Король и его волчица

Take me high and I'll sing Oh, you make everything okay We are one and the same Oh, you take all of the pain away Save me if I become my demons © Starset — My Demons

— Нет, — повторяет он яростно, расхаживая из стороны в сторону. — Нет, нет, нет! Мечется, будто в западне. Будто это он зверь, которого в ловушку загнали. — Брэди, — осторожно зовет она. — Слышать не хочу, — отрезает он. — У нас нет выбора. — Я не отдам тебя Тарантулам, Кей. Даже не обсуждается. — И поставишь остров на грань войны? — она подходит ближе. — Ты ведь их слышал. Они не успокоятся, пока не получат, что хотят. Ее голос усталый, бесцветный, измученный. Чужой. Она больше не узнает саму себя. Она давно не смотрится в зеркало: там ничего не меняется уже много недель. Землистая бледность, темные провалы вместо глаз и обреченность, вплавленная в кожу, въевшаяся в кровь черным ядом. Делегация от Тарантулов ее совсем не удивила. Она худшему удивляться давно отвыкла. Разучилась. Только сжалось что-то безнадежно в груди, холодом вены сковало. Зверь — один из вас. Вот она, расплата. Дышит льдом в спину, мечом у горла зависла — не сбежать, не спрятаться. Все справедливо: она убила и должна ответить за это. Все так просто. Чудовищно просто. — Должен быть другой выход, — говорит Брэди убежденно. — Хоть что-нибудь… и отчаянная надежда в его взгляде вспарывает грудную клетку сотней кинжалов, потому что выхода нет, потому что для нее все было решено еще тогда, когда она впервые очнулась посреди джунглей и поняла, что перемазана чем-то багровым и липким, а в памяти полный провал; потому что впереди — только боль, звериная ярость и кровь, капающая с клыков, впереди — смерть, она знает, она пропитана этим затхлым, гнилостным запахом, она задыхается им каждый день. (- Это не твоя вина, Кей. Не твоя, — он гладит ее спину и плечи безостановочно, прижимается лбом к ее лбу, он — рассветное солнце, сияющее среди обугленных руин ее жизни, и она тянется навстречу, подставляет лицо его ласкающим лучам.) Она убийца, и она не ищет себе оправданий — в отличие от него. — Если мы не согласимся, погибнут люди, — негромко произносит она. — Они не пощадят никого. и я тоже. Еще больше жизней на ее совести. Еще больше крови — кровь на ладонях. кровь в уголках губ. кровь, которую он поспешно стирает тканью своей рубашки. так много крови, она захлебывается, она неизбежно идет ко дну, и сопротивляться сил не осталось. Ее кошмары становятся детальнее и ярче, а превращения оставляют все больше неизгладимых следов. Петля страха на шее затягивается только сильнее — до тошноты, до дрожи в коленях. Бесконечная ложь горчит на языке, кислотой разъедает горло. Она лжет отцу, лжет Бумеру, лжет всем подряд — даже Брэди. Себе она тоже лжет. (она лежит у него на груди, пока он мечтательным тоном описывает, как будет выглядеть ее платье на их тайной свадьбе; его пальцы перебирают волосы, а сердце мерно бьется прямо под ее щекой, и когда она закрывает глаза, то видит лишь его, навсегда принимающего ее в свои объятия у алтаря) Ногти врезаются в кожу, но боль не помогает сдержаться, не останавливает обжигающие слезы. — Микейла… — голос Брэди обеспокоенный и немного растерянный. — Пожалуйста… — шепчет она. — Пожалуйста, не заставляй меня жить с этим… Оседает на землю, задушенно всхлипывая — у нее нет сил даже плакать в голос. У нее чувство вины размером с чертову вселенную, оно выжигает легкие, ломает и крошит кости, кровавым месивом проглядывает сквозь осколки ребер. Микейла смутно ощущает, как его руки скользят по плечам, по спине, а губы зацеловывают висок, шепча что-то успокаивающе-нежное. Она вцепляется в него, стискивает его рубаху так, что ноют пальцы; он — ее якорь, ее универсальный антидот, и ей кажется, что только его тепло, его прикосновения и эти почти невесомые поцелуи не дают ей разлететься в рваные клочья. — Но… но ведь они не знают, что это ты? — произносит он вдруг, медленно поглаживая ее волосы. — Тогда я мог бы сам… — Прекрати! — кричит она. — Соображаешь, что говоришь? Если ты думаешь, что я тебе позволю… — он дергается, словно от пощечины, смотрит глазами побитого щенка, и Микейла