Молчание насекомых

Россия, 2021 год

Квартиры, прописки, подъездные ссоры в переплетениях граффити узорных. Убогие нервы на вырванных чувствах, холодные стены, и в сердце так пусто… Как сорванный листик у серой стены, таится в себе и лишь видит сны. Некоторые истории не хотят, чтобы их рассказывали. Возможно, мне просто стыдно? Это тот случай, когда меня переиграли, проиграв. И случилось это совсем недавно, осенью две тысячи двадцать первого года. Очевидно, по моему недосмотру. Ведь моей коллекции не требовалась пугливая моль-подросток со стальным осуждающим взглядом внимательных серых глаз. А в образе насекомого она еще гусеница и нередко жует мой любимый костюм. Она не желает вылезать из шкафа и не реагирует даже на источники света, как все нормальные бабочки. Пока она не собирается становиться ни куколкой, ни бабочкой. Но что поделать, не всем пройти по ковру трав, не всем сплести свою нить, вплетая в узор обжигающие грани любви и ненависти. К примеру, я никого не любил, пусть и нравился многим. Скажете, психопат с замороженным сердцем? Но психопата не сжигал бы дикий стыд от крошечной моли в платяном шкафу. *** «Что будет, если он вернется?» — последние четыре года каждый день думала Лена, засыпая и просыпаясь в комнате, которая раньше считалась спальней родителей. Но теперь в ней жили они с сестрой, а мама ночевала на диване в кухне, так ей почему-то оказалось спокойнее. После ремонта многое изменилось, мама как будто специально переставила всю мебель и стерла малейшие следы их прошлой жизни с отцом в этой же квартире. Они переехали без переезда. — Что будет, если он вернется? Он нас выгонит? — спросила Лена, когда они вернулись со съемной квартиры в соседнем городе, вернее, поселке-спутнике. — Мы здесь прописаны. И он не вернется. Через пять лет его официально признают мертвым, — жестоко отрезала мама. И тогда еще десятилетняя Лена не осуждала. Она радовалась, ведь они вернулись домой. А отец… Так он пропал уже давно, потонул на дне бутылки. Четыре года назад мама убегала от него в такой спешке, что дети даже не запомнили, как все произошло, почему они складывают вещи, почему едут на электричке куда-то в ночь. Мама говорила, что так надо на первое время. Десятилетняя Лена и пятилетняя Зина ничего не понимали и только испуганно прижимали к груди чумазых сломанных кукол — других игрушек у них не уцелело и новых не покупали. Все, что отец зарабатывал, он пропивал. И вот в какой-то момент мама не выдержала, сорвалась с места и убежала, далеко-далеко, как казалось Лене. И даже не к своим родителям. Бабушка всегда говорила, что женщина обязана оставаться при мужчине, иначе совсем пропадет. Так что раз от раза возвращала к мужу, уговаривала-умоляла, а потом и сердце матери растапливалось. Но тогда все изменилось, они сбежали словно бы насовсем и по-настоящему. Мама еще твердила, что при необходимости разорвет все связи с родителями и ни за что не вернется. Но ничего рвать не пришлось: отец пропал. Никто даже не видел, чтобы он выходил из квартиры. Его хватились не сразу, а где-то через месяц, когда кто-то из соседей заметил с улицы, что в кухне постоянно горит свет. Трупный запах не чувствовали, поэтому не удивились, когда не обнаружили тела. Но все указывало на то, что хозяин пропал навсегда. — Если будут спрашивать, отвечай честно. Мы ни в чем не виноваты. Мы уехали от него за две недели до исчезновения, — сурово инструктировала дочерей мама, когда к ним приходили полицейские. И Лена с Зиной спокойно рассказывали, что помнили: и про пьяных приятелей, которые ломились к ним в двери, и про то, как они с мамой до позднего вечера гуляли возле магазина, когда отец буянил в очередном запое. И про то, как он постепенно выносил их вещи. «Сначала мы катались на машинке, а потом у нас ее забрали», — мямлила пятилетняя Зина, родственникам, соседям и воспитателям в детском саду. Конечно, у нее полиция ничего не узнавала. В скором времени следователи заключили, что отец, очевидно, отправился на улицу за новой бутылкой и пропал без вести. Дальше, похоже, никто и не расследовал. Никто не пытался узнать, куда пропал алкоголик по имени Вадим. Кого это вообще интересовало? Город избавился от очередного «нароста» на своем теле и перемолол саму память о нем. Но семья помнила, и далеко не с теплотой. «А если он вернется? — с того дня раздумывала Лена и тихо ненавидела себя. — Нормальные дочери надеются, что отец вернется, его найдут живым, если он вдруг пропадает без вести. А я… Кажется, я ненормальная, злая». Но в душе это осознание не отзывалось ни ненавистью, ни тоской. Это странное чувство напоминало танец на костях, но во всем доме никто не печалился, никто не сожалел об исчезновении всем мешающего жильца Вадима. — Приличный дом у нас стал, тихо, никто не буянит, — перешептывались бабульки на лавочке у подъезда. — Цветы не вытаптывает, — радостно кивали они на палисадник с яркими флоксами и «лебедями» из покрашенных автомобильных шин. Лена проходила мимо и знала, что пожилые соседки вспоминают посиделки отца с его «друзьями». Тогда-то эти цветы не только вытаптывали, но могли и вовсе в них заснуть, упав мордой в газон. Да и лавочки по вечерам занимали не благообразные старушки в пестрых платьях-халатах, а орущие матом мужики, точно одна «нехорошая» квартира притягивала всех опустившихся и оскотинившихся людей-теней, шатающихся по городу. Лене однозначно больше нравился дом с благообразными старушками, в нем словно бы стало более солнечно и чисто. Разве что кто-то намалевал коричневой краской возле лифта: «С днем рождения!». Приятным пожеланиям на зеленых стенах Лена только обрадовалась. Но ее кололо осознание, что все они, и мама, и соседи, ликуют от мысли об исчезновении отца. О его возможной смерти. В десять лет Лену ничего не смущало, а в четырнадцать становилось то стыдно, то весело, и от смены эмоций казалось, что ее короткие рыжие косички превращаются в две наэлектризованные антенны. — Хорошо, что я не успела развестись. Иначе пришлось бы думать, как делить жилплощадь. А так мы живем и живем, претендовать с его стороны некому, — с радостью успешного интригана говорила мама. — Если только он сам не вернется, — бормотала Лена, смутно понимая, что по-настоящему хорошие матери, наверное, не должны говорить подобных вещей при детях. Еще хорошие жены, наверное, должны бесконечно водить за ручку мужа-алкоголика по врачам и местным магам-шарлатанам. Но Лена обрадовалась бы, если бы мама сбежала от отца намного раньше, когда у них с сестрой еще не были сломаны все куклы, когда в квартире еще оставались ценные вещи. Их вещи! «И снова мы жалеем не о человеке, а