послал ко всем чертям. У меня перед носом маячили экзамены в магистратуре и двухгодичная партнёрская стажировка в крупнейшей финансовой фирме Бостона, а потому отвлекаться на твой страдальческий вид я больше не собирался. Единственное, что продолжало меня волновать — это доброе имя твоего отца, примазаться к которому не оставлял попыток Финн.       Я твёрдо для себя решил, что не позволю хитрому ирландскому лису подобраться к Джо слишком близко, и, используя свои заметно расширившиеся связи, начал по крупице собирать на О’Доэрти компромат. Но стоило только посильнее тряхнуть шкаф с его грязным бельишком, как оттуда посыпался целый ворох скелетов и косточек помельче. Благопристойный с виду молодой человек оказался обладателем множества мелких и не очень грешков: от подкупа и запугивания, до крупных подстав и шантажа. Конечно он старался всё делать тихо и аккуратно, но не оставлять совсем уж никаких следов к счастью пока ещё не научился.       Если раньше я гадал, с кем же ты воевала после того, как я закончил школу, то, найдя ответ на этот вопрос, не знал, чего мне хотелось больше: растерзать Финна на множество маленьких рыжих лепрекончиков или аплодировать ему стоя. Хитрый О’Доэрти приноровился убирать со своего пути неугодных твоими изящными, но совершенно безжалостными ручками: ловко подставлял бедняг, выставляя перед тобой идейными продолжателями моей вендетты, а затем с удовольствием наблюдал, как ты рушила чужие планы на светлое будущее. Пущенный и подхваченный ветром сплетен шепоток, парочка «случайных» встреч, вовремя сделанное под нужным углом фото или провокационный разговор, записанный на скрытый диктофон — и вот уже несчастные были готовы на всё, чтобы родители, профессора, вторые половинки или, не дай бог, пресса, ничего не узнали.       Мне интересно, как скоро ты догадалась, что тебя бессовестно водили за нос? Ближе к выпуску? Потому что я не помню, чтобы ты занималась чем-то подобным в Гарварде… Финну пришлось решать свои проблемы самостоятельно, и вот тут-то он и начал совершать один промах за другим. В глаза они не бросались, но только до тех пор, пока их не искали целенаправленно. За прошедшие годы О’Доэрти многому у нас научился и в будущем мог бы стать крайне неприятным противником, столкнись вдруг наши сферы интересов. Но в то время был у него один большой минус — отсутствие терпения. Твой дружок был слишком тороплив, хотел быстрого результата, а потому частенько спешил: как в рассуждениях, так и в действиях.       Я отлично понимал, что, как только покину стены родного Гарварда, времени на О’Доэрти у меня просто-напросто не останется, поэтому собирался покончить с ним раз и навсегда ещё до начала стажировки, от результата которой зависело моё будущее. В кои-то веки, мне не хотелось раздувать громкий скандал, но только потому что он бы задел не столько тебя, сколько именно Джо, беспокоить которого в мои планы совершенно не входило.       Через третьи руки я назначил Финну деловую встречу в кафе, популярном у студентов нашего университета, чтобы хитрый лис не мог открыто показать свои зубы, даже если бы очень захотел, а когда тот пришёл, молча положил перед ним папку с собранным на него компроматом. Копию, разумеется. С каждой прошедшей минутой и прочтённой им строчкой скрежет его зубов слышался всё отчётливее. Не став ходить вокруг да около, я потребовал оборвать все связи с нашей семьёй. Он должен был не только делать вид, что никогда даже не слышал о мистере Харпере, но также прекратить всякое общение с тобой. Мне не было никакого дела до вашей извращённой недо-дружбы, но, как показала практика, через тебя рыжий засранец мог с лёгкостью дотянуться до твоего отца. Допускать подобное я больше не собирался.       Устраивать сцену в кафе Финн благоразумно не стал. Оценив расстановку фигур на шахматной доске, он вынужден был отступить, оставив за собой всего лишь невинную на первый взгляд просьбу: ему нужно было несколько дней, чтобы наиболее безболезненно свернуть все свои проекты, основанные на связях с нашей семьёй. Признаться, меня это даже не насторожило, хотя должно было. Знай я его так же хорошо, как и ты, ни за что бы просто так не отпустил.       Через четыре дня после нашего с ним разговора в маминой художественной галерее должен был состояться грандиозный приём по поводу начала нового выставочного сезона. На него были приглашены не только великие таланты от искусства, но и многие сливки общества: именитые певцы и актёры, коллекционеры, спонсоры и меценаты, а также журналисты самых популярных изданий. В тот раз наша семья должна была присутствовать на мероприятии в полном составе, так как Джо собирался заключить крупнейшую сделку года и попросил нас произвести на его драгоценного инвестора самое благоприятное впечатление.       