Молчание насекомых

Начало XX века, мир Зорэм, Зачарованный Лес Байка-байка-таратайка, ты пойди и погуляй-ка. Расскажи о разном, байка. Вот такая наша шайка. Так-так, что-то я сбиваюсь, веселенькие мои. Или вы не очень веселенькие? Ой, да бросьте! У меня тоже всякое творилось в жизни, но это же не повод вечерком в свете тыквенных ламп не рассказать какую-нибудь небылицу. Хотя почему небылицу? Мои байки — сущая былица! Да-да, именно так. Или как это называется? Не «былица», а «быль», говорите? Да будет вам, до были мы еще дойдем-доживем… проливным дождем. А пока так, былица. Хотите, расскажу, как я завел моих песиков? Завести собаку — это же доброе дело? Приютить несчастных щеночков, которые заблудились в лесу. Нет? Хотите сказать, я сделал что-то не так, когда взял моих замечательных французских бульдогов? Ой, да вы уже в курсе, что они не совсем бульдоги и совсем не французские. Да, не скрою: эти создания изначально выглядели далеко не так мило и могли в один укус сожрать человека или кого покрупнее. Но я же приютил их! Значит, я хороший! Или нет? Случилось это, когда наш — не наш, совсем не наш — Магистр Крыс окончательно спятил и начал закидывать в Зачарованный Лес кого ни попадя, сплавляя нам чупакабр, как их обзывали люди. Владычица Майорана терпела до поры до времени. Господин Самайн тоже терпел, не говоря уже о феях весны и лета, только Йоль сразу понял, что незваных гостей неплохо бы прореживать. Но так ведь то Йоль, ему лишь бы кого заморозить-загубить да обрезать чью-то нить. Тьфу! Опять сбиваюсь! Мы убеждали себя, что феи должны жалеть и привечать любых созданий природы, пока не поняли, что эти твари с радостью нами поживятся. Терпение лопнуло, в конце концов, это был наш лес. И все решили, что пора бы разобраться с этими «прелестными» подарками сумасшедшего мага. Да, мои милые щеночки родились темными тварями, которые вылезли из разлома в далекой пустыне. Но ваш покорный слуга Сойлсу не был бы самим собой, если бы не нашел повода подшутить. Даже над разломом.

***

Зачарованный Лес пришел в движение: все собирались на великую охоту. И пусть феи лета всячески сопротивлялись истреблению жутких монстров, наводнивших их владения, феи зимы уже с удовольствием точили морозные клинки. — Дикая Охота в середине лета! Когда еще выпадет такой случай, — довольно говорили морозные воины в ледяных доспехах и со снежными крыльями. — Но сейчас даже не ваш сезон. У вас магия работает вполсилы, — протестовали сторонники летней госпожи Литы, облаченные в пестрые одежды из цветов и сочных листьев. Сама их предводительница выступала всячески против охоты, все еще пытаясь убедить собратьев, как нехорошо беспощадно уничтожать неразумных зверей, пусть и из чужих краев. Впрочем, Майорана уже давно не слушала златокудрую госпожу Литу, считая ее слишком мягкотелой и нерешительной. Впрочем, начало Дикой Охоты владычица Майорана тоже не одобряла, в отличие от фей зимы. — Да? Слышали где-то. Возможно-возможно. Но на чупакабр хватит и половины нашей силы, разомнемся перед нашим сезоном, — смеялись над ними хмурые феи зимы, изнывающие полгода от жары. Теперь же они выглядели собранным и воодушевленными. Они даже не замечали, как их ледяные одежды и крылья-снежинки несколько подтаивают на солнце. Обычно создания зимнего леса впадали в долгую спячку до наступления своего сезона, но, видимо, их потревожили крысы. А ещё — желание поучаствовать в охоте. «А мы, осенние феи, бодрствуем круглый год. Летом нам не слишком жарко, зимой не слишком холодно», — с чувством превосходства отметил Сойлсу Дархадас, верный слуга и привратник господина Самайна, открывающий пору «злых фей», предвестник стужи и бесконечных ночей. О да, Сойлсу собой гордился. И умением бодрствовать круглый год, и мощными полупрозрачными крыльями, свитыми из призрачных оранжевых листьев боярышника и ясеня, и, конечно же, исключительной способностью менять мир только благодаря магической лампе. С этим предметом он не расставался с тех пор, как владычица фей Майорана вручила ему крошечную лучинку, зажженную ее собственной магией. У великой королевы не существовало сезона, в который ее колдовство обретало абсолютную мощь, круглый год оно оставалось неизменным, необъяснимо прекрасным и сильным, как воля самой природы. А еще королева умела предсказывать будущее и создавать мощнейшие артефакты. Судьбы она видела сквозь зеркало из чистого хрусталя, окутанного дымкой грядущего. Магистру Крыс случайно досталась дудочка, зачаровывающая животных, а Сойлсу в незапамятные времена доверили особенную лампу. Вернее, кованый футляр для лучинки он сделал сам, но внутри все еще теплилась та изначальная искра таинственной силы. — Кто я, госпожа? — спрашивал тогда еще юный дух осени, несмышленыш, в котором по прошествии бесконечных веков Сойлсу с трудом узнавал себя. — Ты фонарщик. Свет этой лампы меняет суть вещей, — великодушно объяснила Майорана, пронзительно глядя в самую душу светло-серыми глазами. — Ведь в темноте все предстает иным. При свете все вокруг кажется понятным и безобидным, а во тьме оживают страхи и