о том, что он продал», — равнодушно ловила себя на очередной «неправильной» мысли Лена, но как будто не корила и не обвиняла за это. Ей только делалось смешно от того, какие они все — и мама, и она, и соседи — замечательные злорадные сволочи. Смешно и тесно, точно под лопатками прятались крылья, призывающие улететь прочь, в неведомые теплые страны или другие миры, где нет мелочности и ничтожных чувств. Но реальный мир оказывался странным стылым местом, в котором не выживали слишком сильные эмоции. Горевали об утрате серо и скучно, больше для порядка. Обсуждали, как делать ремонт в обшарпанном грязном жилище, без особых идей и удовольствия. Радовались чистоте после поклейки обоев и смены мебели тоже слабо и блекло. Тревожились только по-настоящему, наверное, именно страх скрадывал все ощущения. Постоянный безотчетный страх, что однажды отец вернется, завалится вонючим бомжом и еще приведет какую-нибудь левую бабу, требуя убраться из его дома. Но прошло уже четыре года из положенных пяти лет, а никто так и не появился. «Уже две тысячи двадцать первый год, и никто не придет. Никто! Наверное, нехорошо так радоваться. Да… Отец был неудобным. Человек должен быть удобным, тогда его будут любить. Если я буду неудобной, меня тоже разлюбят», — думала порой Лена, бродя сутулым подростком по промозглым осенним улицам вдоль трамвайных путей мимо заброшенного сада с одичавшими яблонями. В такие моменты она как никогда ощущала таящееся в душе одиночество. Она одновременно слишком понимала и совсем не понимала этот жестокий мир. С одной стороны, существовал предел «удобности», когда человеку уже нельзя молчать о своих проблемах. С другой стороны, все-таки был предел «неудобности», когда уже не оставалось шансов на понимание и сочувствие окружающих. Так вышло с отцом. А мать все годы их брака стремилась к первой крайности. «Главное, чтобы он не вернулся», — как заклинание, повторяла Лена. И в школе на литературе не проникалась произведениями о любви к отцам и ценности семьи. И о том, как важно быть смелым, открытым, добрым и честным в любой ситуации под ударами судьбы. Хотя Лена вообще мало читала, у них в доме почти не водилось книг. Ей больше нравилось зависать на сайтах с видеороликами: недавно мама взяла кредит и купила впервые за много лет новенький смартфон для старшей дочери. Конечно, из дешевых, но с выходом в интернет. Ноутбука у них так и не появилось: старый продал отец. А смартфон вроде считался нужной вещью для поиска информации по школьным заданиям и проектам. — Учись, поступишь в институт, как наша соседка Аглая, будешь умной и успешной, — торжественно подарила на день рождения телефон мама, когда Лена встретила свое четырнадцатилетние ранней осенью. — А я слышала, что Аглая тоже пропала, только где-то в Москве, — безразлично пожала плечами Лена. Она не ощущала, что у них какой-то праздник, ей не нравились эмоциональные потрясения. Ведь они слишком напоминали те жуткие качели чувств, которые случались с ними в детстве: то папа трезвый — и все счастливы день-другой-третий, то папа в запое — и все несчастны неделю-другую-третью. Месяц… Два месяца. — Да, действительно. Родители ее вон плакали, и сестры тоже плакали. Как это я забыла, — стушевалась мама и хладнокровно отмахнулась: — Ну, в Москве пропасть легче, конечно. Но ты поступишь в наш ВУЗ, я тебя не отпущу в такой опасный город. — Если поступлю, — пробормотала Лена, уже пробуя новую вещицу. Она вроде бы радовалась и подарку, и заботе мамы, но запрещала себе слишком ликовать. Радость — это ведь тоже больно. Особенно больно потом натыкаться на холодные стрелы реальности. На праздники все желают счастья и веселья, а потом в обычные дни снова забывают о пожеланиях и старательно портят настроение. Лена предпочитала оставаться все время не в духе, в сером коконе умеренного равнодушия. — Поступишь, обязательно. Главное — не попади в дурную компанию, — увещевала мама. — А то пропадешь, как твой отец. Его исчезновение стало не только загадочным фактом и вечной тревогой, но и чем-то вроде поучительной присказки и упрека при любой ссоре. Не вымыла посуду — пропадешь, как отец. Разбросала вещи — пропадешь, как отец. Закончила четверть на тройки — пропадешь, как отец. Это стало их проклятьем и их гадкой игрой. Пропадешь-пропадешь… Лена невольно научилась приглядываться к объявлениям на столбах о розыске пропавших людей. Обычно там появлялись портреты стариков и подростков ее возраста. Старики зачастую уходили сами и терялись из-за провалов в памяти и болезней. Подростков же, очевидно, похищали. Вероятно, и ее мог бы похитить какой-нибудь маньяк, потому что нередко длинными зимними вечерами Лена шастала по темным улицам одна, пока мама уходила на смену в ночь. И в этом были бы виноваты не плохие оценки и не разбросанные вещи. — Да у меня нет друзей, какая компания? — фыркнула перед условно-праздничным столом Лена и тут же рявкнула на сестру: — Зина! Отдай! Это мой телефон! — Я тоже хочу! — воспротивилась младшая, перехватывая новую игрушку. — Ты еще мелкая и тупая. Уронишь и разобьешь. — Мама! — возопила Зина. — Не смей так орать на сестру. Садитесь обе пить чай, — прикрикнула мама, указывая на дешевые праздничные пирожные со слоем маргаринового крема. Но в этот момент телефон все же выскользнул из неверных рук девятилетней младшей и упал на кафельный пол. — Да что ж за непруха такая! Зина! Это все ты! — прорычала Лена, дергая себя за растрепанные косички. — Прекратите! А то обе пропадете, как ваш… как ваш отец, — с дрожащими губами воскликнула мама. У Лены не оставалось сил спорить, ей стало все равно. Она съела невкусные пирожные и с того дня носила телефон с сетью трещин на экране. И сквозь эту паутину смотрела любимые видеоролики с красивой едой, интересными фактами, затейливыми рецептами, которые она бы все равно не сумела повторить, а еще великолепным макияжем с дорогущей косметикой. Сама Лена не красилась и специально носила мешковатую одежду. И не хотела, ужасно не хотела выглядеть привлекательно. — Поздравляем! Четырнадцать лет — так волнительно, — официально поздравили одноклассники в школе. Учительница заставила, и все это напоминало убогий спектакль, дрессировку цирковых собачек. — Четырнадцать лет! Здорово, мне пока тринадцать. — А у тебя есть краш? — спрашивали на перемене девочки. — Да пошли вы с вашими крашами, — в привычной манере огрызнулась Лена. — Даже краша нет? — Нет. И отношения мне все эти нафиг не сдались. — То есть ты специально не хочешь нравиться мальчикам? Почему? — недоумевали одноклассницы, которые уже вовсю пользовались тональниками, хайлайтерами, подводками, помадами