тут же жалеет об этой вспышке, тянется к нему, обхватывает лицо дрожащими ладонями. — Нет, Брэди, это совершенно исключено. Они сразу поймут, что это обман. Ты не можешь так рисковать. — Почему? — у него недоумение в голосе, будто речь о замороженном йогурте, который ему отчего-то нельзя съесть на завтрак, и это стальным кулаком бьет в солнечное сплетение: он и правда готов умереть за нее, не задумываясь, не сомневаясь, он готов на все, лишь бы сохранить ей жизнь, которой она не заслуживает, она не знает, зачем ей, черт возьми, эта жизнь, если не станет его. — Потому что ты нужен острову, — тихо, но твердо отвечает Микейла. — И своему брату. Попадает без промаха: Брэди застывает, леденеет всем телом, выдыхает рвано, опуская мгновенно выцветший до полнейшей беспомощности взгляд — словно внутри у него что-то рушится, словно в одночасье исчезает опора. Бумер. Еще один человек, ради которого он пошел бы на смерть без всяких раздумий. Они всегда неразлучны, они друг за другом куда угодно — хоть к пиратам, хоть к каннибалам, хоть в озеро лавы — Брэди защищал его годами, Брэди не сможет его оставить, и в этом ее благословение и проклятие. — Все нормально, — шепчет Микейла. — Я не боюсь, — улыбается слабо, а по щекам вновь слезы ручьем. — Ты будешь в безопасности. Это все, что имеет значение. — Кей… — в его глазах тоже слезы, и она стирает их кончиками пальцев, и гладит-гладит-гладит его лицо, и не может остановиться, а он жмурится, будто от нестерпимой боли, и до мурашек крепко прижимает к себе. Его отчаяние липнет к коже, незаживающими ранами полосует и без того кровоточащее сердце; Микейла давит рыдания, вжимаясь в его лоб своим. — Эти несколько дней были словно бы из другой жизни, — продолжает мерно, нежно, почти убаюкивающе, прячет дрожь в голосе, собирая самообладание по жалким крупицам. — Мне было так хорошо и спокойно… будто я никогда и не превращалась в зверя. Будто бы ничего этого не происходило. Ты дал мне надежду. Дал почувствовать себя прежней. Целой. Сильной. Ты стал моим светом, когда я думала, что навсегда погрязла в собственной тьме. И снова улыбается сквозь боль, сквозь предательский ком в горле, потому что с ним рядом невозможно не улыбаться, так было с первой их встречи, так было в сладкой бесконечности прошедших трех дней. Ее тянуло к нему постоянно — встречаться взглядами, ловить улыбки, незаметно касаться пальцев — она не могла им насытиться, не могла надышаться, она любую возможность использовала, чтобы утянуть его в свою спальню. Каждое мгновение могло оказаться последним — и она не упускала ни одного. (задвижка поддается кое-как, но ей все равно, ей умереть проще, чем оторваться от его губ; они впечатываются в стену, они путаются в бесконечных пуговицах и застежках, они стаскивают друг с друга одежду еще до того, как валятся на кровать; она задыхается от желания, она определенно сходит с ума, но это безумие ей нравится, боже, так нравится, и она обхватывает его за шею, обвивает ногами, вжимается каждой клеточкой кожи, выгибаясь навстречу быстрым, жарким толчкам) Она свое счастье отвоевала, отбила, выгрызла — вопреки ведьме, обещавшей вечные муки, вопреки старейшинам с их запретами, вопреки народу, что ненавидит ее и боится — всем вопреки. Ее могут назвать чудовищем, заточить в клетку и прилюдно казнить, могут все отнять — но этих дней не отберут никогда. — Ты часть меня. Часть моей души, — солью на губах и горечью в венах, одним сердцем и одним вздохом на двоих; она даже договорить не успевает, потому что он ловит ее губы своими, и в этом поцелуе — все, о чем они шептали друг другу в порывах нежности и все, что еще сказать не успели, его мучительное не смогу без тебя и ее мягкое я буду с тобой всегда, ее робкое я тебя не заслуживаю и его настойчивое ты лучшее, что было в моей жизни, и их общее неистовое, всепоглощающее люблю, люблю, боже, как я тебя люблю. Но время — их худший враг, время не намерено щадить их, и она его от себя отстраняет, отрывает с мясом, в последний раз смотрит в глаза, беспорядочно гладит затылок и шею, без слов впечатывая непреложную истину. Мы одно целое. Ничто этого не изменит. А затем встает