Небо в 10:15 утра

Однажды Сынмин сказал Минхо: "Когда я умру, хочу, чтобы меня похоронили на небесах". Это было, так или иначе, одно из глупых, тысячелетних представлений о смерти, над которыми обычно все смеялись. Минхо списал эти слова на то, что Сынмин — это просто Сынмин: типично скучная, типично странная, творческая натура, превращающая любую бессмыслицу в красивые слова; низкая терпимость к младшему превратилась в задумчивость, которая проявлялась только тогда, когда они были вдвоём, когда остальные были отброшены, подобно кеглям. Хотя, стоит начать с того, что они никогда не были близки. Просто несчастные жертвы столкновения социальных рангов. Сынмин был тираном организованности, которого постоянно видели с камерой в руках. Минхо был менее, чем человеческим олицетворением деградации своей матери. Они несовместимы: вода и масло. Не созданы друг для друга. И теперь Минхо гадает, что сказал бы Сынмин, если бы узнал, что он вообще не будет похоронен. Кто-то прочищает горло. Минхо поднимает глаза и видит рядом с собой Чанбина с красными, полными слёз глазами; пятичасовая тень падает на нижнюю часть его челюсти. - Ты, эм... - он прочищает горло вновь. - Ты придёшь позже? - Зачем? - Выпить. Минхо смотрит туда, где Чан и Чонин после кремации глубоко кланяются священнослужителю, ответственному за организацию церемонии. Джисон стоит в стороне от морга, а Феликс уводит Хёнджина в сторону, держа руку возле своего лица. Они не виделись много лет. Клей, связывающий их вместе, спустя некоторое время утратил свою эластичность: кто-то отдалился, кто-то разлучился совсем. Минхо даже не помнит, почему. Они все застряли в неловком, одиноком переходе во взрослую жизнь, пытаясь решить, что можно потерять, а что стоит сохранить. Сынмин был единственным, кто когда-либо пытался наладить их отношения, вплоть до непредвиденного несчастного случая. - Сынмин снова собрал банду вместе, да? - говорит Минхо. Но его шутка с треском проваливается, и от неё кривится лицо Чанбина. - Не думаю, что сейчас время для шуток, чувак. - Очевидно, что он не хотел бы, чтобы вы все хныкали над его прахом. - Откуда тебе знать, чего он хотел бы, а чего нет? Он из-за тебя света белого не видел. Минхо мычит, засовывая дрожащие руки в карманы пальто. - Хороший вопрос. Откуда бы мне знать? Что ж, спасибо за предложение, но у меня есть дела, так что я откажусь от выпивки в честь воссоединения. Но приятно снова видеть вас спустя... сколько? Сколько прошло? Пять или шесть лет? Не знаю. С ума сойти. Надеюсь, твой бизнес процветает. - Хён, - зовёт его Чанбин. - Да? - останавливается Минхо на полпути к выходу. - Знаешь, ты ведь можешь поговорить с нами или со мной. Хотя бы только со мной. Если в это непростое время тебе когда-нибудь понадобится помощь... с мамой, не бойся обращаться, ладно? Минхо не навещал маму со времён выпуска из университета. - Спасибо. Снаружи зимний лёд хрустит у него под ногами. Минхо часто жаловался на это, на холод. Сынмин посоветовал бы ему одеться потеплее. Минхо посоветовал бы ему заткнуться. Сынмин сказал бы: "Иди сюда, ты не должен мёрзнуть". И Минхо ответил бы: "Хорошо. Подвинься". А потом Сынмин освободил бы для него место в постели, и Минхо забрался бы в неё, и они вдвоём укрывались бы от любой непогоды. Начинает падать снег. Минхо не поднимает глаз, чтобы взглянуть на него. Он не может. Лишь опускается на корточки и обхватывает голову трясущимися руками. - Блять, - шепчет он. Непогода преследует его до самого дома.