и прочими женскими хитростями для привлечения противоположного пола. Похоже, они пока не слишком понимали саму суть отношений, но испытывали огромный интерес. Им хотелось «вкрашиться», «словить краш»… Лене не нравилось само слово. «Вкрашиться» и «крошиться» — звучало слишком похоже. Да, именно крошиться и раскрошиться, на маленькие осколки. — Не так уж это и интересно. Будете потом с кровавыми соплями ходить, замужние, — огрызалась Лена. — Долбанашка ненормальная, — отворачивались от нее девочки, встряхивая крашеными волосами, а Лене нравилось быть отдельно от них и ей нравилось драться. Как-то раз она успешно отбила от группы таких накрашенных девиц девочку на два класса младше, которую зажали в углу и разбрасывали по всему коридору содержимое ее портфеля. Но на том ее добрые подвиги и завершились. «Надо быть сильной, а не удобной. Любовь делает тебя слабой! Все эти… каблуки, косметики. Каблуки особенно, на них еще и не побегаешь, а так, конечно, слабый пол, можно швырять о стену, как отец маму», — с затаенной ненавистью думала Лена и клялась себе, что никогда и ни в кого не влюбится. В ней давно и прочно поселилась ненависть к самому факту замужества после всего, что она видела. После всего, что пережила. «Женщина без мужчины совсем пропадет, ой как пропадет», — так твердила бабушка, намекая, что маме пора бы найти нового мужа. А у Лены с души воротило от мысли, что в их квартирку заявится новый потный дядька, который начнет раскидывать вещи и буянить по выходным. «Да, есть нормальные, да, — старательно убеждала себя Лена. — Но мама! Не надо слушать бабушку! Хотя бабушка и мне уже намекает, что пора думать, как замуж выходить буду. Ага, как же, такую злюку-то замуж никто не возьмет. А оно мне надо? Таким, как я, лучше в шкафу». Вечером своего четырнадцатого дня рождения Лена сидела на кровати, собираясь спать, и глядела на свою искривленную левую ногу. И еще больше злилась. Злилась, злилась и злилась, уничтожая все то доброе, что еще помнила об отце. И ненавидела мать, которая допустила, чтобы отец швырял о стену не только ее, но и детей. Зине повезло больше: когда она родилась, отец был в глубокой завязке, терпел все время маминого декрета, хотя потом все равно сорвался, но младшую дочь никогда не бил. Или она просто умела хорошо прятаться и не попадаться на глаза. Лена же до сих пор немного прихрамывала и не находила удобную позу во сне, когда менялась погода, ощущая каждый сустав и пульсацию вокруг несколько искривленной кости. Отец сломал ей ногу в семь лет: неудачно кинув о шкаф. Хотя как о шкаф можно кинуть удачно? Кто вообще имеет право швырять детей? Алкоголики, которым плевать на все кодексы и законы. Тогда еще, в раннем детстве Лены, специальные службы не так рьяно наведывались к неблагополучным семьям, а стараниями мамы их семья выглядела, как это модно говорить, среднестатистической. Про обстоятельства перелома мама старательно умолчала, соврала и велела Лене соврать, что дочка сама неудачно упало дома. С детьми ведь такое случается, Да, со всеми случается. И тогда Лена сама помогла маме задернуть пеструю ширму, скрывающую от людей их настоящую жизнь. Но теперь за четыре года они и впрямь стали среднестатистической семьей с ровными зелеными обоями на стенах, чистой посудой и аккуратными занавесками, даже со смартфоном. И с пустотой в душах — но это ведь мелочи частной жизни. «Магическая эта цифра… четыре», — прикидывала Лена, лежа после своего четырнадцатого дня рождения и проводя по погасшему треснутому экрану нового телефона. Да, магическая, определенно для Лены что-то крылось в этом числе. Она родилась за четыре года до свадьбы родителей. Похоже, сама свадьба была затеяна как праздник после выхода из очередного запоя отца, что мама считала личным достижением. И четыре года назад пропал отец. Впрочем, эти совпадения ничего не значили. Хотя, если подумать, первые и последние четыре года оказались для Лены самыми счастливыми. В раннем ее детстве отец еще не слишком пил, а после своего загадочного исчезновения уже не пил, по крайней мере, не рядом с ней. Хотя какого уж загадочного… Лена как-то видела умершего в овраге бомжа. Может, еще и не умершего, но выглядел он как труп. Наверное, так же выглядел отец. Может, это и был отец? А она не решилась подойти и проверить. Но что если он просто уехал в другой город? Жил, например, с другой женщиной? Его призрак маячил ночными кошмарами, извивающимися склизкими змеями, которые хватали замерзшие ноги в сырой квартире. С того дня Лена решила, что обязана провести собственное расследование. Конечно, она не записывалась в гении-детективы и полагала, что не найдет ничего интересного. За исчезновением алкоголика Вадима вряд ли скрывалась какая-то история вроде мирового заговора, но Лена решила, что найдет доказательства смерти отца. Тогда она бы она смогла по-настоящему спокойно вернуться домой. Она составила план своих поисков, выписав в блокнот все всплывшие в памяти имена и места, с которыми он был связан. Опрашивать его спившихся приятелей Лена боялась, но убеждала себя, что найдет в себе силы прошвырнуться и по злачным местам. Ей отчаянно не хватало в приятелях крепких парней, но настоящих друзей у нее в принципе не было. Несколько одноклассниц, с которыми она общалась на переменах, да сестра Зина, но она не считалась. Младшую в это безумие впутывать точно не стоило. «Ладно, начнем с магазина. Блин, кринжово все это, но надо», — решила Лена и после школы наведалась в магазин, где когда-то работал ее отец, обычный сетевой продуктовый формата «24 часа». Сначала отец числился администратором зала, и эта пора жизни воспринималась как самая благополучная и счастливая. Потом его выгнали за пропажу нескольких бутылок дорогого алкоголя, и незадолго до исчезновения он успел немного поработать на них же в качестве временного грузчика. — Так вы не видели моего отца до его пропажи? — спросила Лена у знакомых продавщиц, для виду взяв дешевый шоколадный батончик. — Нет, не видели. Он же у нас уже не работал, — вздохнула добрая тучная женщина. — Вернее, успел три недели грузчиком поработать, мы ему даже второй шанс дали. Да какой там… — Но он наверняка покупал у вас водку каждый день или через день после второго увольнения? — твердо и спокойно спросила Лена. — Покупал. Но мы уже все это рассказывали полиции. Он был в завязке недели три, потом снова сорвался, приходил к нам по два раза на дню. А! За сутки до исчезновения ломился в час ночи, требовал продать ему… Ну, как обычно. Кажется, он тогда уже совсем не в себе был. — Но это ничего не объясняет, — разочарованно подытожила Лена, вычеркивая