Это чувство не зависит от того, с тобой я пару часов или пару десятилетий

Они вернулись в общую каюту поздним вечером, но никто из пассажиров, казалось, еще не спал. Микасу больше не пугали громкие голоса и чужие руки, не обращали в бегство настойчивые просьбы и незаслуженные упреки, хмурые слова. Одеяло все-таки не было украдено. Оно принадлежало Эрену, но у того была теплая куртка, а у Микасы — только шарф, и по праву одеяло досталось ей. На одну, эту последнюю и первую, длинную ночь. Распорядилась подарком мудро: одеяло укрыло обоих, словно черное небо, что раскинулось над угрюмым, шумным кораблем, когда село завистливое солнце. Микаса больше не хотела поскорее вернуться домой, где бы он ни был. Вообще не хотела засыпать. Однако ночь неизбывна, и со временем она уснула.

* * *

Микаса резко открывает глаза. Было раннее пасмурное утро. Корабль с беженцами из Хизуру скоро обещал прибыть на остров Парадиз. Пассажиры торопливо собирались: завтракали, прятали мелкий мусор, укладывали немногие вещи, сворачивали пледы и покрывала. Микасе собирать было нечего. Из вещей с собой у нее имелись только простой рюкзак с запасной одеждой, немного денег, письма да старый шерстяной шарф. В море она всегда зябла больше обычного. Она села, выпрямилась, сбросила с колен обычное стеганое одеяло. Чужое, не ее. Эрен ушел. Микаса тому не удивилась: вчера, после того как покинули столовую, она узнала, помимо прочего, что он пробрался на борт тайком, без билета. Наверное, покинул каюту, пока все еще спали, и спрятался где-нибудь на корабле, чтобы не наткнуться на проверяющих. Наверное. Она, впрочем, понимала: на корабле Эрена ей не найти, как ни старайся. Микаса просмотрела содержимое рюкзака, убедилась, что все на месте, не было потеряно или украдено. Проверила, на ней ли старый, любимый шарф: оставить его здесь, на полу, во второй раз не хотела. Аккуратно свернула одеяло и стала ждать. Завершалось ее путешествие или должно было начаться новое? Казалось, время, проведенное посреди океана, мало что изменило. Разница между этим утром и вчерашним заключалась в одном: теперь Микаса помнила. Помнила всё. Память — ее память — больше не казалась цельной и безупречной. Не стелилась бурно, словно холодная река. Не болела, как израненная кожа, на которой должны потом остаться вечные шрамы. А если и болела, то, может быть, немного. Может, очень сильно. Пусть ее. Пусть. В конце концов, они оба в чем-то, каждый по-своему, ошибались, но всегда умели прощать друг друга.