Король и его волчица

Порыв ветра из приоткрытого окна холодит босые ступни. Ее отец ушел по очередному срочному делу, а Бумер отправился проведать Угги. Оба, естественно, не сказали, когда вернутся, поэтому приходится часто вставать и проверять — через дверь или через окно — не идут ли. ей совсем не нужно, чтобы кто-нибудь застал ее в таком виде. Микейла плотнее кутается в рубаху, откровенно наслаждаясь тем, как теплая, чуть шероховатая ткань скользит по телу, облегает — словно вторая кожа. Хотя вряд ли что-то сравнится с настоящим теплом его тела — живым, обжигающим, пьянящим — от желания вновь ощутить его поджимаются пальцы на ногах. — Ну что? — доносится откуда-то сзади; он очень удачно решает напомнить о себе именно в этот момент. — Все чисто, — отвечает она, задергивая занавеску и наконец-то поворачиваясь к нему. Брэди озорно усмехается, приподнимаясь на локте. — Хорошо. А то я уже начал думать, что вид из окна тебе интереснее, чем я. Микейла корчит ему рожицу, и это простое действие отдается внутри мощным зарядом тепла: кто бы мог подумать, что она сможет так улыбаться снова. Кто бы мог подумать, что она будет расхаживать по собственной комнате в одной его рубашке. Кто бы мог подумать, что он окажется в ее постели — тоже без одежды. Кто бы мог подумать, что с ним будет так невероятно, так крышесносно хорошо, что отпускать не захочется — никогда, ни на мгновение. Но сейчас все это кажется самой естественной вещью на свете. Брэди тем временем садится на кровати, отбрасывая одеяло, и протягивает к ней руки. — Иди ко мне, — говорит он, и от этого тона вперемешку с хрипотцой в его голосе по телу помимо воли бегут жаркие мурашки, скатываясь в низ живота. И Микейла идет — пока не останавливается почти вплотную между его разведенными коленями. Брэди опускает ладони на ее бедра, проводит медленно, приподнимая ткань рубахи. — До сих пор не могу привыкнуть, — шепчет он. Микейла снова не прячет улыбки: говорит так, словно они вместе уже целую вечность, а не пару дней. Впрочем, для нее все ощущается точно так же. Будто этому суждено было произойти. Будто они были предназначены друг другу с самого начала. Непонятно лишь одно — почему она так долго сопротивлялась. Недолго думая Микейла скидывает рубашку одним движением, и внутри все сладким узлом закручивается, когда Брэди буквально впивается в нее взглядом. слишком долго отрицала. слишком долго мучилась, чтобы теперь жалеть. Он каждый раз на нее смотрит так, что все ее шрамы и царапины, все разорванное в уродливые клочья нутро кажутся ей по меньшей мере покрытыми золотом, состоящими из звездной пыли; и вся она себе кажется целой вселенной, собранной из самых ярких звезд. хотя ни одна из этих звезд не сияет так же ярко, как его глаза. — Боже, ты восхитительна… — выдыхает он, вновь поглаживая ее бедра, скользя руками выше, к талии, к груди. — Ты самое прекрасное создание на свете, Микейла Макула. От того, как он произносит ее имя, сердце разлетается сотнями бабочек, заходится бешеным огнем, а узел внутри затягивается еще жарче. Она уже хочет опуститься к нему на колени, но он не дает, останавливает — ладонью на животе. Микейла смотрит удивленно: что он задумал? А Брэди снова кладет руки на ее бедра, притягивает ближе, касается губами живота — нежно, осторожно. Поднимается к самой большой царапине, очерчивает ее поцелуями, затем переходит к следующей, мягко целует пупок, обводит языком. Микейла откидывает голову, жмурится, вцепляется в его плечи, пока его губы путешествуют по коже, спускаясь все ниже и ниже. Она почти задыхается, когда Брэди останавливается в опасной близости от самого сокровенного места. Поднимает голову, чтобы встретиться с ней взглядом: глаза темные, как пропасть, но столько в них безграничной, безоглядной нежности, столько благоговения, будто бы она какое-то божество, а он преданнейший из ее слуг, будто бы это не ему принадлежит власть на этом острове (во всяком случае, ее половина), будто все совсем наоборот. Поддавшись порыву, Микейла гладит его по волосам, задерживает пальцы на щеке, ни на мгновение не разрывая жаркое сплетение взглядов. — Мой… — шепчет она, очерчивая его губы; неожиданное наслаждение собственной властью пламенем пронизывает вены, взлетает электрическим разрядом по позвоночнику. Король Кинкоу у ее ног. Такого точно никому из Макул еще достичь не удавалось. — Твой, — соглашается Брэди тихо, трется щекой об ее ладонь. А затем перехватывает ее бедро, заставляя