из блокнотика первый адрес. Потом она поспрашивала у знакомых водителей в трамвае, проходящем возле их дома. Но они, конечно, не запоминали пассажиров, если они не буянили. Впрочем, Лена не разочаровалась: она вошла во вкус. Ей нравилось вычеркивать имена, у нее появилось первое настоящее увлечение, помогающее справиться с нескончаемой подсознательной тревогой, пусть она и не любила общаться с людьми. Но эти случайные собеседники не лезли в душу, так что вскоре два листа блокнота покрылись мелкими пометками: «не видели», «видели, но задолго до исчезновения», «что-то слышали» и другими. В хорошей истории дочь искала бы отца, чтобы узнать обстоятельства его смерти, питаясь надеждой, что он еще жив. Да, в хорошей. Но история их семьи, кажется, никак не вязалась с понятиями добра и зла. «Ладно, теперь самое интересное! Пойдем по городским шарлатанам, к которым мама водила отца. Их вроде не так много», — рассудила Лена, откладывая на потом опасную часть плана с обходом квартир друзей отца. А пока она разобрала припрятанные после ремонта многочисленные брошюрки с адресами местных гадалок, ясновидцев и прочих «магов», которых старательно искала мама, потеряв надежду излечить мужа у психологов и наркологов. К счастью, в городе их и впрямь оказалось не так много, некоторых уже поймали на мошенничестве, некоторые съехали и остались под знаком вопроса в блокноте Лены. Последний рекламный проспект показался незнакомым: она наткнулась на непривычно-сдержанную брошюру черного цвета с желтой бабочкой в центре. Похоже, по этому адресу отец направился уже сам. И это случилось именно в тот период, когда они сбежали на съемную квартиру в поселок. «Вот же! Магистр Насекомых. Этот тип точно должен что-то знать! И сидит он совсем рядом, в полуподвале» — вскинулась Лена, уже представляя, что попадет к настоящему колдуну, который непременно похищает людей. Эта мысль позабавила ее. Напевая одну известную песню на эту тему, она в непривычно озорном настроении пошла по найденному адресу. — Есть кто? — гикнула Лена, с силой вдавливая звонок на крыльце. За пластиковой дверью со стеклом виднелся ряд ступеней, уходящих вниз на цокольный этаж. — Чем могу помочь? — без приветствий начал показавшийся на пороге человек, готовый пустить Лену внутрь. А ей что-то самой не захотелось спускаться под землю. Как в могилу. — Да вот… вопрос один, — промямлила неожиданно стушевавшаяся Лена. Появившийся «маг» выглядел непривычно: строгий серый костюм, белые волосы до плеч, фиолетовые глаза, блестящие на фоне лица с тонкими чертами. Глаза больше всего удивляли и пугали, как и крупные белые брови, напоминавшие слегка вытянутые ромбы. Выглядел человек то ли как экстравагантный артист, то ли как городской фрик. Второе — более вероятно, никаких театральных подмостков поблизости не наблюдалось. — Вы ведь спрашиваете людей о пропаже отца, не так ли? — вывел из ступора голос собеседника. В конце концов, она пришла для проверки адреса, да и сама выглядела тем еще фриком. — Вы откуда знаете? — возмутилась Лена. — Об этом знает уже весь район, — пожал плечами «маг», Магистр Насекомых. «Отлично, я стала местной знаменитостью», — сжала зубы Лена, но охотно ответила: — Да, я решила поспрашивать городских магов, куда пропал мой отец. Может, они знают. Потом… Потом, наверное, пойду спрашивать его приятелей. — Вот уж не стоит, — встрепенулся собеседник, тревожно сводя к переносице свои брови-ромбы. — Не стоит, чтобы не стать одним из объявлений на столбе с пометкой «пропал ребенок». Лена вздрогнула. С самого начала ее пугала такая возможность. Смерть в овраге под палой листвой уж точно не привлекла, как и сама по себе смерть в четырнадцать лет. — Если удастся узнать что-то раньше, то не пойду. И я думала, вы мне в этом поможете, — решительно сказала Лена. — Он ведь приходил и к вам? — Вы хотите его найти? — уточнил Магистр Насекомых, задевая опасную тему, но Лена в ответ криво ухмыльнулась, выставляя привычный щит цинизма и небрежности: — Нет, я хочу убедиться, что он не вернется. — Ох, дети… Только вы можете так легко говорить столь жестокие вещи! — поразился «маг». — Получается, вы хотите убедиться, что он мертв? — Мертв? Не знаю, — неуверенно отозвалась Лена, опуская голову, но тут же выпалила давно наболевшее: — Просто я не хочу, чтобы он однажды возвратился в нашу квартиру. Там стало так красиво и спокойно. Так вы можете увидеть, где он? Может, каким-нибудь вашим ясновидением? Лена вошла в небольшой предбанник, который еще находился на уровне земли. «Если что, отсюда я смогу сбежать. Вниз не пойду», — решила она и села на предложенные аккуратные табуретки возле узкого столика с бумажками для записей. Похоже, это было чем-то вроде ресепшена, но штата сотрудников у мага не наблюдалось. Обычно такие типы сами вели дела. — Так как звали вашего отца? — осведомился Магистр Насекомых. Лена ожидала, что он хотя бы для виду достанет волшебный шар или закатит глаза, якобы подключаясь к астралу. — Вадим, — ответила Лена, и Магистр Насекомых изменился в лице. На его тонких губах заиграла невеселая улыбка узнавания. — О, Вадим точно не вернется, — протянул он. — Но ваш отец не мертв. — Тогда какие гарантии, что он не вернется? — сжала на коленях кулаки Лена. — Если он в тюрьме, то нам бы сообщили. Мама наверняка бы начала носить ему передачи и все такое… Тошно даже думать. Так что с ним? — Скажем так: отправился с бродячим цирком, — выдал несуразицу Магистр Насекомых. — Бред какой-то. Его похитили? В рабстве держат? — Ох, как у тебя глаза загорелись. Да, вижу, ты сильная, но и мстительная. — Да никакая я не сильная. Не хочу просто, чтобы он вернулся однажды к нам в квартиру, — устало выдохнула Лена. В предбаннике было тепло, видимо, в этом каменном доме с большим подвалом уже дали отопление. Из-за осенней куртки становилось жарко и даже клонило в сон. А полученная информация не шокировала, лишь подтверждая грызущие тяжелые предположения: все-таки отец где-то шатался. Возможно, он сел на электричку, уехал куда-то, а там ему отшибло память. И теперь он бомжевал, например, в ближайшем поселке или соседнем городе, где его, разумеется, никто не искал. — Не хочешь, чтобы он вернулся, даже если он жив? — спросил Магистр Насекомых. — Даже если он не будет алкоголиком и исправится? — Исправиться нельзя. Он несколько раз пытался, — отрезала Лена. — Жестоко. — Наверное. Но нам просто стало удобно жить без него. Но в его квартире, — призналась она, обнажая все обескураживающее уродство их ситуации. — Все-таки я там родилась. Так он мертв? — Считай, что мертв. Могу сказать одно: он в другом мире, — выдал уж совсем