тени. Помни об этом. И зажигай на Самайн огни в фонарях людей, чтобы осветить им путь сквозь невзгоды поздней осени и зимы. — Это великая честь для меня! Я справлюсь со своей службой во имя вас и моего господина Самайна, — поклонился тогда юный дух осеннего ветра Сойлсу. И с тех пор он возвещал о начале поздней осени. По велению его магии в тыквенных фонарях, расставленных в людских поселениях, загорались особенные огоньки. А кто не выставлял такой, тот навлекал на себя немилость фей ноября. Тех, кто честно готовился к празднику, не трогали, пусть и не награждали. Но феям поздней осени не полагалось проявлять щедрость. Да и какие у них дары? Застывшие ветки, первые крепкие заморозки да сморщенные листья, ведь на полях к концу октября не оставалось урожая. Но в начале ноября среди людей никто не изменял традициям и старался не гневить фей. Разумеется, так было до войны с королем… Шесть лет назад Сойлсу перестал зажигать огни в тыквенных фонарях человеческих поселений. Шесть лет он служил только феям Зачарованного Леса. И сквозь искрящееся весельем сердце прорастало черное отчаяние бессмысленной тягучей злобы, охватившей всех волшебных созданий их мира. Впрочем, никто не отменял веселья. «Простая служба? Просто зажигать огни? Это ведь слишком скучно», — в незапамятные времена решил Сойлсу, когда еще держал в нетвердых руках тлеющую лучинку. Господин Самайн тоже любил повеселиться. Все феи ноября слыли лучшими шутниками, пусть их забавы и считали злыми да неуместными. Но для кого уместно? Какое такое «место» на букву «У»? Непонятно. Туда и слали всех недовольных, даже сотоварищей-фей. К примеру, когда господин Самайн в очередной раз переигрывал по смекалке господина зимы Йоля, этого жестокого зануду. Сойлсу больше всего опасался стать занудой. Конечно, работа привратника-фонарщика требовала ответственности. И он никогда не забывал о начале праздника, но за долгие века научился творить с фонарем забавнейшие вещи. Не просто так Майорана говорила, что тени меняют суть предметов. Например, стоило Сойлсу направленно посветить на какое-нибудь дерево, как оно оживало. В лучах фонаря улыбалось и кланялось пушистыми ветвями, как только лампа гасла по щелчку пальцев, исполин оскаливался жуткими клыками, готовясь съесть любого заплутавшего странника. Признаться, несколько нерадивых путешественников-людей так и пропали в недрах прожорливых стволов. Но Сойлсу воспринимал подобные жертвы как часть затянувшегося розыгрыша, тем более господина Самайна это еще больше веселило и раззадоривало. Нередко он кружил вихрем прелых листьев и с наслаждением наблюдал за проделками своего фонарщика. — А подшути-ка над Йолем, — подначивал порой господин Самайн. И Сойлсу зачаровывал предметы фей зимы, к примеру, сугробы или застывшие реки. И тогда после вспышки волшебного фонаря возникали невероятные создания из сосулек и снежинок. Они не слушались хозяев зимы, чем вызывали ярость господина Йоля. Ему-то нравилось сковывать все вокруг первозданной стужей и покрывать непроницаемым инеем. — Сойлсу! Самайн! Заморожу! — частенько доносился рев самого Йоля. — Будете стоять ледяными статуями! — Притворяемся спящими. Нас здесь не было, — привычно командовал Самайн, заходясь беззвучным хохотом. — Не было, не было, господин, совсем никак, совсем нигде. Кто был? Были не мы, мы не были, — отвечал ему Сойлсу и стремительно нырял под защиту родных деревьев, тоже едва сдерживая невероятный смех. Он гордился собой и воспевал себя каждый раз, когда удавалось развеселить господина. В те времена все феи были еще молодыми и лихими. Впрочем, не сказать, что за прошедшие века многое изменилось. — Самайн, вы опять что-то сотворили? — порой спрашивала Майорана, и тогда уже древняя сущность поздней осени представала перед ней с видом нашалившегося мальчишки, пусть и выглядел господин ноября как сухопарый мужчина средних лет. — Это все фонарщик, — говорил он, с широченной ухмылкой кивая на слугу. — Нет-нет, госпожа! Я всего лишь пробую ваш дар, — отмахивался Сойлсу, а Самайн подхватывал игру и отвечал в тон, словно бы браня привратника. И обычно Майорана прощала их, звонко смеясь. Каждый раз королева забывала о проделках. Лишь взвивалось черным крылом ее летящее платье да доносился пряный аромат цветов майорана, когда она уходила с легкой улыбкой на тонких губах. По-настоящему она злилась, лишь когда из-за проделок гибли люди. Но когда началась война с королем, за случайных жертв из человеческих армий никто не упрекал. Впрочем, и былое веселье истерлось, прохудилось накидкой из осенней листвы. Да и сам лес сделался тревожным и странным. Сойлсу ощущал изменения и утешал себя тем, что волшебный фонарь по-прежнему с ним. Привратник ноября еще умел менять суть предметов, еще управлял магической светотенью. Но не превратился ли сам в тень? Пока нет! Пока он мерцанием фонаря ловко играл с сущностями. И когда на лес обрушилась напасть из сотен крыс и следующих за ними странных существ, уродливых чупакабр, Сойлсу намеревался по-настоящему повеселиться. Феи осени уж точно не собирались маршировать с ледяными