Ну и чего ты так скривилась, куколка? Думаешь, тебе одной не хотелось туда идти и прилежно улыбаться раздражающим толстосумам?       Прошедшие дни О’Доэрти исправно к тебе не подходил, и я расслабился, уверившись, что моё маленькое внушение сработало, как надо. Каково же было моё изумление и, мягко говоря, негодование, когда вы с ним чинно вплыли в зал под ручку! Мне хотелось кинуться вам навстречу, схватить рыжего поганца за шкирку, как шелудивого пса, и вышвырнуть его так далеко, чтобы он никогда не смог найти дорогу назад. А встретившись с твоим торжествующим взглядом, захотелось отправить следом и тебя. Глупая, злобная засранка! В своём желании сделать мне очередную гадость, ты снова подставила под удар Джо, а вместе с ним — и мою маму.       Так что же ты теперь виновато отводишь взгляд? Сделанного не вернуть, да, наверное, это и к лучшему. В конце концов, благодаря своему идиотскому поступку ты наконец-то смогла исправить то, что натворила раньше. Неужели забыла?       Приём был в самом разгаре: художники и скульпторы метались по галерее в поисках покупателей и новых покровителей, богатеи вели неспешные беседы, сверкая ворохом баснословно дорогих украшений, а любопытные репортёры сновали в поисках сенсаций, стараясь засунуть свои длинные носы в каждую щель. Раздавшийся пронзительно громкий звон десертной ложечки о ножку бокала стал неожиданностью для всех. Под удивлённые взгляды и тихие перешёптывания О’Доэрти вышел в центр зала и расцвёл в приторно-сладкой улыбке. Убедившись, что безраздельно привлёк всеобщее внимание, хитрый лис завёл пафосную, высокопарную речь о том, что безусловно всегда являлось одной из самых главных ценностей в жизни — о семье, о крепости семейных уз и о важности семейных ценностей.       Помнишь, как самоуверенно, продолжая самозабвенно трепаться, он взял тебя за руку и через толпу гостей повёл прямиком к удивлённо застывшему Джо? Я помню. А ещё помню мерзкую ухмылку, на миг промелькнувшую на его лице, когда он нагло встретился со мной взглядом. Ты бы видела, сколько торжества и самодовольства в тот момент было в его в глазах. Весь его вид так и кричал:       «Выкуси!»       А вот ты совершенно точно понимала в происходящем не больше нашего. Уверен, это маленькое выступление в вашу сделку не входило. Одно дело — пользуясь случаем, отвесить дежурный пинок по моей изворотливой заднице, и совсем другое — втягивать в наши личные разборки маму, Джо и чёртову свору изголодавшейся по сплетням прессы. Судя по тому, как ты пыталась задержать Финна, дёргая его за руку и что-то быстро шепча ему на ухо, устроенное им представление тебе и самой явно было не по душе.       Я до последнего надеялся, что паршивец ограничится пылкой речью, чтобы напоследок запомниться как можно большему количеству влиятельных людей, а затем благополучно свернёт свою лебединую песню. Но не тут-то было! Ирландский лис решил пойти ва-банк и поставить всё на зеро. Как показали дальнейшие события, к такому оказалась не готова даже ты.       Наверное, никогда не забуду, как, подведя тебя к Джо, он нагло заявил, что вас уже много лет связывала большая и чистая любовь, и вы уже давно хотели обручиться, но ты настаивала на получении одобрения отца и громкой официальной помолвке. Уверен, наши с тобой челюсти грохнули о начищенный паркет одновременно. Решив выдать твой шок за молчаливое согласие, О’Доэрти картинно бухнулся на одно колено, достал из кармана пиджака кричаще-алую бархатную коробочку, вынул из неё массивное и совершенно безвкусное кольцо, которое бы одним своим видом безнадёжно изуродовало твою изящную кисть, и попытался быстро нацепить его на твой палец.       Именно в тот момент я попрощался со своей любимой и давно уже ставшей моей неотъемлемой частью маской безразличия. Не помня себя от ярости, я молниеносно и достаточно грубо перехватил твою руку, отдёргивая её назад и не позволяя рыжему клоуну к ней прикоснуться. В ту же секунду в галерее поднялся невообразимый шум, через который то и дело пробивались особенно громкие удивлённые, возмущённые и даже весёлые голоса, и со всех сторон с бешеной скоростью замелькали слепяще-яркие вспышки фотокамер.       Пока Финн пытался убедить мистера Харпера в моей мерзкой натуре злобного разлучника, ранее уже пытавшегося от него избавиться путём угроз и запугивания, я молился только о том, чтобы ты хотя бы в этот раз не проявила малодушие и не согласилась на его абсурдное предложение. Боже, да вы же друг другу даже не нравились!       