Король и его волчица

My heart is gold and my hands are cold © Halsey — Gasoline

Брэди Паркер ненавидит кошмары. Ему до сих пор иногда снятся затягивающие, липкие, душные сны, где громила с лицом Рондо избивает его чуть ли не до полусмерти, запирает в узком тесном пространстве или просто сыпет градом слов — одно обиднее другого. Он просыпается, дрожа всем телом, и надеется, что когда-нибудь они прекратятся совсем. Брэди Паркер ненавидит ее кошмары. Те самые, из-за которых у нее вечные круги под глазами и измотанный вид. Те самые, которые не дают ей покоя с первых дней, как она получила свое проклятие, и становятся все хуже и хуже. Он очередной раз в этом убеждается, когда ее крик будит его посреди ночи, разрывая тишину дворца. — Что за… — бормочет Бумер спросонок, а у Брэди сонливость пропадает моментально. Он спрыгивает с постели в мгновение ока и несется к ее комнате — брат едва поспевает за ним. Мейсон его, конечно, опережает — ничего удивительного. Он вооружен наиболее крупным мачете и уже осматривает спальню дочери на предмет злоумышленников. Не обнаружив их, делает шаг к ней. — Микейла, детка, в чем дело? Плохой сон? — Нет! — кричит она. — Нет! Не подходи! У нее глаза совершенно безумные, а волосы укрывают лицо рваным занавесом. Она отползает все дальше, дальше, вжимается в спинку кровати. и правда как загнанный зверь. В ней от прежней Микейлы: гордой, сильной, уверенной — звезды, красоте и яркости которой само солнце должно бы завидовать — с каждым днем все меньше и меньше. Ее превращения становятся чаще — одним полнолунием дело уже не ограничивается. У нее обостряются слух и обоняние и в человеческом облике, и Брэди может поклясться, что видит знакомый золотистый отблеск в ее глазах каждый раз, когда она злится. Действие ли это проклятия или же волчица внутри нее давно выгрызла свою независимость, вырвавшись за его рамки? Он не знает. Он не уверен, что хочет знать. — Микейла… — повторяет Мейсон уже более растерянно. Но ее затуманенный слезами взгляд ищет Брэди, фокусируется на нем, будто на единственном луче света в кромешной тьме. Этот взгляд пронзает его насквозь больнее любого меча. Этот взгляд однажды станет его погибелью. Брэди ни на Мейсона, ни на брата внимания не обращает — идет к ней, как околдованный, пока не оказывается возле ее кровати. Она тоже глаз с него не сводит: мир словно бы застывает вокруг них. Он ощущает, он практически видит эту покрытую кровью и золотом нить, что протянулась к ней из его груди, связала их болезненно прочно — не разорвать. Он протягивает руку — медленно, с захватывающей дух осторожностью. Мгновение спустя она всхлипывает в его плечо. — Оставьте нас, — говорит Брэди, все так же осторожно поглаживая ее по затылку. — Нет, пока мне не объяснят, что, черт возьми, происходит! Мейсон, как всегда, непоколебим. Брэди спиной чувствует его тяжелый, прожигающий взгляд. тот самый, от которого раньше провалиться под землю хотелось, оказаться в надежном укрытии, где отцовский гнев советника точно его не достанет. Но сейчас Микейла вцепляется в него сильнее, словно бы тонет, захлебываясь, в глубоких темных водах, а он ее спасательный круг. и она все, что имеет значение. — Мейсон, пожалуйста, — устало произносит он. — Она будет в порядке, обещаю. Слегка поворачивает голову, встречает этот взгляд, выдерживает, не опуская глаз. мы ведь оба этого хотим, верно? Наконец Мейсон шумно выдыхает, вешая мачете на пояс. — Я буду неподалеку, — говорит он. Брэди даже не вздрагивает от угрожающих ноток в его голосе. Когда дверь за ним и Бумером закрывается, он обнимает Микейлу крепче, продолжая медленно поглаживать по волосам. Он молчит. Он ждет. Он успокаивать никогда толком не умел, но с ней этого и не требуется. Ей просто нужно время, чтобы прийти в себя. Ей просто нужно, чтобы в это время он был рядом. Ее всхлипы постепенно затихают, хватка ослабевает. Когда она все же отстраняется, Брэди берет стакан воды с прикроватной тумбочки и дает ей. — Я не выбирала этого, — бормочет она; пальцы ее дрожат так, что еле удерживают