и идет прочь: под ногами будто сотня лезвий, и каждое болью пронзает до самого распоследнего нерва, но так надо, не останавливаясь, не оглядываясь — иначе она уйти просто не сможет. Шаг за шагом, медленно и тяжело, не обращая внимания на встревоженные оклики отца и Бумера — мне жаль, папа, мне так жаль — за дворцовые ворота, к поджидающему отряду Тарантулов, чтобы наконец произнести слова, что навсегда закроют ей путь назад. — Я зверь. Она рисует его лицо в памяти нежными мазками, золотистыми нитями вшивает — до мельчайшей черточки — пока ее довольно грубо тащат куда-то сквозь джунгли. Ее время утекает неумолимо: с каждым шагом, с каждым вдохом и выдохом, с каждым ударом сердца — но неизбежность ее давно не пугает. Не могло для нее закончиться по-другому. Она знала — с тех пор, как получила свое проклятие, с тех пор, как сама этим проклятьем стала, разрушая все, к чему прикасается. (он собирает губами ее слезы с такой ненасытной, отчаянной нежностью, будто хочет забрать себе всю ее боль до последней капли, и от этого она плачет только сильнее, цепляясь за его плечи) Она и его бы разрушила, утянула бы за собой в беспросветную бездну, в ад, из которого не спастись. Правда кромсает заживо, огненной плетью хлещет: пока он с ней, он в любом случае обречен. И она готова принять свою смерть с радостью: в одиночестве, от рук заклятых врагов, заклейменная и униженная, в грязи и в собственной крови — готова умирать снова и снова, долго и мучительно или быстро и милосердно — если только это освободит его. Темная сторона все ближе и ближе, и под ребрами все холоднее. Ее выводят на просторную поляну, и она замечает алтарь — тот самый, на котором когда-то пытались воскресить мумию Кайты. Как же давно это было… наверное, целую вечность назад. Все, что связано с ее прежней жизнью, кажется далеким и эфемерным — словно и не ее это жизнь была вовсе. словно все это было лишь сном. А реальность продолжает обволакивать холодом, склизким комом в животе сворачивается: конец уже близко. Слишком близко. Она почти чувствует мертвенное дыхание на своей шее. может быть, ей даже не будет больно. может быть… — Стойте! Звук этого голоса парализует, выстрелом насквозь пробивает. Нет. Нет. Он не должен быть здесь. Не должен. Осознание вырывается полузадушенным вздохом, когда она разворачивается — очень медленно, словно под прицелом снайпера, — чтобы сразу же встретить до горячей дрожи знакомый взгляд шоколадно-карих глаз. Он приближается: непривычно суровое выражение лица, упрямо сжатые губы, на поясе — тот же меч, который он брал с собой в последнюю ночь ее обращения. Горло сдавливает паника. что ты задумал? — Я вызываю вашего лидера на поединок, — произносит Брэди на их наречии; вот ведь научила на свою голову. — Если победите — можете ее забирать. Но если выиграю я, — он поднимает руку, на которой белым мерцающим светом вспыхивает кольцо, — вы отпустите ее и поклянетесь на королевском кольце, что не станете объявлять нам войну. Никогда. Тарантулы переглядываются, переговариваются вполголоса. Микейла смотрит на него широко раскрытыми глазами: он сошел с ума, он точно сошел с ума. Ее разум пылает в противоречии: одной частью из последних сил молит уходи, пожалуйста, уходи, не надо меня спасать, я этого не стою, — а другой к нему тянется, словно к воздуху, и до судороги желает, чтобы он победил, чтобы забрал ее отсюда, укутал в объятия и не отпускал больше никогда. Чтобы боролся за нее до последнего. Наконец один из Тарантулов выступает вперед, вынув из ножен меч. Другие образуют круг, и Брэди вместе с лидером отряда оказываются в его центре. Мгновение спустя они скрещивают клинки. Брэди на удивление держится вполне достойно: ловко отбивает атаки, уворачивается от них, наносит собственные удары. Постепенно он начинает нападать все активнее и активнее, тесня Тарантула к краю круга. У Микейлы дыхание перехватывает, а сердце заходится в дикой пляске: неужели у него получится? Неужели он правда победит? Глупо, нелепо, бессмысленно — но она позволяет себе поверить, снова поверить — в них. И вот Брэди делает решающий выпад и выбивает-таки у Тарантула меч. Выпрямляется, направив