поднять ногу и поставить на кровать — и не дав толком опомниться, сразу накрывает ее губами. От первого же движения языка ее выгибает дугой. Руки сами собой зарываются в его волосы, тянут, вжимают; а он, как назло, совершенно не торопится: то ли потому что не делал этого раньше и не очень уверен, что у него получается правильно, то ли хочет распробовать хорошенько, до последней клеточки, насладиться, запомнить. Его губы и язык исследуют ее мучительно медленно, и остается лишь сжимать пальцы в его волосах, закусывая стоны. Вся кожа будто в огне, и в этом же огне разом сгорают кошмары, ловушки, охотничьи засады, недовольство народа, боль, кровь и раздирающие на части когти внутреннего зверя. Все, что имеет сейчас значение — его язык, скользящий по всем нужным точкам, и губы, обхватывающие самую чувствительную из них. Сжать, прикусить, облизать — до нехватки воздуха, до темноты в глазах; Микейла подается бедрами навстречу, насколько это возможно в таком положении… и тут он вдруг отстраняется. Ее едва не выламывает — нет, нет, нет, только не сейчас! — с губ помимо воли срывается: — Брэди, пожалуйста… А он опять ее взгляд ловит своим, помутневшим, жадным, и шепчет: — Такая горячая… — накрывает ее ладонью, и пальцы ног сводит судорогой. — Такая сладкая… Совершенная… После чего возвращается к прерванному занятию: обхватывает бедра, целует, кусает, вылизывает — и буквально пару мгновений спустя мир взрывается, рассыпаясь тысячей обжигающих искр. Ноги подкашиваются сами собой, и Микейла обваливается к нему на колени. От пережитого удовольствия чуть потряхивает, гудит в висках. — Боже… Это было… Как ты… — ни одного внятного предложения закончить не удается, но в конце концов у нее все же получается выдать: — Я чего-то о тебе не знаю? Брэди смеется, обнимая ее. — Скажем так, — говорит он; руки его гладят плечи, скользят по лопаткам ниже, к талии, — я немного сымпровизировал. — Немного? — повторяет она. Не парень, а какая-то бездонная шкатулка с секретами. Никогда не перестанет удивлять. Если такое для него всего лишь импровизация, то что будет, когда он наберется еще больше опыта? Микейла закусывает губу, взгляд мгновенно застывает, устремляется в одну точку куда-то поверх его плеча. Так думает, будто бы у них действительно есть время. Будто его даже достаточно. Будто это не она людей калечит и приходит в себя чужой кровью перемазанная. Будто это не ее давно приговорили к смерти и вот-вот схватят, чтобы привести этот приговор в исполнение. Будто это не ему грозит лишиться трона и всю жизнь провести в темнице за то, что он ее покрывает. Так думает, будто бы они не обречены. Где-то под сердцем разрастается отчаянно-горький ком, жжет привычной болью, и Микейла сглатывает. Лучше сейчас не думать вовсе. Она все еще в объятиях Брэди, все еще чувствует жар его кожи на своей. Вдруг затапливает дикое желание его поцеловать, и она это делает, страстно, ненасытно, врывается языком в горячий рот, сцеловывает собственный вкус. Он отвечает с таким же пылом, скользит руками по ее телу, зарывается в волосы, сжимает бедра — так, что Микейла теряется в нем, с ума сходит от новой волны желания, забывая о боли. Не отрываясь от его губ, она опрокидывает его на кровать, жадно ведет ладонями по шее, плечам, груди, вжимается в его тело своим, когда их языки сплетаются в очередной раз — мало, мало, мало, мало сейчас, мало всегда. Брэди кусает губы, стискивает простыню и глаз с нее не сводит, пока она направляет его в себя — от его ощущения внутри крышу сносит, становится так жарко, что почти невозможно дышать. Он удерживает ее за бедра, подается навстречу, но больше сделать ничего не может — ритм она задает сама, тихо выстанывая его имя при каждом особенно удачном движении. И когда вершина уже совсем близко, их взгляды встречаются в очередной раз, и этот момент, как никакой другой, пронзает острым осознанием их единства. Что бы это ни было, мы сделаем это вместе. — Не закрывай глаза, — успевает выдохнуть Микейла перед тем, как ее накрывает во второй раз и она распадается в эту чертову звездную пыль, и он почти сразу следует за ней. После этого она долго еще лежит в его объятиях, легонько касаясь лица, волос, всматриваясь, впитывая, вдыхая — упоенно, самозабвенно — растворяясь в постепенно выровнявшемся перестуке их сердец. То, что связывает их теперь, не объяснить, не описать внятными словами — но им и не нужно. Рядом с ним ее ад становится раем. И этого вполне достаточно.