копьями, как феи зимы, поставленные ровными шеренгами на опушке чащи. — Убить тварей! Хватайте их, режьте, замораживайте, кромсайте, — командовал в тот день сам господин Йоль, потрясая длинной белой бородой и оглушительно хлопая снежными крыльями. Его сияющий ледяной панцирь не растопило бы жаркое летнее солнце. Хозяин зимы родился вместе с самой стужей, первый и старейший слуга Майораны. Он считал себя, наверное, избранным и особенным и, конечно же, был истинным занудой, что бесило и забавляло до зубной боли. Или не зубной? Клыкной? Как называть эту глупую боль, если во рту насажены мелкие острые клыки, которыми при надобности удобно кусать за шею и пить кровь? Хотя кровь феи не пили. Но ведь зубную боль и зубовный скрежет наверняка следовало называть как-то иначе в их случае! Сойлсу и не задумывался раньше, но ему определенно нравилось сооружать несуществующие слова. Да и вообще выдумывать что-нибудь новенькое и неизведанное. Он-то не застыл в ледяных доспехах, как господин стужи. — Чет-нечет-чет, кто знает, кому повезет. В лунный восход, кровавый заход, — пропел Сойлсу, ненавязчиво подкрадываясь к господину зимы, когда его верные солдаты разлетелись прочесывать лес. — Фонарщик, опять ты со своими шуточками, — обернулся господин Йоль, вскидывая морозную саблю. На непроницаемом белом морщинистом лице навечно застыло выражение брезгливости и неприязни ко всему веселому, теплому и живому. Неизменно злобно глядели из-под мохнатых бровей темно-синие глубоко посаженные глаза. — А что делать, господин Йоль, что делать, без шуточек нынче никак. Да-с, никак, — развел руками Сойлсу, помахивая фонарем на стальном кольце. Сойлсу гордился своим изобретением, надежным и практичным футлярчиком, который защищал первозданную искру, подаренную Майораной. Люди-то считали, будто обитатели Зачарованного Леса боятся металлов, особенно железа. Но за века сосуществования в одном мире феи выработали иммунитет, как это нынче называли человеческие лекари. Впрочем, феи зимы по старинной традиции воевали только магией. — Какие шутки? Объявлена охота по всему Лесу! — прорычал господин Йоль, обнажая поистине медвежьи клыки. — Где твое оружие, осенний слабак? Или Самайн не участвует в общей охоте? — Вот же! Вот, господин Йоль! — с трудом сдерживая смех, отозвался Сойлсу, с гордостью выставляя вперед лампу. Он-то знал, как раздражает господина зимы ее свет и исходящее от нее тепло. Не просто так Майорана в далекие времена велела с ее помощью освещать людям дорогу сквозь зиму. Видно, опасалась своего первого слуги. Похоже, она, воля природы, и сама до конца не понимала, зачем была создана разумная сущность вечной стужи. — Ты точно сумасшедший, — гулким басом хохотнул Йоль. — Фонарь? — Но я же фонарщик! — пожал плечами Сойлсу, громко стрекоча крыльями и кружась вокруг господина зимы так, что тот начал щуриться и встряхивать косматой головой, которую венчала корона изо льда. — Мы должны раз и навсегда покончить с крысами и монстрами безумного мага, — недовольно отчеканил повелитель зимы. — А эта игрушка только зажигает огни на начало поры Самайна. — Не только, не только, — ухмылялся Сойлсу. — Ладно, так и быть, передам эту лампу Самайну на память о тебе, когда чупакабры закусят твоей тощей тушкой. — Побрезгуют: я слишком костлявый. И крылья у меня жесткие. А вот ваши феи вполне сгодятся как прохладительный десерт, скажем, после сочненьких упитанных фей лета. — Что-то имеешь против фей зимы? — вскинул ледяное копье господин стужи, и Сойлсу быстро увернулся, поднимаясь выше к верхушкам деревьев. Впрочем, Йоль нагнал бы любого из рядовых фей за считанные секунды. Порой казалось, что от истребления всех вокруг его сдерживает только бесконечная верность госпоже Майоране. — Ой, ничего-ничего, не мой господин Йоль! Всего лишь предупреждаю об опасности, — заливался Сойлсу, в некотором роде ощущая свою безнаказанность. — Катись к своему господину Самайну, иначе в лесу вырастет ледяная скала в форме одного вертлявого фонарщика, — скрежетнул клыками Йоль. — Завидовать можно и молча, — помахал фонарем Сойлсу. — У вас-то нет своего вестника. — Зачем мне какой-то фонарщик? В мою честь во всех мирах украшают деревья и города. И феи, и люди, — самодовольно усмехнулся господин Йоль, упоенно продолжая: — Все! Все стараются умилостивить меня. Но лютая стужа всегда получает свою жатву, Дикая Охота всегда приносит мне кровавый оброк. И сейчас благодаря сумасшедшему магу мы получим свою долю в середине лета. — Как ску-у-учно, — демонстративно зевнул Сойлсу, прикрывая рот ладонью и отмахиваясь, как от надоедливой мухи. И тем окончательно вывел господина Йоля из себя: повелитель зимы вскинул копье и нацелил его на собеседника. Тогда Сойлсу ловко уклонился от короткого выпада, перевернулся в полете и с ехидным хохотом унесся прочь. Вокруг хватало других более интересненьких вещей. В лесу царило оживление. Феи лета тоже готовились к битве, натягивая луки, сотканные из рос и лунного света, надевали панцири из ореховой скорлупы и прочных мхов. Большинство воинов принимали человеческий облик для