невообразимую нелепицу Магистр Насекомых. — Опять сказки. Я-то свидетелей опрашиваю, — с чувством собственной значимости протянула Лена, показывая блокнотик. — Ты детективом заделалась? — рассмеялся Магистр Насекомых. Похоже, он играл с ней, как с ребенком. Вот уже и на «ты» перешел без предупреждения, хотя Лене так больше нравилось. А вот сказки ей не нравились с детства. Как верить в принцесс и единорогов, когда вокруг только грязь и тараканы? Хотелось, конечно, но всегда представлялось, что в стране единорогов тоже хватает грязи и несчастных семей. — Может быть. Просто хочу остаться в удобном для нас мире, — отозвалась Лена, имея я в виду квартиру, но получилось странно, поэтому она смутилась и добавила: — А не попадать… куда он там попал. Ладно, значит, вы ничего не знаете? — Почему же? Я ведь все рассказал, — пожал плечами Магистр Насекомых. — Хочется мне вам верить, конечно. — Вот и верь. И живите спокойно. Не повторяй его ошибок и не делай своих, — менторским тоном отозвался собеседник, и Лена поняла, что больше ничего не добьется. — Разберусь как-нибудь. До свидания. Она вышла из подвала, подставляя лицо осеннему ветру, мечтая хоть когда-нибудь согреться. В квартире еще не затопили, там царствовал сырой холод, почти как на улице. Один угол у них еще к тому же заплесневел, похоже, из-за трещин в стене, хотя после исчезновения отца они тщательно заделывали все щели. Но, видно, откуда-то просачивалась влага, тонкой струйкой втекая в незримые прорехи, как темный ручеек тоски, который холодным ключом обжигал беспокойную душу. «Не повторять его ошибок? Спасибо, дорогой маг, — фыркнула Лена. — Но я лучше не буду повторять ошибок мамы». Она шла по улице с застывшей хмурой маской на лице, все больше убеждаясь, что в злоключениях их семьи была виновата мама. Она держалась не за квартиру, а именно за пропащего мужа. Тратила последние заработанные деньги на визиты к психологам, порой с поездками в другие города, беспрестанно искала новые способы его вытащить, вылечить. «Да знали мы, что это не Дед Мороз, а папа, которому просто нельзя пить. Но в тот Новый Год он все равно тайком напился, уже потом, когда вручил нам подарки», — вспоминала их с сестрой детство Лена. Пожалуй, светлые моменты все-таки всплывали в хмуром океане прошлого, но ее с Зиной преследовала постоянная тревога неопределенности. Они никогда не засыпали спокойно, уверенные, что следующий день не сулит очередной срыв отца и пьяную разборку с кучей чужих людей в квартире. Теперь вроде бы все наладилось. Но что наладилось? Отец просто исчез. А они жили, надеясь, что их хрупкий недружный мир не снесет очередным порывом беспощадного ветра. И они не слышали друг друга, не понимали и не верили, что все наладилось. К тому же Лене казалось, что мать после всего пережитого втайне все еще любит отца и верит, что однажды он вернется. «Отвратительно. Нет-нет, я точно докопаюсь до правды, — обещала Лена, но все-таки медлила с проверкой ненадежных адресов. — Может, этот маг мне поможет? Ну, пойдет со мной. Он вроде неплохой, хотя с головой у него не все хорошо, похоже. Но с чего бы ему мне помогать? Он же считает, что все рассказал». Лена ощущала себя совершенно одной в огромном непознанном мире с множеством тайн и опасностей. Конечно, она сама выстраивала стены этого стылого осеннего одиночества. — Ой, а знаешь, я встретилась с одним парнем, он такой… такой классный! — делилась через несколько дней одноклассница, с которой Лена еще как-то общалась. — И зачем он тебе?! — не понимала она. — Только время тратить. — Какое время? Лена! Опять ты со своими странностями, — скривилась вроде бы подруга. — Вот влюбишься и все поймешь. — Никогда не влюблюсь. Сделаю все, чтобы не влюбиться. — Так не бывает. Все влюбляются. Такие разговоры все больше выводили из себя. Лена ссорилась со сверстницами, и выдуманными друзьями в последнее время стали видеоблогеры, которые даже не подозревали о ее существовании. Но они-то не залезли бы в душу, им бы не пришлось рассказывать, что одна четырнадцатилетняя девочка ищет доказательства смерти отца. Другие бы не поняли такого признания. А если не быть по-настоящему искренней с друзьями, то зачем такие друзья? Лене нравилось смотреть видео, в которых милые азиатки с аппетитом поглощают вкусную еду — это казалось красивым и успокаивало. Она утаскивала тарелку с картофельно-рисовым супом в комнату и смотрела с телефона ролики, смутно догадываясь, что так заглушает одиночество. Хотя они вроде бы всегда жили с сестрой, но словно существовали параллельно, как рыбы в аквариуме. Пока мама таскала отца по специалистам, избавляющим от алкогольной зависимости, Лена с Зиной росли как-то отдельно, точно два деревца по разные стороны забора. И еще один забор отгораживал их от родителей. И со временем Лене уже никто не был нужен. Жить за личным забором без радости и потрясений — своего рода везение. — Лена, ну что ты такая злая, кто тебя замуж возьмет? — начала в последнее время повторять слова бабушки и мама. — Куда ты все ходишь? — Никуда, — отмахивалась Лена, не желая ничем делиться. — Подработку ищу. — Что-то не очень похоже. Лучше бы оделась, каблуки поучилась носить. А то все с этими детскими косичками… — Ой, отстань. «Проблема тех людей, которые не хотят вступать в отношения, в том, что сложно поговорить об этом с родителями. Они-то уже вступили, раз родили тебя, удачно или неудачно, но сам факт… Нет, я точно никогда не влюблюсь, от всего это так неприятно и больно, и радости никакой», — раздумывала Лена, глядя, как чудесная японка в круглых очках поедает сочных омаров в соевом соусе. Какие они вообще на вкус, эти омары-то? Впрочем, Лене не очень хотелось знать, главное, что японка лучилась позитивом. Она была такой необычной и красивой, казалось, что у нее в жизни никогда не происходило ничего плохого, ее не касались уродство и разруха. И Лена плакала от зависти, дергая себя за торчащие в разные стороны рыжие косички. В пестрых видео было красиво и солнечно, а за окном осень длилась чередой дождей и заморозков с редкими проблесками света. — Лена, возьми с собой хоть Зину, воздухом подышите. Ну, что ты по улицам шатаешься? И вообще! Уроки делать надо, — сказала мама в один из хмурых пасмурных дней, в субботу, когда Лена могла спокойно побродить вдоль трамвайных путей, мимо оврага и заброшенного сада. — Зине будет со мной скучно и неудобно. Ты же знаешь, я слишком быстро хожу. — Да уж, как солдат, размахивая руками. Ну, что же ты такая, не как девочка, — посетовала мама, но Лена уже не слушала. Она все еще продолжала свои бесполезные поиски. По адресам известных ей алкоголиков Лена