Король и его волчица

— Подпишите, ваше величество. — Что это? — Приказ изловить и убить зверя. Знакомое проклятое слово царапает горло, стискивает внутренности ледяным кулаком. Он смотрит на бумагу, которую ему протягивает Мейсон, и не может говорить, не может дышать, не может даже пошевелиться. Его будто зажимает в раскаленные добела тиски — до слепящей боли. Брэди думает, что у него чертов талант вляпываться — глубоко, намертво, так чтобы без шансов. Так чтобы обязательно с последствиями. (не) его тайна жжет, распирает, зудит свежими шрамами: она клеймом в сердце врезана — с мясом и кровью. Он знал, что за это придется расплачиваться. Он не знал, что расплата придет так скоро. — Почему сейчас? — Пару дней назад он напал на жителей деревни. К счастью, обошлось без смертей. Но один из них получил серьезные ранения. Брэди сдерживается, чтобы не выдохнуть шумно, судорожно, вцепляется в подлокотники трона. Брэди не сдерживается и бросает взгляд на Микейлу — быстрый, обеспокоенный. Она обхватывает себя руками и избегает смотреть на него в ответ. У нее лицо изможденное, осунувшееся, а под глазами прочно залегли темно-лиловые тени. Она почти не носит теперь открытой одежды, но он не может не заметить несколько свежих царапин на медовой коже. После слов Мейсона она даже не вздрагивает, никак не дает понять, что это ее задело, что это вообще имеет к ней какое-то отношение. Глаза только прикрывает и едва заметно сглатывает. Брэди и самому сглотнуть хочется — ком в глотке горит нестерпимым огнем. Она на протяжении месяцев все делала, чтобы никому не навредить. Уходила как можно дальше от дворца, от деревни. Пряталась в пещерах, в таких местах, откуда точно не смогла бы выбраться, не смогла бы добраться до людей. Как-то даже попросила ее связать. Они вместе делали все, что могли. Придумывали отговорки, планы, стратегии. Но и этого оказалось недостаточно. Чтобы не выдать себя, Брэди опускает взгляд на бумагу. Подпись брата — как всегда, не слишком разборчивая — бьет под дых оглушающим холодом. Бумер никогда не вникает особо во все эти документы. Для Бумера они сливаются в одно большое занудство (для него самого зачастую тоже, но не этот, только не этот). Для Бумера его интерес к оборотням — что-то сродни давнему интересу к привидениям. Что-то удивительное, забавное, нелепое и «ты же не серьезно? вот их-то точно не существует!» если бы он знал, если бы он только знал. если бы они все узнали правду, его давно бы лишили трона. — Мой король, — продолжает Мейсон, — больше медлить нельзя. Народ… волнуется. Если ничего не предпринять прямо сейчас, кто знает, что придет им в голову. И ведь он, черт возьми, прав. Они с Бумером и так особой народной любовью не пользуются, так стоит ли делать все еще хуже? — Кроме того, если мы не разберемся с чудовищем как можно скорее, нападения могут повториться. Мы не можем так рисковать. Король должен прежде всего думать о своих подданных. Король должен заботиться об их безопасности. Король должен выбирать то, что будет лучше для его народа, для его королевства. Король не должен медлить, подписывая приказ уничтожить реальную угрозу. Король не должен ставить одну жизнь выше тысяч. Брэди снова бросает взгляд на Микейлу — и снова она не смотрит в ответ и молчит, молчит, молчит. Она вся — обреченность на грани безоговорочного смирения. Она с готовностью принимает то, чего так боялась, то, чего давно уже ожидала. Ему хочется отшвырнуть ручку и гневно крикнуть «Ни за что!». Ему хочется разорвать треклятую бумагу и топтать, пока она не превратится в пыль. Ему хочется встряхнуть их всех хорошенько за плечи и долго-долго втолковывать, вбивать в их сознание, что она ничего не помнит, что она себя не контролирует, что она никогда бы ни на кого не напала по собственной воле. Она не виновата, что каждое полнолуние для нее — пытка похлеще тех, которыми почему-то так интересуется Ленни. Она не виновата, что эта чертова ведьма наложила на нее свое проклятие и сгинула, не объяснив толком, можно ли его снять и как с ним жить. И теперь собственный отец называет ее чудовищем, а единственный, на кого она может положиться, вот-вот подпишет ее смертный приговор. Он вздохнуть пытается — безуспешно. Он задыхается от пристальных, выжидающих взглядов брата и советника, задыхается от их неведения и равнодушия, пронизывающего тронный зал, задыхается от ее молчания. Внутри все пылает, словно в агонии, и мерзнет, словно он только что проглотил глыбу льда. Вырвать бы сердце из груди и выбросить прочь, чтобы не любило ее так, что физически больно, не сжималось