охоты, некоторые предпочитали призрачную форму духа природы. — О нет! Да чтоб его, этого сумасшедшего мага! Опять он открыл портал, — простонали феи лета, когда кора одного из дубов подернулась сетью трещин, подобных морщинам на лицах древних стариков. Сквозь нее отчетливо проступили контуры готовящегося прохода. Обычно с той стороны доносилась песня безумного мага: — Это ветер крыс, ой, кружись-кружись! Ветер, пой лишь мне! Ветер при луне! Сойлсу даже выучил некоторые куплеты и сочинил парочку своих. Правда, теперь никто не завывал дурным хриплым голосом. Зато портал разверзся и, подхваченные магическим ветром, в лес хлынули полчища серых крыс. Собрали их, похоже, со всего очередного поселения людей. — Ай, как грубо! Я вам не пещера, не нора, пошли отсюда, мошкара! — подпрыгнул Сойсу, когда одна из крыс испуганно впилась ему в плечо, а еще две запутались в крыльях. Листья боярышника и ясеня затрепетали и зашуршали, вытряхивая нежданных обитателей. Крысы с обиженным писком плавно приземлились на землю и серым ковром забились под кусты и кочки. — Сделайте что-нибудь, — приказала холодным тоном Майорана, выплывая незримой полутенью из зарослей. — Мне надоели выходки Гарда. Давно же ее не видели такой разъяренной и недовольной. Еще бы! Ведь из ее смоляно-черных волос тоже выпало несколько крыс. Госпожа без помощи крыльев поднялась над землей, недовольно скрещивая руки на груди и хмуро поглядывая на беспомощность фей лета. — Мы пытались докричаться до него, но он не слышит, считает наши голоса шепотом ветра, — неуверенно оправдывалась госпожа Лита, нервно взмахивая крыльями из цветущего папоротника. — Он думает, что спасает этих созданий. Сойлсу откровенно веселился, наблюдая за бессилием фей лета. Ему доставляло подлинное удовольствие зрелище того, как их распекает сама королева. Они даже не попытались никого убить, пока где-то в отдалении усердные феи зимы топтали и замораживали шевелящийся ковер из крыс. Сойлсу не нравились новые обитатели из леса, но и не радовало такое унылое последовательное истребление. О, нет-нет, не потому что он испытывал сострадание ко всем живым тварям, а потому что в этом противостоянии не виделось и толики веселья. — И что вы предлагаете? Вы считаете, что я должна сама объяснить какому-то безумцу, что он ошибся в выборе тех, кого следует защищать? — возмущенно вскинула голову Майорана. Тем временем в лес продолжали прилетать все новые и новые крысы, а за ними последовало не меньше четырех оскаленных страшными клыками чешуйчатых тварей с рогами и скорпионьими жалами. Гард Истребитель Монстров исправно делал свою работу в человеческих городах, куда забредали твари из пустыни. Людям он врал, будто убивает тварей, а на деле, проникаясь величайшей жалостью к этим уродцам, доставлял их под крыло Майораны. Только вот ее дозволения не спрашивал, похоже, не понимая собственную магию. Но что взять с людей-магов? Все они, дальние потомки фей, полукровки, за благами цивилизации позабыли тайны настоящего волшебства. И этот отвергнутый маг не знал истинной природы тварей, называемых чупакабрами. Хотя Сойлсу подозревал, что Гарда не остановили бы уговоры фей: безумец слишком искреннее поверил в морок самообмана. Легко же люди себя обманывали. А феи стойко терпели неудобства! Если противостояние со слугами короля все воспринимали серьезно, то выходки Гарда вызывали недоумение и растерянность. Вроде бы чупакабры никого не ели и при всем желании не могли угнаться за снующими между деревьями крылатыми обитателями Зачарованного Леса. Да и половину из них никто бы в принципе не сумел съесть, потому что они не обладали плотью: в случае опасности кто-то рассыпался весенней пыльцой, кто-то превращался в быстрый ручей, кто-то уносился легким ветерком, а то и ледяным бураном, как большинство фей зимы. Сойлсу обычно разлетался пригоршней осенней листвы, а потом из нее же восставал. — Бесполезные девчонки, пожалуюсь на вас Лите, — недовольно фыркала Майорана, наблюдая за феями лета и их робкими попытками сражаться. Сойлсу, прячась за стволом дерева, с трудом сдерживал гаденькие смешки. Впрочем, до войны с королем людей их правительница была куда более великодушной. Она бы ни за что не посмела упрекнуть в чрезмерном милосердии госпожу Литу. Теперь же сердце владычицы Зачарованного Леса постепенно ожесточалось, как и сердца всех фей. Хотя Сойлсу не помнил за собой особо благородных поступков. Пару раз он зажигал фонарь для заплутавших путников, но выводил их не к жилью, а к хороводу фей Самайна, вовлекая несчастных в пляску начала ноября. И уж после нее мало кто выходил в здравом уме. Но все-таки выходил! Потому что после встречи с Йолем случайные заблудшие странники совсем не выживали. Впрочем, безвозвратно минули времена, когда феи просто так, из озорства, являли себя людям. С недавних пор войска короля патрулировали границы Зачарованного Леса с опаснейшим оружием, и даже Сойлсу не отваживался вылезать за пределы стены из терний, разве что заманивал врагов в трясину болот у границ королевства фей. Должность фонарщика обязывала. Хотя ничего