☁️

- В чём смысл быть похороненным на небесах, когда есть земля? - Ты хочешь услышать интересный ответ или скучный? - Сынмин прекратил играться с пальцами старшего. - Скучный. - Мне казалось, тебе не нравятся скучные вещи. - Мне не нравится, когда люди слишком стараются произвести впечатление на других, так что считай, что это проявление смирения. Сынмин усмехнулся. Он повернулся на бок и положил щёку на ладонь. Минхо мог различить яркий след, расцветший поверх укуса на ключице младшего. - На самом деле, всё просто. Если бы я был похоронен там, наверху, вместо того, чтобы разлагаться в земле, я мог бы стать ими — птицей, звездой или облаком. Всегда в полёте. Всегда осматриваясь. - Уверен, что не ради того, чтобы смотреть на всех нас сверху? - В отличие от тебя, у меня нет комплекса Бога. - Действительно, - закатил глаза Минхо. - Но это не скучно. Это просто глупость. - Можешь называть это, как хочешь, - беззаботно ответил Сынмин, - но я мог бы стать падающей звездой, которая осуществит твоё желание. Например, купить новомодную микроволновку, или, знаешь, твою мечту открыть приют для животных. - Несбыточную мечту, - поправляет Минхо. - Вовсе не обязательно. - Мы можем не говорить обо всём этом сразу после акта нашего соития? - Ох. Точно. Минхо вздохнул. У Сынмина всегда была привычка портить настроение. - Эй, Ким Сынмин. Не то, чтобы я в принципе одобрял твою смерть, но лучше бы тебе оставаться в живых как можно дольше. Не хочу, чтобы ты испортил мне небо. Сынмин моргнул. Его ладонь, большая и тёплая, скользнула по щеке Минхо. - Да, - улыбнулся он. - Конечно. Головой витал в облаках, ногами твёрдо стоял на земле. Достойнейший. Сынмин протянул руку и взял с тумбочки свою камеру, чтобы показать Минхо видео, на котором старший разговаривает во сне. Минхо в ответ пихнул его коленом в пах. Порой Минхо задавался вопросом, о чём так глубоко задумывался Сынмин. Но нельзя сказать, что он так уж сильно заботился об этом, чтобы спрашивать. В конце концов, они на самом деле никогда не были близки.

//

У Сынмина не было семьи. И никогда не будет. Он умер в одиночестве, когда все его друзья были разбросаны по миру, будучи в разной степени отдалившимися друг от друга. - Мы пытаемся подобрать день, когда все могли бы пойти в квартиру Сынмина и, эм, собрать его вещи, - оповещает Чонин по телефону, когда Минхо бредёт на кухню, чтобы налить себе чай. Сегодня он чувствует себя странно, будто не в своей тарелке. - Кстати, выпивка перенесена на завтрашний вечер. Ты сможешь прийти? - Ребят, вы могли бы справиться с этим и без меня. - Это будет не то. - Всё уже давно не то. Чонин замолкает. Минхо наливает воду в чашку и кидает в неё чайный пакетик. А затем понимает, что вода холодная. - Хён, - тихо начинает Чонин. - Я знаю, что вы были близки. - Близки? - Да брось. Может, вам и удалось обмануть других, но не меня. Я знаю, что вы, в отличие ото всех остальных, постоянно поддерживали связь друг с другом. Всякий раз, когда я приезжал и виделся с Сынмином, он... говорил о тебе. Простые, скучные вещи. Но мне казалось, что через него я узнавал тебя, хён. А я совсем не знал тебя с тех пор, как всё пошло к херам. Минхо ждёт, пока закипит вода. Именно тогда он осознаёт, что для заваривания горячего чая использует стеклянную кружку. Он не в себе. Всё в его теле кажется тяжёлым, в голове вата, а под кожей чувствуется статичный гул. От груди до живота поселилась пустота, начисто выскобленная в беспросветную чёрную дыру. Минхо пытается заполнить её грубыми словами, но они просто не приходят. - Забавно, да, - размышляет Минхо, - как смерть снова сводит людей вместе. - Ты не уйдёшь от ответа, сменив тему. - Тогда я не обязан отвечать. - Ты знаешь хотя бы, почему он был у реки той ночью? - Это теперь не имеет значения. - Верно, потому что для тебя никогда ничего не имеет значения, - огрызается Чонин. - Сколько ещё из нас должны умереть, прежде чем ты перестанешь говорить себе это? Минхо бросает чашку в раковину. В руках он держит чайный пакетик, но не помнит, что собирался с ним делать. Положить его в другую чашку? Выбросить и взять новый? Наверное, он плохо спал прошлой ночью, раз так долго копошится. Но он вообще не спал. По крайней мере, ему так кажется. Минхо не может вспомнить. И не может думать. - Прости меня, - шепчет в трубку Чонин. - Это было грубо. - Всё в порядке. У тебя траур. Люди скорбят по-разному. - Просто я очень скучаю по нему. - Я знаю. - Я скучаю по всем вам. - Я знаю. Чонин шмыгает носом, его мальчишеский голос густеет от слёз и соплей. - Пожалуйста, приходи завтра. Минхо отказывается от идеи приготовить чай. Он наполняет треснувшую чашку водой и наблюдает, как жидкость переливается через края. - Ладно, - наконец отвечает он. - Напиши мне адрес.