при мысли о жертвах — нынешней и тех, что еще могут последовать — не сомневалось. — Вы в порядке, ваше величество? Соберись, ну же. Мейсон не дурак, он вполне может догадаться: и так ей постоянно вопросы задает. Да и Бумер слишком хорошо его знает, чтобы не сообразить. — Да, — отвечает он: во рту сухо, как в самой безжизненной пустыне. в такую же превратится его сердце, если Микейлы не станет. он знает точно. Брэди в последний раз смотрит на бумагу — пальцы, сжимающие ручку, будто чугунные. Брэди молча ставит свою подпись. — Отлично! — восклицает Мейсон. — Спасибо, мой король! Я сейчас же соберу лучших воинов, и мы выдвинемся в джунгли, — он складывает бумагу и прячет за пояс. — Когда этот монстр окажется в клетке, весь остров вздохнет свободно. Микейла, — обращается к дочери, — пойдешь со мной? Она лишь качает головой, по-прежнему избегая смотреть в глаза. Мейсон окидывает ее тревожным взглядом и уходит. — С тобой точно все нормально? — спрашивает Бумер, мягко похлопывая брата по плечу. Брэди не понимает, как еще находит силы кивнуть и даже улыбнуться. — Все хорошо, Бум. Честное слово. — Тогда я пойду. Ребекка уже заждалась моего звонка. Он стремительно исчезает наверху, и они с Микейлой наконец-то остаются одни. — Прости, — говорит Брэди: горло сдавливает до того, что голос начинает хрипеть. Этого недостаточно, этого просто чудовищно недостаточно. Того, что он натворил, простым словом не исправить, не загладить. Хочется упасть перед ней на колени и целовать ладони, вымаливая прощение. Хочется подхватить ее на руки и унести далеко-далеко — где она будет в безопасности, где вновь сможет улыбаться и выбивать из него дух горячим медом своего взгляда, где будет отчитывать его за неуместные комплименты и красить ногти в сотни разных цветов, где они оба будут свободны. — Ты не мог поступить иначе, — тихо отвечает она. — Это твой долг. — К черту такой долг! — он сжимает кулаки. — На тебя будут охотиться! Как на дикое животное! — Я и есть животное, Брэди. — Нет, — он быстро подходит к ней, кладет руки на плечи. — Нет, Кей, не говори так. — Ты не думал, что это то, чего я заслуживаю? — говорит она резко, вырываясь. — Я напала на человека. Я чуть его не убила. — Но ведь не убила же! — Откуда тебе знать, как это — испытывать такую мучительную боль, будто тебя ломают, разрывают на части, снова и снова, — ее голос снова тих и отстранен, но Брэди едва ли не кожей чувствует нарастающее напряжение и отчаяние. — Откуда тебе знать, как это — жить в постоянном страхе. День за днем, день за днем. Что придешь в себя, а на руках — чья-то кровь. Что зверь внутри в конце концов пожрет тебя. Откуда тебе знать, как это — бороться с ним и все время проигрывать. И ненавидеть себя и его за это всей душой, — последние слова выходят дрожащими, срывающимися, и Микейла делает вдох, явно собирая остатки самообладания. Брэди дотягивается до ее ладони и очень осторожно берет в свои. На этот раз она руки не отдергивает — определенно прогресс. — Ты права. Я не знаю. Но никто не заслуживает такого. И ты тем более, — он сжимает ее пальцы как можно нежнее. — Я подписал этот чертов приказ, но я не дам привести его в исполнение. Я не дам им схватить тебя и убить. Я тебя не оставлю, слышишь? — Идиот потому что, — говорит она, но щеки ее слегка розовеют, а уголки губ дергаются в подобии улыбки. — Наверное, — соглашается он. — Но это мой выбор. Микейла молчит какое-то время, потом поднимает голову и наконец-то смотрит ему в глаза. — Спасибо, Брэди, — она вдруг подается к нему и обнимает, отчего он, кажется, забывает как дышать. Ее руки мягкие и бережные вокруг его шеи, а тепло ладоней заставляет разбежаться миллионы мурашек даже сквозь ткань рубахи. И он обнимает ее в ответ так же бережно, осмеливаясь слегка коснуться губами волос. — Я никому тебя не дам в обиду, Кей. Обещаю. Брэди Паркер наполовину любить не умеет. Только так: безрассудно, неистово, бросаясь, как в омут с головой, без надежды на спасение. Брэди Паркер свою судьбу выбрал еще тогда, когда обнаружил ее без сознания где-то в джунглях и принес во дворец незаметно для охраны, потому что уже догадался о ее секрете. Тогда, когда она в первый раз пришла к нему посреди ночи, потому что больше ей было прийти не к кому, и они проговорили в ее комнате до самого утра. Тогда, когда впервые ее увидел и понял, что сердце его навеки потеряно, отдано ей без остатка. И сейчас, когда ее объятие становится крепче, спаивая их тела в тесном сплетении, он тоже понимает. Он защитит ее от этих охотников. Пусть даже ценой собственной жизни.