смешного в этом не виделось, а вот появление в лесу тучи крыс и непонятных созданий достаточно забавляло и фонарщика, и его господина. — Может, их удастся переманить на нашу сторону? — предложил Сойлсу, под вечер прилетая к Самайну. — Это были бы забавные спутники нашего ноябрьского шабаша, — соглашался собеседник, взвиваясь вихрем гнилых листьев. Господин не любил подолгу пребывать в одной форме, никто не видел его истинного обличия. Иногда он представал как мужчина средних лет, иногда как небольшой смерч, иногда как скелет в драной накидке, иногда как пугало с тыквенной головой. — Разве что владычице Майоране они не по душе, — посетовал Сойлсу, уже представляя, как весело затанцуют вокруг костра жуткие монстры. Он-то колдовал с помощью фонаря, но среди спутников повелителя ноября и поздней осени хватало задорных музыкантов, которые знаменовали наступление поры злых фей. Вернее, злыми их считали люди и летние феи, а они себя называли не иначе как веселыми. Под их волшебные дудки станцевал бы кто угодно. А остался бы жив или упал бы замертво после пляски — так это детали, цена за веселье. — Это и впрямь не наши твари. В пустыне свои духи, — задумался господин Самайн, представая недовольным скелетом, а потом вновь рассыпаясь листьями. Сойлсу недоумевал, что так смутило обычно развеселого господина. На шабаше в честь наступления его поры всегда собирались наиболее пугающие обитатели Зачарованного Леса, чьи глаза хищников любили длинные ночи и ненастные дни. Господин Самайн всячески покровительствовал им. Но… на этот раз в Зачарованный Лес и впрямь потекли твари, сотканные волей чужеродной магии. Вначале сумасшедший Гард перемещал действительно потерянных созданий Зачарованного Леса, и они с радостью пополняли ряды армии осенних фей. Но в последнее время что-то переменилось: в города людей хлынули твари из далекой пустыни на другом материке. Очевидно, сами собой открывались ненужные случайные порталы. Во всем мире сместилось равновесие, и это ощущали все феи. Но Сойлсу ничуть не печалился. Пока что он просто не умел печалиться. Вся эта круговерть с противостоянием человеческим технологиям, винтовкам, и война владычицы Майораны с королем лишь раззадоривала фей ноября, предоставляя больше возможностей для недобрых проделок. Признаться, раньше именно они подкидывали своих монстров в человеческие поселения, чтобы глупые «бескрылые» хорошенько побегали и постучали зубами от страха долгими ноябрьскими вечерами. На празднике в честь установления господства Самайна и вовсе считалось хорошим тоном запустить в ближайшие к лесу поселения нескольких лучших монстров. — Интересно, с чего бы Йоль решил их всех поубивать. У него-то твари еще пострашнее, — фыркнул Сойлсу, привычно помахивая любимым фонарем. — Они теплокровные. У Йоля снежные монстры в подчинении, — мрачно отозвался господин Самайн. Порой голос его звучал страшно и отчужденно, как рев горного обвала или шипение болот, тогда же усиливался запах гниющих листьев, который сочился привкусом тлена от всех фей поздней осени. Впрочем, Сойлсу вовсе не считал, что от него воняет чем-то непотребным. Это ведь была их сущность, часть природного цикла года. Если феи желали превратиться в свою стихийную форму, то тела распадались воплощением их магии, превращаясь кто в туман, кто в пламя, кто в вихри листвы. Сойлсу по долгу фонарщика, разумеется, оказывался болотным огоньком, чем неизменно гордился. «Может, и чупакабр завести в топи? И все будут хвалить меня! Меня, а не Йоля. Нет-нет, никто не похвалит слуг Йоля, мы этого точно не допустим», — чванливо раздумывал Сойлсу, уже представляя, как купается в лучах всеобщей славы. Не очень долгой, разумеется, ведь фонарщику и привратнику и не следует привлекать слишком много внимания. Он только предвосхищал веселье, не имея права затмевать господина. — Ну-ка, ну-ка, милая крыса, поглядим, кем ты станешь, если вовлечь тебя в танец светотени, — уже придумал хитрый план Сойлсу и направил на одну из попавшихся крыс луч фонаря, впрочем, тут же разочаровался: — Ой, птичкой голубем? Фи, всегда знал, что голуби — это крысы с крыльями. Что-то не то я магичу. Мы так с чупакабрами вовек не разберемся. Бывшая крыса с удивленным курлыканьем улетела прочь, а Сойлсу скривился ей вослед и принялся обдумывать, что еще сделать с фонарем. Впервые за долгие века приходилось по-настоящему думать. И не составлять хитроумные проделки, а серьезно и почти научно обмозговывать суть магии, заключенной в фонаре. Сойлсу сел на ветку, принимаясь без остановки болтать ногами, так ему вроде лучше думалось. Он не мог застыть без движения ни на секунду. И чем больше он дергался на месте, тем серьезнее закипало варево его мыслей: «Что делают тени? Изменяют суть предметов? Увеличивают их? Да! Тени удлиняют предметы, делают из коротышек великанов, а из сложенных пальцев — головы монстров. В этом суть театра теней. Хотя… Нет, не то. Зачем увеличивать монстров? Нет-нет, что-то не то. Вроде Майорана дала мне лучину, чтобы освещать путь людей в ночи долгой зимы. Так что я на самом деле должен был