решила все-таки не ходить, живо представляя листовку и перекошенное от ужаса лицо матери. Да и вряд ли эти пропащие люди что-то знали и помнили в своем нескончаемом бреду. Магистр Насекомых точно заставил одуматься, оградил ее от опасности. Странный, очень странный тип для их города, да и вообще для мира людей. А какой еще мир существовал? Лена помотала головой и отправилась на улицу. Она шла мимо заброшенного сада, когда заметила человека на полуразвалившейся лавочке у перекошенного сгнившего забора. Беловолосый силуэт выделялся на фоне желтеющей листвы. Он сидел и задумчиво крошил хлеб налетевшей стае голубей. Лена сразу узнала его и без опасений подошла. — Привет, — нарочито бойко сказала она. — Привет… — удивился Магистр Насекомых. — Ты всегда здесь сидишь? — Нет, случайно оказался. Голубей кормлю первый раз в жизни, наверное. Просто… Захотелось посидеть и подумать, а здесь приятно пахнет прелой листвой и яблочной падалицей, — отозвался Магистр Насекомых. — Или думаешь, я не человек, а картинка-анимешка? Это же там загадочные типы появляются только на пару секунд в кадре, не едят и не пьют. — И хорошо, что не пьют. Вообще я не смотрю аниме. В детстве у нас не было ни компьютера, ни телевизора… — призналась Лена. — То есть они сначала были, а потом папа все пропил. А сейчас я ищу подработку, не до того. — Не находишь? — посочувствовал Магистр Насекомых. Лена и впрямь лениво просматривала сайты объявлений для фрилансеров с гибким графиком и возможностью брать небольшие заказы. Но везде требовались какие-то навыки, машина или хотя бы знание города для работы курьером. Город Лена изучила во время прогулок. Но при отклике на вакансии ответа пока не приходило. — Не нахожу. Мама говорит, что тут у нас и взрослым особо работать негде. В частном секторе с огорода кормятся, а мы так, в квартире живем. — сказала Лена и села рядом, вспугнув наглых голубей, которые залезли на спинку лавки и едва не садились на голову «магу». — Экая ты быстрая, сколько всего о себе рассказываешь сразу, — тепло улыбнулся ей Магистр Насекомых. — Да знаешь, накопилось как-то, — вздохнула Лена, сама не понимая, почему ей так легко вывалить все наболевшее на едва знакомого человека. — Зинка, сестра моя, мала еще. Мама на работе все время. Ей вон место папы в магазине нашем у дома скоро дадут, наверное. Администратор зала будет. Или как его там… — И хорошо. Будете неплохо жить. — Да как неплохо… Мы все время ссоримся и вообще… — А тебе не страшно разговаривать с такими, как я? — Нет. Мы вроде уже и познакомились. Да, мама говорит, что с незнакомцами нельзя говорить, но друзья папы были намного страшнее незнакомцев, — вздрогнула Лена. — И мы с ними все равно говорили. Ну, как говорили, ругались там, орали, выгоняли. А ты из приличных. — Приличные весьма опасными могут оказаться, — покачал головой Магистр Насекомых. — Маньяки всегда стараются выглядеть прилично. — Но они не признаются, что они маньяки. К тому же я про тебя брошюрки видела, ты фокусник. — Да, давал пару представлений, — неуверенно согласился Магистр Насекомых. — Но я не такой фокусник, который ходит на детские утренники. — У тебя лавка недалеко, да-да, я знаю. Красивые брошюрки с бабочками, — вспомнила Лена. — А если я тебе скажу, что в мою лавку приходил твой отец перед исчезновением? — немного насторожился Магистр Насекомых. — Ты вроде и говорил. Хотя… Я сама сразу догадалась. Да мало ли куда он еще приходил. Все хочешь сказать, что ты маньяк и убил его? Ты знаешь… мне кажется, я была бы только рада такой новости, — отозвалась Лена, низко опуская голову и надвигая на глаза кепку. — Только убийцы не особо-то признаются вот так на лавочке с голубями. — Я его не убивал, — сдержанно ответил Магистр Насекомых и неловко замолчал. — Как же все это противно… — вздохнула Лена после долгой паузы. — Что именно? Я же говорил: живите, как живется. Твоему отцу уже не удастся вернуться, — странно успокоил Магистр Насекомых. — Да не, не это… Противно то, что мама связалась с таким. Противно, что люди, женщины, вообще идут на все это, терпят и терпят, и терпят. Во имя какой-то там любви! А нам теперь бояться, мы всегда боялись и боялись, — скрежетнула зубами Лена, вытаскивая свой блокнотик. — Я никогда не влюблюсь. Не хочу терпеть во имя любви. — Но не все терпят и боятся во имя любви. Хотя… у меня мало опыта в таких вопросах, — смутился Магистр Насекомых. — Понимаю. Но я-то уже сломанная, я другого не видела. Я уже… неправильная, — тихо ответила Лена, зло добавив: — И свяжусь наверняка с кем-нибудь неправильным. Поэтому нафиг все это. — Лена, что ты делаешь? — напрягся Магистр Насекомых, точно превращаясь в тугую тетиву. Руки его вздрогнули, остатки хлеба выпали на радость голубям, весь мир заполнился жадным хлопаньем крыльев, точно закрывались двери, множество дверей. Множество дорог затворялись полосатыми шлагбаумами. — Хочу дать обещание на бумаге, — уверенно проговорила Лена, перелистывая на чистые страницы. Часть адресов у нее все еще маячила напоминанием о незавершенном расследовании. И теперь она решила оставить себе заметку, из-за чего она обречена бродить по городу, спрашивая прохожих, не видели ли они отца перед исчезновением. Все из-за глупых чувств мамы в молодости. — Какое еще? — вжал голову в плечи Магистр. — Что никогда не влюблюсь. Никогда! — воскликнула Лена, пугая голубей. — Зачем? — тихо охнул Магистр Насекомых. — Мне кажется, скоро мама найдет нового «папу», бабушка ей только об этом и твердит, как нам, мол, тяжело без «папы», без мужа. Наверняка он снова будет пить, — сбивчиво отозвалась Лена. — И снова над нами будут издеваться… Теперь мы все живем в квартире папы, который уже не вернется. Но… Но все повторится, мама говорит, что познакомилась с кем-то на работе. Не хочу так! Хочу пообещать официально, что никогда, никогда не влюблюсь! Блокнот и ручка стали ее свидетелями, но Магистр Насекомых дотронулся до ее руки и попытался остановить. — Лена! Может, не надо? Пожалуйста, Лена! Уходи и не приходи ко мне, не здоровайся со мной, — просил он, а длинные его пальцы дрожали. — Нет уж! Да и при чем тут ты вообще? — помотала головой Лена и решительно выхватила бумагу из рук этого доморощенного колдуна, назло ему и назло всему миру, читая в фиолетовых глазах настоящий испуг. Ей нравилось пугать взрослых, потому что взрослые слишком долго пугали ее. И теперь она доводила до исступления этого странного шарлатана. Чего он боялся? Какой-то строчки в блокноте четырнадцатилетней девчонки? Не квартиру же она собиралась ему завещать. Да, квартира, все проклятая квартира пропавшего папы-алкаша, она отравляла