собственный на противника. — Похоже, сегодня не твой день, здоровяк, — говорит он с торжествующей улыбкой, затем слегка поворачивает голову, глядя на нее необыкновенно сияющими глазами. Я люблю тебя, Кей. И не видит, как побежденный враг вдруг выхватывает откуда-то из-за пояса кинжал и с размаху всаживает ему в бок. Мир застывает. Мир рушится с треском, на части разламывается, когда улыбка исчезает с его лица, а в глазах гаснет свет, когда он растерянно дотрагивается до расползающегося на рубашке багрового пятна — а затем молча обваливается на землю. нет-нет-нет, только не он, боги, только не он. пожалуйста. это наваждение. морок. галлюцинация. это не может быть правдой. не может. Крик царапает горло, грудь раздирает, выламывает и скручивает — так невыносимо, так чудовищно больно, будто в легкие кипящую сталь плеснули, будто ее вместе с ним пронзили — насмерть. Ее снова грубо хватают чужие руки и тащат прочь — она рвется к нему и рыдает, зовет до хрипа, до срыва связок, шепчет без остановки нет, Брэди, пожалуйста, нет. (- Хочу просыпаться так каждое утро, — бормочет он, когда она, не удержавшись, будит его россыпью беспорядочных поцелуев; от его сонной улыбки в груди распускаются миллионы бархатных лепестков и трепещут хрупкими крыльями бабочки; ему бы лучше уйти прямо сейчас, чтобы безопасно ускользнуть от бдительных глаз ее отца, но он обнимает ее крепче, и она не может оторваться от его теплой, пахнущей солнцем кожи, и целует, целует, целует до онемения в губах) Зверь внутри нее беснуется, рычит, лязгает зубами: хочет убивать, хочет рвать на куски — и впервые она хочет того же. Сердца им всем вырвать — так же, как только что вырвали ей. И она закрывает глаза, давая ему поглотить то, что от нее осталось, в себя принимая, сливаясь с ним — бесповоротно. Вознося отчаянную молитву: ты тьма моя, ты сила, в которой я так нуждаюсь, свою боль, свое горе тебе отдаю. Помоги моей ярости. Помоги отомстить за него. Еще рывок — и она приземляется уже на лапы. Перед глазами багряная пелена, но она чувствует свое звериное тело как никогда раньше, чувствует, как дрожит грудь от рыка, чувствует каждую шерстинку, встающую дыбом на загривке. Они отняли у нее надежду. Они поплатятся. Первым делом она бросается на убийцу: запах крови на клинке выдает его сразу. Сбивает с ног одним прыжком и вгрызается в горло — он не успевает защититься, не успевает даже вскрикнуть. Остальные выхватывают оружие, но их это не спасает. Она ураган, и она сметает все на своем пути. Ее клыки вонзаются в плоть и терзают до безжизненных ошметков — за него, за всех невинных людей, что стали ее жертвами, за каждую мучительную минуту, что ей пришлось пережить. Она не щадит никого. Человеческий облик возвращается, когда она выгрызает сердце у последнего из них. Кровь стекает с губ и с пальцев, и она рассеянно размазывает ее по оголенной коже. Зрение размывается — то ли от сгущающихся сумерек, то ли от очередной порции слез — тело сотрясает мелкая дрожь. холодно… так холодно… надо к нему… скорее… Она пытается подняться — бок мгновенно прошивает боль, такая острая, что она падает лицом в землю; машинально хватается рукой и нащупывает что-то твердое и прохладное… вот, оно, значит, как… Увидеть бы. Коснуться еще хотя бы раз. Остальное неважно. И она приподнимается и ползет по жесткой, пожухлой траве, не обращая внимания ни на трупы вокруг, ни на боль, что становится сильнее с каждым новым движением, ни на кровавый след, который наверняка за собой оставляет. Тянется к его пальцам — надо же, еще теплые — затем выше, отрешенно поглаживает лицо; он сломанная кукла в ее руках, ее уничтоженный до основания мир, ее навеки погасшее солнце, и она теряет всякий контроль и вновь плачет-плачет-плачет, воет надрывно, уронив голову ему на грудь. Она ничего больше не чувствует — лишь ноющую, саднящую пустоту, от которой цепенеет все тело. Ее сердце остановилось вместе с его сердцем, и эта истина так же неоспорима, как восходы луны. В глазах мутнеет, боль расползается под кожей раскаленной лавой. Одеревеневшие пальцы крепче сжимают его рубаху. Ты часть меня. Глухая чернота наконец-то поглощает их обоих.