делать? Превращать страшное в смешное! Гениально!» Все лето Сойлсу тренировался на крысах, но ничего интереснее голубей у него не выходило. А Гард вроде бы на время прекратил поставлять в лес своих жутких тварей пустыни. Так что феи разработали множество бесполезных планов и как следует посовещались. Господин Йоль, разумеется, успел в очередной раз поссориться с господином Белтейном и госпожой Литой, обсуждая, как милосерднее истреблять чупакабр. Никто даже не пытался по-настоящему подумать, зато Сойлсу ощущал себя на пороге великого открытия. Наверное, так же ликовали маги, когда придумывали для людей опаснейшие изобретения, многие из которых теперь губили фей за границами леса. Впрочем, Сойлсу знал, что его гениальная придумка никого даже не поранит. Конечно, если все сработает, как он планировал. «Да почему опять голуби? Ну ладно, застрявшие в волосах и крыльях голуби хотя бы не так раздражают», — злился он на себя, когда целая стая измененных крыс улетела, хлопая обретенными крыльями. Похоже, крысам Гарда нравилось летать: сперва их доставлял магический ветер, затем позволяла новая форма. «Не был бы ты сумасшедшим, Гард, мы б сработались, — смеялся Сойлсу. — Ты тоже на самом деле очень даже умеешь веселиться. Куда больше, чем господин Йоль». Но осуществить изначальную задумку все не получалось. Хотя, возможно, стоило перейти сразу к практике на чупабкарах? Впрочем, Сойлсу до некоторых пор опасался, что неверным движением магии сотворит тварей еще более смертоносных, чем подопечные Гарда. Ведь тени увеличивают предметы… Нет-нет, во имя преданности обожаемой королеве даже вечный шутник ноября не позволил бы себе пойти на такой риск. Злыми проделками или невинными шутками Сойлсу никогда по-настоящему не вредили ни Майоране, ни братьям-феям. А люди не в счет. «Я что… боюсь?» — корил себя фонарщик, замечая, как настает листопадное время господина Мабона, то есть середина осени. Трава на лугах желтела, плоды на диких яблонях сморщивались от заморозков, чернели увядающие цветы, вода делалась мутной от первого льда. Все наяды и дриады, дети весны и лета, готовились ко сну. Сойлсу опасался, что ничего не добьется до праздника в честь Самайна. Чтобы блеснуть хитрым планом у него оставался всего-то месяц, а потом наступило бы время Йоля. Зимой прочие феи старались забиться в убежища под кору деревьев, впасть в спячку и сидеть тихонько, не гневя беспощадных фей зимы. Их власть приходилось каждый год оспаривать закаленным в стычках мартовским феям весны. А больше никто не отваживался идти против Йоля. Зимой чупакабр уж точно порубили бы на мелкие кусочки и превратили в ледяные статуи. Невесело, совсем невесело. «Но ведь в октябре и начале ноября наша пора! Значит, сейчас я сильнее, чем раньше! Значит, должно получиться. Или ты забыл, фонарщик, что риск и веселье — это почти одно слово?» — обратился к себе Сойлсу, вскидывая лампу. Внезапно лес сотрясся от страшного возгласа. Казалось, плавилось само небо, падали вековые исполины-дубы, раскрывались и закрывались сотни порталов, смешивались миры. Парящего над верхушками деревьев Сойлсу прибило к земле, и он успел только схватить обеими руками фонарь, накрывая собой бесценный предмет. Он зажимал уши и вздрагивал, хлопая крыльями. Случилось страшное, случилось невероятное: по-настоящему гневалась сама госпожа, сама ведьма Майорана. — Владычица Зачарованного Леса, открой мне свое королевство, прими меня в свои владения. Я так устал, я ведь привел к тебе так много несчастных созданий, — послышался неподалеку исполненный страданием стон, и в нем узнавался голос безумца, который играл на флейте и пел про ветер крыс. Похоже, наставали последние часы Гарда Истребителя Монстров. Но отчего же так гневалась Майорана? Или случилось нечто иное? Или не только ее ярость пронзала дрожью тела притихших фей. Сойлсу хрипел от боли, сжимал кулаки и закрывал собой фонарь. Лучше бы он оказался подальше от старого дуба, в котором отворилось пылающее дупло портала. Ничего веселого в этом явно не было. Вообще невесело ощущать, будто в мозг вогнали вращающееся сверло. — Забирай обратно своих крыс и убирайся. Ты безумен! — крикнула Майорана, вскидывая руки и заставляя крыс со всего леса подняться в воздух. Тогда-то Сойлсу сделалось впервые по-настоящему страшно. Господин Йоль вполовину не так ужасал, как разгневанная владычица фей, изначальная сила природы, праматерь-тьма. От ее ярости небо над лесом покраснело, земля загудела и покрылась трещинами, голоса зверей и птиц смолкли, наяды и дриады скрылись в родных обиталищах. «Крысы! О, мои бедные крысы! Я зову вас обратно!» — послышался вскоре ответный безмолвный возглас, пронесшийся тайфуном в раскалывающейся голове Сойлсу. Похоже, сумасшедший Гард превращался в какое-то новое существо, сущность, похожую на изначальных духов природы. Но совсем другую, жуткую, искаженную человеческой цивилизацией, не привязанную к исконной смене времен года. Вскоре портал вскинулся столбом огня, вековой дуб, вызывая испуганные крики окрестных дриад, занялся факелом пожарища. И в разверстые недра прохода