Не удивляйся, это было первое, что я проверил, когда вы двое спелись. Да и потом старался не оставлять ваши отношения без контроля. Мало ли что…       И как же по-детски я был счастлив, когда ты с силой сжала мою ладонь и уверенно встала плечом к плечу со мной, прожигая уже явно бывшего друга взглядом, полным всепоглощающего гнева, расплавленного до состояния раскалённой лавы — зрелище сколь завораживающее, столь и пугающее. Я чувствовал себя маленьким мальчишкой, в Рождество заставшим под ёлкой настоящего Санту! На моих глазах происходило настоящее чудо: из-под явно чужой, не по плечу, серой и невзрачной, будто бы припорошенной столетней чердачной пылью шкурки измученной моли на свет со всей возможной яростью вырывалась прекрасная и смертоносная злющая оса, готовая жалить своих врагов без промаха.       Господи, ну чем ты снова недовольна?! Не хочешь быть осой?.. А кем хочешь? Неужели бабочкой? Что, правда?.. О, в таком случае, только если ядовитым золотистым шелкопрядом. Ну не пыхти, не пыхти…       Меня тогда поразило, что в своём эмоциональном состоянии, вызвавшем у всех присутствовавших стойкие ассоциации с разорвавшейся ядерной бомбой, ты и не думала кричать, топать ногами и трясти кулачками. Нет, твой голос был до холодных мурашек тих и бесконечно зол. Каждым своим заявлением ты безжалостно выбивала последние клочки почвы из-под ног растерявшегося от твоей реакции О’Доэрти. Каждое слово, как звонкая пощёчина, хлестало его наотмашь, заставляя отводить глаза, пятиться назад и неразборчиво бормотать под нос бесполезные слова оправдания. Он что-то еле слышно мямлил в свою защиту, но весь его жалкий лепет сносило беспощадным цунами из сорвавшихся с цепи эмоций и чувств, скопившихся под душевным замком за последние годы.       Так Финн О’Доэрти из перспективного будущего юриста на глазах у толпы ну очень влиятельных людей превратился в мелкого и подлого, паразитировавшего на своих покровителях карьериста. Или правильнее было бы сказать не «превратился», а «показал своё истинное лицо».       А ты…       Ты была так прекрасна в своём неистовом желании растоптать предательскую рыжую пиявку, что вызывала неподдельное восхищение, и это просто не могло оставить меня равнодушным. Как невозможно было и дальше изображать подчёркнутое отвращение к твоей надоедливой персоне. В какой-то момент мне даже почудился тихий треск и шорох, с которым раскололась и осыпалась к твоим ногам ещё одна моя маска.       Но, как ты помнишь, в тот вечер досталось не только подлому лису… Гостям: за то, что были подобны жестокой и беспринципной толпе, жаждущей семейных драм и кровавых зрелищ. Родителям: за то, что поставили свои надежды и мечты выше твоих желаний и интересов, эгоистично и безответственно закрыв глаза на явно нетипичное поведение и постоянно подавленное состояние дочери и падчерицы. Ну и конечно же мне: за то, что всегда всё видел, всё знал и всё прекрасно понимал, но так ничего и не сделал, чтобы помочь тебе выбраться из холодной толщи схлопнувшегося над головой тёмного омута, затягивавшего тебя всё глубже с каждым днём. Скандал вышел невероятный, пресса аж визжала от восторга и до последнего не теряла надежды получить эксклюзивные подробности наших «семейных» разборок.       Я понимаю: всё, что ты тогда наговорила, было закономерным результатом нервного срыва и ответного желания сделать всем вокруг так же больно, как чувствовалось тебе самой. Но, к твоему превеликому разочарованию, мне было совершенно плевать на твои злые слова — я наконец-то почувствовал себя дома. Знаешь, это непередаваемое чувство уюта и покоя родной гавани? Я говорю именно о нём. Прекрасно осознаю, что это звучит совершенно точно нездорово, но мне в очередной раз абсолютно плевать.       Я был слишком рад тому, что и ты наконец-то сбросила свою опостылевшую маску прилежной пай-девочки. Распрощавшись с некоторыми из своих, я отчётливо осознал, что в последние годы мне до кислящего на кончике языка уныния не хватало твоего огня, твоей яркости, твоих безумных выходок, потрясающих тематических вечеринок и того напора, с которым ты уверенно шла к поставленным перед собой целям. Оказалось, что я страшно скучал по твоим забавным проделкам, изощрённым подколкам и по нашему державшему в постоянном тонусе противостоянию.       И вот, когда я, предвкушая скорое возвращение весёлых денёчков, радостно витал в облаках, окрылённый мыслями о вновь обретённых радостях жизни, ты…       Пропала.       Совершенно не метафорично и столь же бессовестно. Оставив после себя лишь «выжженную землю» и короткую записку:       «Я так больше не могу. Мне нужно уехать. Не ищите меня».