этот стакан. — Не выбирала быть монстром. — Ты не монстр. «Ты не монстр» — говорит он, когда обнаруживает ее без сознания со следами крови в уголках губ. «Ты не монстр» — говорит он, когда приходят известия о еще нескольких нападениях. «Ты не монстр» — говорит он, когда после очередного приступа гнева на ее руках вырастают когти. — Откуда ты знаешь? — ее голос звенит почти истерично, по щекам течет новая порция слез. — Я не знаю, что я такое, Брэди! Он мягко сжимает ее плечи. — Ты человек, Микейла. И ты мой друг. Слово «друг» вспарывает сердце до крови, забивает легкие колкой пылью, стальной тяжестью оседает где-то в животе. Этого слова на самом деле убийственно мало. Это слово на самом деле не отражает ни черта. Ни черта не описывает всего того, на что он идет ради нее буквально каждый день. Тот багряно-золотой огонь, что сжигает его изнутри. Быть ее другом невыносимо, мучительно. но на большее он давно уже не надеется. — Мне так страшно… — шепчет она дрожащими губами. — Если бы ты знал, как мне страшно… В своих снах я убиваю людей… и наслаждаюсь этим… — Это всего лишь сны, Кей, — он старается говорить как можно спокойнее, а она, наоборот, распаляется только сильнее. — Сегодня это был мой отец, — ее снова начинает трясти, и снова он привычным жестом гладит ее плечи. — Я… разорвала ему горло… Что если это случится на самом деле? Что если следующим будет Бумер? что если следующим будешь ты? Вопрос, который никто из них никогда не произнесет вслух. Вопрос, который для них обоих слишком очевиден, слишком невыносим. Он незримо густеет в воздухе между ними после каждого ее превращения, после каждого упоминания Мейсоном Зверя Кинкоу — натягивает кроваво-золотую нить, как гитарную струну. Он постоянно на острие. Он по краю пропасти ходит и вот-вот сорвется. Он хотел доказать когда-то, что может быть экстремалом не хуже Тристана — теперь он доказывает это всей своей жизнью. — Иногда я жалею, что просыпаюсь, Брэди, — голос у нее хриплый, надтреснутый. — Иногда я хочу, чтобы меня поймали. Хочу, чтобы меня казнили. Я на все готова, лишь бы не дать ей взять верх. Не дать ей погубить остров. Ее глаза темнеют, и ему кажется, что он вот-вот увидит в их глубине кровавое золото. Он должен бояться — но отчего-то не боится совсем. Будто пламя внутри давно выжгло весь страх. — Она часть тебя, — говорит он серьезно. — А значит, не может быть полностью злой. Микейла смотрит на него как-то странно, пристально. — Ты правда так думаешь? Брэди думает, как хочет сцеловать ее слезы — все до единой. Думает, как хочет растереть, согреть ее ледяные ладони, долго-долго и бережно гладить тонкие запястья и хрупкие пальцы — у монстров таких не бывает. Думает о ее губах — пухлых, манящих, похожих на лепестки роз. О длинных волнах ее волос, переливающихся карамельным блеском. Он об этом думать сейчас не должен. Ему об этом думать не дозволено в принципе. Но ее власть над ним безгранична, безраздельна. Он король этого острова — и готов казнить и миловать по одному ее слову. У него во рту разом пересыхает, когда она вдруг придвигается ближе, еще ближе, так, что ее нос почти касается его носа, а дыхание — губ. А потом их касаются ее собственные губы — тепло, трепетно, едва-едва ощутимо — и дыхание становится непозволительной роскошью. — Прости, — бормочет она, отстраняясь. — Я… Но больше сказать ничего не успевает, потому что он притягивает ее и целует снова, и она — невозможно! — не отталкивает, не вырывается, целует в ответ, цепляется за плечи, скользит все еще прохладными ладонями по лицу, по затылку. Ее губы — все, о чем он когда-либо мечтал и все, чего не мог себе даже представить. Они мягкие, нежные, как клубничный крем, и на вкус такие же. Ему кажется, он физически не способен от них оторваться. Он ласкает их своими, обводит языком — не слишком-то умело, но она лишь выдыхает, раскрывая их навстречу. Он чуть подается вперед, и она обвивает его руками, утягивая за собой в скопление мятых простыней. У него голова кружится и тело утопает в жарких мурашках от каждого