устремились полчища крыс и чупакабр. Зачарованный Лес замер в ужасе, и лишь владычица Майорана стояла с низко опущенной головой суровой твердыней. Ее неподвижный яростный взгляд был устремлен на портал. Сойлсу так и не понял: сам ли Гард забирал гадких тварей или Майорана волей своей ярости превращала мага по ту сторону портала в уродливого монстра, сотканного из крыс и духов пустыни, названных кем-то чупакабрами. Все это время в Зачарованном Лесу шла борьба духов природы против духов пустыни из-за мага, ставшего безобразным искаженным духом цивилизации, зловонных фабрик и скрежещущих механизмов, загаженных улиц и наполненных крысами подвалов. Да, в такое существо Майорана обращала сумасшедшего Гарда. Или же он сам обращался. Сойлсу не знал ничего наверняка, ему оставалось только радоваться, что вскоре все закончилось: портал захлопнулся, и в Зачарованном Лесу осталось тлеть обугленное дерево с начисто срезанной верхушкой. — Портал закрыт. Поймайте последних монстров! Нечего делать в нашем лесу этим пустынным тварям, — тут же скомандовал господин Йоль, и Сойлсу понял, что это его шанс. Теперь голова не болела, руки и ноги обрели привычную прыть. Он больше не боялся за фонарь, поэтому встряхнулся и бодро подскочил. — Ох, простите, господин Йоль, но сейчас наше время, время фей осени, — рассмеялся Сойлсу, кидаясь наперерез грозным феям зимы, которые оттесняли к стволу ближайшего дерева двух последних тварей с алой шерстью, кривыми рогами и огромными квадратными пастями. Таких, пожалуй, и следовало бы убить. Но после пережитого потрясения Сойлсу утратил всякий страх. Он воочию узрел, на что способна их госпожа. Вряд ли даже самые жуткие твари пустыни сумели бы причинить ей настоящий вред. Значит, не стоило отказывать себе в осуществлении лихой задумки. — С фонарем? Он все-таки идет сражаться фонарем! — разразился гулким смехом господин Йоль. — Отставить, братья, подождем, пока эти твари съедят фонарщика. «Почему вырезают черепа-тыквы? Чтобы посмеяться над самой смертью и грядущей зимой. Для чего на самом деле фонарь? Фонарь ноября… Чтобы сделать страшное нестрашным. Чтобы сделать страшное смешным!» — твердо сказал себе Сойлсу и направил яркий луч, смешанный с магической пыльцой, прямо на жутких тварей, которые кинулись на него с двух сторон. Уже слышалось жадное щелканье пастей, которые в один укус поглотили бы человека. Сойлсу и впрямь решил — и уже не первый раз за день, — что настает его последний час. Конечно, чупакабры не ели фей, но ведь он сам подставлялся. Ему не хватило бы времени и концентрации распасться осенней листвой или вспыхнуть болотным огоньком: всю силу он направил в лампу, в ее яркое свечение. — Сделать смешным! — воскликнул отчаянный фонарщик ноября. И волшебный светильник разгорелся ярче прежнего, вспыхнув ослепительной зарницей. А через миг что-то маленькое и пищащее шмякнулось к ногам крепко зажмурившегося Сойлсу. — Тяф-тяф! — тихо пискнуло нечто, возящееся в листве. Сойлсу приоткрыл один глаз, потом второй. Понял, что вполне жив и даже все еще в своем теле. Не пришлось рассыпаться вихрем листьев или уноситься болотным огоньком. Он опустил взгляд и с изумлением увидел, что чупакабры превратились в крошечных собачек с острыми ушами и приплюснутыми носами. Один пес оказался рыжим, второй — серо-черным. Они даже не пытались кого-то съесть или укусить, напротив — выглядели крайне напуганными и беспомощными, тараща на нового хозяина круглые зеленовато-янтарные глаза. — Молодец, Сойлсу, ты поймал их, — похвалила подошедшая госпожа Майорана, но нахмурилась: — Странно, что портал не сработал до конца. Это последние твари пустыни в моем лесу. Теперь убей их, пока они в столь жалком образе. «Может быть, я специально готовил их для себя, поэтому портал и не сработал», — подумал Сойлсу, помахивая лампой. Сквозь игру светотени он прекрасно видел, что изначальный облик чупакабр все еще скрыт в этих крошечных созданиях. И чтобы вернуть его, достаточно погасить направленный луч магического света. А в обычной темноте они бы сохранили облик, который велел хозяин. Значит, все получилось! Значит, то, что он обдумывал с середины лета, действительно стоило работы всех его драгоценных извилин не менее драгоценного мозга. — Что? Убить? Владычица! Вы посмотрите, какие они милые! — воспротивился Сойлсу, поднося ближе к королеве два пухлых комочка с острыми ушками и приплюснутыми влажными носиками. — Только когда горит твой фонарь, — поджала тонкие губы госпожа фей, но Сойлсу не без ликования заметил, что Майорана глядит на новый образ чупакабр без отвращения. Конечно, феи привыкли наводить мороки, никогда не забывая, что это лишь красивая иллюзия. Так для недоброжелателей появлялись широкие тропинки, ведущие прямо в трясину. Или же безобидная опушка представала непролазной чащей. Но ведь если морок оказывался не менее реальным, чем изначальный образ, не становился ли он истинным обличием? Человеческие тела фей тоже появились далеко не сразу. Исконные хозяева леса, в число которых входил и господин Самайн, появились исключительно как стихийные