существование. И вся эта бессмыслица случилась из-за слишком долгого терпения мамы, из-за ее неправильной любви к неправильному мужчине. — Лена, попробуй хотя бы добавить что-то, раз уж ты пишешь, — взмолился Магистр Насекомых. — Раз уж даешь обещание. — Что, например? — фыркнула Лена, четко выписывая свое пожелание: «Обещаю никогда не влюбляться». — Например, что не влюбишься в алкоголика. Твой отец и правда не пример для подражания, но не все мужчины такие. Ну же! Еще можно успеть, — торопил собеседник, но, похоже, сам дописывать не имел права. — Так-то да, ты другой. Но это ничего не меняет. Кто гарантирует, что ты не причинишь боль? Никто! — заявила Лена, отчего Магистр Насекомых пристыженно съежился. — Вот именно поэтому всё, точка. Обещаю себе никогда и ни в кого не влюбляться. Ты свидетель. И покараешь меня, если я нарушу обещание. — Лена! Я действительно маг! — вскинул руки Магистр, впиваясь в свои длинные патлы. — И ты сейчас заключила со мной контракт: если ты нарушишь обещание, то превратишься в насекомое, это не шутки и не игра. Если ты влюбишься, то превратишься в насекомое. — Вот и отлично! Буду знать и никогда ни в кого не стану влюбляться, — вскочив, топнула ногой Лена, ни о чем не жалея. — Но как ты собираешься контролировать свои чувства? — зажмуривался и качал головой Магистр Насекомых, точно стремясь осознать слишком абсурдные суждения собеседницы. — А что? Руки-ноги я свои контролирую. Вот и здесь буду контролировать. Чтобы не попасться. По мне, так лучше сидеть в баночке насекомым, чем пережить то, что пережила мама, — выпалила Лена и вдруг потухла, точно залитый дождем костер. Мир больше не вращался невероятным водоворотом впечатлений и чувств, сделалось пусто и по-прежнему тревожно. Дурацкие контракты с магами-шарлатанами не защищали от произвола людей. — Лена… Ты не понимаешь, о чем говоришь. — Отвали от меня, фокусник, иди на детские утренники, — огрызнулась Лена и кинулась прочь, оставляя Магистра Насекомых один на один со стаей голубей, запахами прелой листвы и падалицы одичавших яблонь. Лена ощущала себя тоже одичавшей, отчужденной ото всех. В школе с каждым днем делалось все противнее: три из четырех одноклассниц, с которыми она нормально общалась, нашли себе мальчиков или «крашей» для безответной влюбленности. — И тебе повезет! Не надо быть, как те накрашенные фифы, — сочувственно говорила одна из девочек, кивая на гламурную часть их класса, которая всегда кучковалась размалеванными стайками кукол Барби. — Я что, прошу везения? — кривилась Лена, проникаясь все большим отвращением к самой мысли, что надо быть в кого-то влюбленной. Все вокруг намекали, что в четырнадцать-шестнадцать лет все юные сердца обязательно трепещут и замирают от первого чувства. «Мне не нужна ваша жалость, я счастливее вас! Потому что не испытаю разочарований и предательства, никто меня не кинет о шкаф и не приведет бухих приятелей. И никого я не буду водить по врачам и магам», — убеждала себя Лена, временами глядя на свой блокнотик, где размашистым почерком с наклоном в обратную сторону было выведено обещание. А потом в середине сентября в их школу перевелся новый мальчик, приехавший из поселка. Но выглядел он, точно с картинки модного журнала. Уточенный, достаточно накаченный, с красивым античным профилем, он небрежно глядящий на всех девчонок. Он оказался таким… красивым и недоступным, точно лучшие видеоблогеры из самых интересных роликов. Лена старалась отрицать, что ей с каждым днем все больше нравится эта красивая картинка. Нет, она не собиралась ни говорить с ним, ни пытаться подружиться, уже с тоской понимая, что неизбежно будет отвергнута. Но не могла раздавить и искрошить то, что терзало ее сердце, впившись болезненными шипами. Мальчик из класса был для нее не более реальным и достижимым, чем голливудский актер. Но раньше она не увлекалась актерами или певцами, в отличие от большинства сверстниц. И буря поднявшихся чувств не мирилась с тем, что Лена и не помышляла о том, чтобы начать с кем-то общаться, хотя бы как с другом. Она молча пристально смотрела на нового мальчика, и одноклассники думали, что это злоба. Да, Лена злилась и горела от ярости, но одновременно ее охватывало волнение: этот парень был таким лощеным и аккуратным, словно его, как и милую японку из роликов, тоже не затронули безобразие и разруха. И это одновременно выводило из себя и пленяло прикосновением к недостижимому безмятежному миру. Оказалось, чувствами куда труднее управлять, чем руками и ногами. Она ненавидела себя за слишком поспешное решение и за неисполненное обещание. Она все-таки влюбилась, искаженно, дико. Но записка самой себе не содержала снисхождения даже к безответному чувству. «Я пропала, это конец, — поняла Лена, ощущая непреодолимый жар в груди, точно из нее рвалось нечто нечеловеческое. — Предательница! Предала себя!» Она чувствовала, как к ней тянет лапы нечто жуткое, нечто, что она навлекла на себя желанием досадить какому-то магу-шарлатану, всему миру и себе самой. Наказать себя за поиски доказательства смерти родного отца. В памяти навязчиво маячил заброшенный сад с голубями и падалицей. Хлопанье крыльев оглушило безмолвной осенней ночью в конце сентября, а наутро Лена проснулась в другом мире… Она открыла глаза и увидела множество переплетений черных и белых линий. Квартира, зеленые стены лестничной клетки, мир за окном, прохожие, даже мама с сестрой представали теперь переплетением этих линий. Зина сияла ярче мамы, еще маленькая и чистая душой. Лена пожалела, что называла сестричку тупой и глупой, это замечательное лучистое солнышко. А ее саму окутывали не черные и не белые, а золотистые нити, в которых вырисовывались очертания бабочки — невзрачной, с пестрыми пегими крыльями, сложенными за спиной наподобие плаща. «Какая я вам бабочка? А! Так я, наверное, домашняя моль!» — с необъяснимой веселостью подумала Лена, но тут ее скрутила боль, точно кто-то стянул руки и ноги нейлоновыми нитями, впившимися в кожу. Линии померкли и растворились, но ощущение кокона осталось, точно нечто стягивало ее и изменяло. «Это все он, это Магистр Насекомых. И… Мне уже нет пути назад. Надо еще раз поговорить с ним, с этим магом, надо пойти к нему, он объяснит, что происходит», — осознала Лена, когда первый приступ немного отпустил. Она уже ни на что не надеялась. *** Осенний ветер трепал сорванные листья и кружил разноцветный мусор у облезлых контейнеров. Знакомый полуподвал маячил в стороне от оживленных улиц, и к нему направлялась нетвердым шагом Лена. Все также торчали в разные стороны косички, все так же висела мешком на худощавом теле бесформенная