Карикатуры

***

      Миша уже, кажется, в сотый раз перелистывает страницы клетчатой тетради Андрея и рассматривает каждый рисунок. Пальцы немного подрагивают от странной бури чувств, мерзких и склизких. На грудь, будто давит что-то непонятное, оно не даёт сделать нормально даже одного вдоха. В горле стоит огромным комом странная тошнота, она мешает проглотить слюну. Горшенёв злится, он не понимает причину таких странных эмоций, обычно они появляются после огромной неудачи или банальнейшего проигрыша не того, какой обычно происходит при игре в карты, а при чём-то в сто тысяч раз масштабнее. А ещё колется то самое мерзкое ощущение утраты чего-то близкого и дорогого сердцу, будто кусок от души наглым образом оторвали, а после забрали себе без гарантии возврата. Последнее особенно непонятно, ничего же не поменялось, никто даже не собирается уходить, и все концерты проходят прекрасно.       Всё по-прежнему.       Гаврила поднимает взгляд с рисунков на соседнее сиденье, где сидят двое музыкантов: Ренегат и Андрей, оба жутко уставшие и спящие крепким сном. Ничего необычного. Да, Князев фактически лежит в объятиях Лося, но так всегда происходит, буквально каждый день эти двое касаются друг друга. Саша, вообще, ко всем липнет из-за своей тактильности, а ещё он болтает постоянно и глупо шутит. К этому привыкла вся группа, никто не смог избежать лосиных объятий и шуток, он никого не обделяет вниманием. Поэт же, кажется, в последнее время просто купается в нём, словно в воде. Он позволяет задерживать рукопожатие, не выбирается из объятий, предпочитая оставаться в них, будто это естественно, не язвит на какие-то странные прозвища, лишь улыбается с некой лаской и заботой. Уголки губ Князя поднимаются каждый раз, когда Леонтьев шутит, никто, кроме этих двоих не смеётся. И Миша с ужасом осознаёт, что банально не понимает юмора лучшего друга, всё стало личным, как маленький мирок для пары, куда третьему банально нет места.       Горшенёв закрывает тетрадь и поворачивается к окну, за которым виднеются проезжающие мимо машины, они быстрые, точно убьют, если прыгнуть под них. А сейчас именно это и хочется сделать просто, чтобы не чувствовать мерзкой пустоты внутри себя. Её не должно быть, Князь же совсем рядом, буквально на соседнем сиденье сладко спит и изредка бормочет нечто неразборчивое. Его разговоры стали таковыми, их понимает только Ренегат, гитаристу стали доступны буквально все стихи Андрея. «Это текста понравились Саше, мы вчера вместе выбирали лучшее. Тебе тоже должно зайти. Саша ещё и крутую мелодию придумал, я сейчас её наиграю. Думаю, она идеально подойдёт под один из стихов» — звенит в голове голос Князя, интонация даже в тот день показалась странной, а сейчас она кажется пыткой. Поэт ни о ком так ласково не говорит, даже о родителях или девушках. Только Саша удосуживается такой чести, а ещё почти постоянно взгляда голубых глаз на себя, даже во время концерта. А Ренегат просто старается во время каждого выступления крутиться рядом с поэтом максимально долго и часто. Яков как-то пошутил, что те похожи на парочку в медовом месяце, которой не хватает времени насладиться друг другом. Все тогда посмеялись, Миша же едва сдержался, чтобы не психануть и не уйти прочь из автобуса, прямо как Поручик.       Видеть широченную улыбку Леонтьева тошно, мерзко, хочется ударить того по лицу со всего маху, дабы она сошла, и уголки губ прекратили подыматься вверх. А ещё чтобы Лось, наконец, наткнулся и больше никогда не называл Андрея хоть как-то, кроме как по имени или кличке, нет, не по той, что появилась у этих двоих. От этого «Яблочко наливное» трясёт из-за отвращения и тупейшей зависти: Андрей не то, что позволяет себя так называть, не посылая в пешее путешествие на три весёлые буквы, он просто смотрит щенячьим взглядом, счастливым и преданным. И Миша просто мечтает, чтобы поэт глядел на него так же. Но Горшенёв тупо опоздал и не успел. А Саша слишком быстро сблизился с Князевым. Неудивительно, если быть совсем честным даже с собой, Ренегат торопится жить и старается брать от неё по максимуму. Он редко мешкается и не ломается перед важными решениями, предпочитая действовать.       Гаврила не трус, наоборот, чуть ли не самый бесстрашный в группе, но только вот с Князем испугался и не делал толком ничего, чтобы переступить ту тонкую грань дружбы и чем-то большим. Услышать отказ было слишком страшно и опасно, как никак с этим человеком ты бок о бок с училища. Да и исчезнуть Князь никуда не мог. Его любовь к группе велика, да и дружбой с вокалистом он безумно дорожил. Чуть ли не в голове Андрей у Миши копошится, понимает с полуслова, когда другие не могут это сделать. Но несмотря на всё это не Мишины портреты поэт рисует, не ими заполнена тетрадь от корки до корки. Да, там был Гаврила, но только карикатуры, смешные такие, несуразные, созданные буквально за пару минут на коленке. Вообще, каждый в группе свободно может похвастаться таким, но только не Леонтьев. У него только максимально реалистичные портреты, их явно рисовали не в автобусе, абы как, точно специально за стол садились и долго вырисовывали каждую линию, возможно, Лось даже специально позировал.       Миша в сотый раз листает тетрадь в поисках хотя бы одного своего портрета, но ничего не находит. Вокалист кладёт вещь рядом с собой и просто смотрит в одну точку. Он знает, что Андрей рисует реалистично только тех людей, к которым, как минимум, испытывает симпатию. Ещё подростком поэт изображал на бумаге девушек-однокурсниц, тогда это было смешно, а сейчас отвратительно.       Гаврила переводит взгляд на Ренегата Князя и сжимает кулаки до побеления костяшек, чувство собственного проигрыша, смешанного с беспомощностью душит. Аранжировщик осторожно запихивает тетрадь обратно в рюкзак лучшего друга и садится на своё место, где просто обнимает себя за плечи и закрывает глаза.

***