силы природы. Да и сама владычица Майорана показывалась в притягательном облике загадочной женщины лишь по привычке, а так умела летать по небу вороной или распадаться пологом первозданной тьмы, если приходилось. Чем не морок? Чем не иллюзия их театра природы и колеса года? Феи сами выбирали образы, но Сойлсу считал, что в случае с чупакабрами просто немного улучшил эту особенность их магии, ничего не нарушив. Он с надеждой глядел на свой фонарь и на владычицу леса. — Но я теперь их хозяин. — Хочешь стать вторым Магистром Крыс? — неприязненно бросила Майорана. — Что вы? И в мыслях не было! Но вы только посмотрите на них! — бесстрашно настаивал Сойлсу, гладя новых питомцев. — Я буду их хозяином, надрессирую их и научу нападать только на наших врагов. — Только не начинай. Нет! Сойлсу! Ох, ладно… Ну, что вы смотрите на меня в шесть грустных оранжевых глаз? Фонарщик, хитрец, ты сам как щеночек, — рассмеялась Майорана. — Ладно. Прощаю! Только за то, что ты лучше всех умеешь меня веселить. Но если твои твари нападут на фей, мы их немедленно прикончим. — Ура-ура, отличная пора! — затанцевал на месте Сойлсу. — Пора со двора: осень хмура. Так что идите в тепло, мои крошки. Я назову вас Фанг и Грин — Клык и Оскал. Сойлсу подхватил и обнял щенков, прижимая к себе как дражайшее сокровище и символ личной победы: противиться его мороку не сумела даже ведьма Майорана, верховная повелительница всех фей. Впрочем, Фангу и Грину вполне нравились их новые небольшие тела. И они даже не порывались съесть всех вокруг, хоть иногда и слюнявили обувь и одежду хозяина.

***

— И ты оставишь их себе? — поразился Йоль, когда настала пора зимних фей. Фанг и Грин в образе мелких собачонок радостно носились по первому снегу, празднуя конец ноября. Снежинки налипли на острые уши и короткую бархатистую шерстку, а псы не замечали, радостно крутя хвостами. — А кому же еще? — осклабился Сойлсу. — Тебе точно не подарю. — Еще слово, и в лесу появятся три ледяные статуи! Композиция: несносный фонарщик и его блохастые шавки. — Это мы еще посмотрим, — мстительно скрежетнул зубами Сойлсу. Многие годы он терпел придирки господина зимы, но теперь просто тихонько щелкнул по магическому светильнику и расплылся в самодовольной ухмылке, когда на поляне тут же появились гигантские создания с рогами и алой шерстью. — Выключи! То есть включи! Немедленно включи обратно! — ухнул Йоль, отпрянув от монстров, в которых превратились два милых песика. Они вымахали размером с быка и с грозным чавканьем побежали в сторону господина зимы. От них исходил огненный жар. Сойлсу ведь обещал натренировать и надрессировать своих питомцев? Но никто не запрещал немного улучшить их, наделив парочкой новых способностей. Да и какой фонарщик без огня! Сойлсу заливался смехом, глядя, как Йоль недовольно взлетает ввысь на морозных крыльях, уклоняясь от полыхнувшего на него пламени, растапливающего первый снег на поляне. Чупакабры от души веселились в истинном обличии, принимаясь кататься по земле и гоняться друг за другом. Господин зимы не казался им слишком аппетитной добычей, возможно, они воспринимали его как невкусную сосульку или сугроб. — Зови в следующий раз своего Йольского Кота, — рассмеялся Сойлсу и милостиво щелкнул по магическому фонарю. Поляну озарил ровный свет, как от небольшого солнца, и гигантские монстры вновь оказались в телах маленьких собачек с рыжей и серой шерсткой. — Ты у меня еще попляшешь, фонарщик! — прошипел Йоль, наверняка обдумывая план мести. — Да, попадешься феям зимы, когда господин Самайн и Майорана не смогут тебя защитить. — Посмотрим-посмотрим. Мы будем ждать, — оскалился Сойлсу в ответ. Фанг и Грин вторили ему радостным лаем.

***

Какая у этой байки мораль? Мораль? Вы серьезно? Я похож на рассказчика, который ищет в чем-то мораль? Да бросьте, вы же знаете, что я официально максимально аморален, в чем глубоко профессионален. Зачем тогда эта история? Например, чтобы приоткрыть завесу происхождения чудесных помощников вашего покорного слуги — совсем не вашего и не слуги — Сойлсу Дахадаса, которые при надобности с радостью закусывают моими нерадивыми подручными из мира людей. Для чего еще? Даже не знаю… Эта забавная история произошла больше ста лет назад, и тогда я еще оставался в своем уме. Конечно, относительно в своем, ведь быть совершенно в своем уме очень скучно, надо же побыть немного и в чужом. Но тогда я еще умел искренне веселиться, а не казаться веселым. Впрочем, война с королем людей уже разгорелась, уже Гард стал Магистром Крыс и среди ветвей Зачарованного Леса появилась первая гниль. Уже проросла она ненавистью в сердце Майораны. И всех нас. Но тогда я еще не познал боль настоящей утраты. Об этом как-нибудь в другой раз, с вашего позволения. Кстати-некстати, вы знали, что феи стареют из-за пережитых страданий? Так вот в те времена я еще выглядел как молодой юнец. Не то что теперь… В любом случае Фанг и Грин все еще со мной. И я благодарен им за это. Наверное, никто не ожидал собачьей верности от чупакабр, но уже больше ста лет они мои единственные настоящие друзья.