одежда, а за спиной она несла синий школьный рюкзак. Но в нем лежали уже не учебники, а вещи первой необходимости: смена белья, аптечка, зубная щетка, крайне скудные сбережения в маленьком кошельке, паспорт и телефон — все, что нужно человеку, который отправляется в неизвестность. Да, в неизвестность надо идти только налегке, впрочем, Лена чувствовала, что никакого путешествия не случится. К полуподвалу нетвердым шагом, сгорая от высокой температуры, шла уже не Лена, а какое-то новое неведомое существо, для которого ее тело служило лишь временной оболочкой. — Привет, Магистр, йоу! Или как там говорится… — рассмеялась Лена, радуясь, что после звонка в дверь ей немедленно открыли. — Лена? Что с… Ох, уже… Как ты сохранила человеческую форму? — поразился Магистр Насекомых, уставившись на нее расширенным глазами. — Не знаю. Наверное, тормоз по жизни, — осклабилась Лена. — Я тут, знаешь, вещички свои собрала, из дома свалила, записку написала, что типа к интернет-подружке в Москву еду денежки зарабатывать, чтобы меня не искали с объявлениями на столбах. Фиговые, конечно, объяснения. Но все дела, в общем. Успела подумать. Только рюкзак мне, кажется, не пригодится. — Да, ты права. Хотя вещи твои я сохраню, — скорбно хмурясь, кивнул Магистр Насекомых. — Что со мной случится, Магистр? — уже с неподдельным страхом прошептала Лена, задыхаясь и хватаясь за грудь. Внутри словно что-то раскрывалось гигантскими крыльями, лопался незримый кокон. — Ты превратишься в насекомое. Похоже, уже скоро. А могла бы быть сильным магом, если все еще сохраняешь форму человека, — сочувственно покачал головой Магистр. — Может быть, однажды… — Таким, как я, лучше в шкафу, Магистр, — решительно отрезала Лена, по привычке пряча страх за циничной веселостью: — Какое насекомое? — Скоро увидим. — Паршиво как. — Лена-Лена… Хотя бы безответную влюбленность не стоило вносить в список обещаний. Я же предупреждал, — нервно сглотнул Магистр Насекомых. — А если бы ты влюбилась не в мальчика из класса, а в недостижимого актера? — Пофигу. Я все внесла. И я наказана, — тяжело, но решительно выдохнула Лена, ощущая, как болезненно не хватает воздуха. — Это было мое обещание самой себе, я предала себя. И я не хочу оставаться… такой. Предательницей. Что со мной будет, Магистр? Что?.. — Поселишься у меня в лавке. Пойдем, не стой на ветру. — Плохо мне, душно, — хватаясь за перила лестницы, стонала Лена, а перед глазами плыла разноцветная муть. Она видела себя среди тесных черных нитей, среди переплетения белого кокона и золотистых очертаний неведомого мира. — Не сопротивляйся превращению, и боль иссякнет. Уже слишком поздно. — И что у тебя здесь? — спросила Лена, оглядывая обширное помещение, которое напоминало не тесненький полуподвал, а бесконечный грот древней пещеры. Только стены словно бы постоянно шевелились: Лена видела, как сквозь камень проступает искусное плетение черно-белых линий с прожилками золотистой пыли или пыльцы. И сердце замирало от этой красоты, хотелось слиться с сияющими нитями, хотелось обрести новую форму. — Насекомые. Все они когда-то были людьми, окутанными особой магией. Можно сказать, магами, не знающими о своей силе. И все они нарушили обещание, данное себе. Обычно, Лена, я выдаю три предупреждения, когда человек близок к нарушению обещания. Но влюбленность… Чем ее измерить? Как понять? Я никогда не понимал, — посетовал Магистр Насекомых, усаживая Лену в мягкое серое кресло, чтобы она не упала. — Вот я тоже. Это как мурчалка у котов: никто не знает, где прячется, — натужно усмехнулась Лена. — Не сопротивляйся превращению, уже ничего не сделать, — сдавленно проговорил Магистр Насекомых. — Я бы рад помочь тебе, но лучше бы ты ко мне вообще никогда не приходила. Это из-за встречи со мной заклятье обещания вступило в силу. — Нет, все к этому шло. Так надо. Просто я еще… гусеница. Ты говоришь, я бы могла стать магом? Может быть, однажды окуклюсь и вылуплюсь. А пока мне лучше в шкафу, — сбивчиво смеясь, бормотала Лена, уже не сознавая себя человеком. В ней созрело нечто иное, странное существо, гибрид человека и насекомого. Она видела мир черно-белых линий и не могла дотянуться до него. Но этот незримый мир был так прекрасен, так далек от серости обыденных проблем, в нем переливались и пели души всего мира, она видела, но руки ее вытягивались в тонкие лапки, исчезала одежда, превращаясь в полупрозрачный покров. И отчего-то серый костюм Магистра Насекомых начал казаться аппетитнее шоколадного печенья. Хотелось грызть приятную шерстяную ткань. Лена догадалась, в какое насекомое ей суждено превратиться. Конечно, кто же еще обитает в шкафах! — Лена, видишь? Это твой отец. Он пообещал себе не пить. Не сдержал обещание. И вот что с ним стало. Но теперь он совершенно трезв, хоть и не может ничего сказать, — сказал Магистр Насекомых, подводя к одному из стеллажей, где стоял обширный контейнер с лампой. Внутри среди веточек и грунта возился зеленый жук. Увидев Лену, он внезапно пришел в движение, закружив по контейнеру, точно хотел что-то сказать. Теперь она верила всему, что говорил Магистр Насекомых, но ни о чем не сожалела. Отец… Значит, отец. Лена простила его, простила всех, кроме себя. — Вот так жизнь… Папа — жук. Я — моль. Бедная мама. Какие мы все идиоты! — сказала Лена с пугающей легкостью. Это было ее оружием, ее защитой, ее шкафом-доспехами, она почти не опасалась, радуясь изменениям, радуясь тому, что разомкнулся круг тяжелых тревог. Теперь она все знала о своей прошлой жизни и ничего — о будущей. Она больше не боялась, покрываясь коконом золотых линий, теряя очертания человека. Вскоре на длинных пальцах Магистра Насекомых оказалась зеленоватая крошечная гусеница домашней моли. — Лена… За что ты так? — тяжело вздохнул он, склоняя голову. — Ладно, пойдем в твой шкаф, если пока тебе там комфортнее. *** Зачем платить такую цену? Цену выше головы. Цену-цену за измену, за незнание, кто вы… Кто-то рассказывает сказки о любви, кто-то плетет свою нить красивыми словами поющих сердец, а кто-то накидывает петельки на заговор для оглохших душ. И кто-то платит цену за глухоту и за боязнь почувствовать. Я забрал ее на пике счастья и муки первой влюбленности. Зачем она дала такое обещание? Такое глупое обещание! И зачем нашла мою лавку? Ведь я не давал ей визиток! Похоже, она превратилась в моль, чтобы вернуться в свой шкаф души, уже в буквальном смысле. Парадокс: нарушила обещание, чтобы никогда его не нарушать. В выборе жить или прятаться каждый открывает или закрывает свои дверцы. В конце концов, я тоже сижу в удобном коконе. И кто однажды вытащит меня? Да и надо ли вытаскивать?