их соприкосновения. Она завораживающе гибкая и податливая в его объятиях, и одного этого достаточно, чтобы он забыл даже собственное имя. Но внезапно она прерывает поцелуй, легонько толкнув его в грудь. — Мы не можем… — выдыхает еле слышно. — Почему? — так же тихо спрашивает он, тоже тяжело дыша. — Это слишком опасно, — она словно все еще пытается держаться за крупицы здравого смысла; у него самого уже не осталось и их. ничего не осталось, кроме нее. — Мне все равно, — шепчет он, глядя ей в глаза — безнадежно тонет в янтарной бездне, полыхающей кровью и золотом. — Боже, мне все равно, — никогда еще с губ его не слетало более честных слов. Он больше не притворяется, не сдерживается, не прячется за глупым флиртом. Он весь перед ней как на ладони. Он, Брэди Паркер, сдается на ее милость без всяких сомнений. Дальнейшее сливается в один большой взрыв. Сознание фиксирует лишь отдельные смутные фрагменты: как они оказываются без одежды, как судорожно льнут друг к другу, продолжая целоваться самозабвенно, жадно, как безумные. Это как будто кроваво-золотой огонь их обоих поглощает — безвозвратно. Это как будто они оба долго были без кислорода, а теперь получили его даже больше положенного. Он зацеловывает жесткие корки царапин, ни одной не пропуская, и она опять плачет, погружая чуть дрожащие пальцы в его волосы. Он приподнимается и наконец-то слизывает драгоценные соленые жемчужины, целует в щеки, в нос, в глаза, шепчет все то, что так давно хотел сказать, все то, что на уме у него — сейчас и всегда. Любить ее — все равно что любить бочку с порохом: пугающе, непредсказуемо и в перспективе очень даже летально. Но она обхватывает его безупречно стройными ногами и так выдыхает его имя на тонкой грани стона, что он с радостью готов хоть сейчас принять смерть от ее клыков и когтей. И неважно, что с ним сделает Мейсон, если узнает, неважно, что эта первая ночь может стать их последней, неважно, что подумает Бумер — да и вообще кто бы то ни было. Все, что имеет значение — ее глаза, в которых вселенные сгорают и возрождаются заново, ее идеально гладкая кожа под губами и ладонями, ее поцелуи, от которых сердце останавливается, а из легких вновь исчезает весь воздух. Их тела сплетены так тесно — не разобрать, где начинается одно и заканчивается другое — спаяны намертво, и никому не под силу теперь разделить их. и он падает, неотвратимо падает в горячие глубины, и она падает вместе с ним. — Что мы будем делать теперь? Ее волосы шелком стелются по его шее, ключице, пока пальцы чертят невесомые линии на его обнаженной груди — слишком близко к сердцу. Оно вновь начинает биться быстро и жарко, и Брэди уверен: она со своим обостренным слухом чувствует это, как никто другой. Ему кажется, что после такого и умереть не страшно. Ему кажется, что он уже умер и несомненно попал в рай. Ему кажется, что она вот-вот вонзит когти и выцарапает его сердце — заберет себе окончательно. хотя какой смысл забирать то, что и так принадлежит ей? — Не знаю, — он целует ее в лоб, вырисовывая такие же незамысловатые любовные знаки на горячем бархате ее спины. — Но что бы это ни было, мы сделаем это вместе. — М-м-м, — бормочет она почти сонно, опаляя дыханием шею, заставляя кожей ощутить ее прелестную улыбку. — Мне нравится, как это звучит… Сон и правда одолевает ее очень скоро, и Брэди чуть отстраняется и смотрит-смотрит-смотрит, любуется, не скрываясь, ее губами — алыми-алыми от бесконечных поцелуев — ее длинными ресницами, тусклым золотом от света ночника, запутавшимся в ее волосах. Она настолько прекрасна, что в груди щемит от боли и нежности. Монстры такими прекрасными не бывают. У монстров не бывает такой чудесной мягкой кожи и сладко пахнущих волос. Монстры так восхитительно не целуются. Брэди смотрит долго — а затем прижимает ее к себе еще крепче, надежно укрывая одеялом их обоих. Возможно, он и сам до конца не понимает, что она такое. Возможно, однажды ее клыки вонзятся в его шею. Но здесь и сейчас, в полумраке ее спальни — они одно. И отобрать ее у него никому не под силу.