☁️

Минхо лгал. Он помнил, почему всё случилось. Первый раскол появился после того, как ухудшились отношения Хёнджина и Джисона; второй раскол — неожиданное решение Чанбина бросить музыку, которое подкосило его дружбу с Джисоном и Чаном; третий раскол — обострение ссоры между Хёнджином и Джисоном, когда проблемы доверия повлияли и на остальных, заставив их принять чью-то сторону; и последний раскол, который, в общем-то, стал причиной всех вышеперечисленных, — ну, как и большинство вещей, — был из-за Минхо. - Эм, привет, - здоровается Чанбин. - Вижу, у тебя всё ещё есть привычка немного опаздывать. - А я вижу, ты всё ещё богат, - Минхо проходит мимо него в большой дом. - Не настолько уж и богат. - Тот, кто отказался от спасения собственных отношений, чтобы заняться успешным бизнесом в сфере недвижимости, не должен так говорить. - Чёрт, - кривится Чанбин. Минхо вешает шарф и пальто на вешалку и следует за Чанбином в гостиную. Чонин машет ему с одного из диванов; рядом с ним стоит Хёнджин, который лишь на мгновение встречается с Минхо взглядом, прежде чем демонстративно отвернуться, сморщив лицо, как будто он съел лимон. Феликс приветствует его, махнув бутылкой сочжу. - Давненько не виделись, хён, - говорит он с болезненной улыбкой и опухшими глазами; его голос более хриплый, чем в последний раз, когда Минхо его слышал. - Хорошо выглядишь... Ну, насколько это возможно. - Ага, - старший принимает выпивку. - Очень хорошо. - Мы ждём только Чана и Джисона, - говорит Чанбин, прежде чем отправиться на кухню. - Ты теперь куришь? - спрашивает Минхо. Феликс моргает. Он поднимает воротник, чтобы принюхаться. - А пахнет, будто курю? - Нет, ты пахнешь, как крыса, которая только что начала пользоваться одеколоном. Тебя голос выдал. - Чёрт, - бормочет Феликс. - Я думал, что хорошо это скрыл. - Зачем скрывать? - Это не самая солидная привычка. Феликса всегда слишком сильно волновало, что подумают о нём другие люди. Вот почему большую часть времени он уступал требованиям других, и во время ссоры Хёнджина и Джисона метался с одной стороны на другую. Никто не любит нерешительность. Никому не нравится сердце, что выдаёт желаемое за действительное. Но Сынмин, вероятно, вместо того, чтобы поддержать идею о солидности, скорее всего сказал бы Феликсу, что это совсем не полезно. Люди, которым не всё равно, говорили бы о вреде его здоровью, а не об имидже. - Знаешь, есть такая штука, как рак лёгких, - говорит Минхо. - Да, - смеётся Феликс. Он всё понимает. - Я знаю. - Так чем ты занимался? Феликс работает в детском саду, куда устроился сразу после окончания учёбы в Сиднее. Он живёт один с количеством горшечных растений достаточным, чтобы назвать его дом террариумом, и он дал им имена в честь тридцати из восьмидесяти восьми существующих созвездий. Минхо интересуется причиной. Феликс отвечает, что это потому, что Сынмин дал ему книгу о звёздах. "Разумеется", - думает Минхо. В половине одиннадцатого, наконец, появляются Чан и Джисон. Неловкое напряжение становится ощутимым, как только Джисон с Хёнджином оказываются в одной комнате, держатся на расстоянии друг от друга, стараясь проявить радушное уважение к Чанбину. Но Чан выглядит слишком уставшим и смирившимся, чтобы копаться в прошлом, и притягивает Чанбина для объятий. - Выглядишь дерьмово, - хрипит Чан. - А кто выглядит лучше? - отстраняется Чанбин и похлопывает старшего по плечу. - Ты ещё больше похудел, хён. - Ну, ты же знаешь, как это бывает: голодающий артист и всё такое. - Нет, откуда ему знать, - бубнит Джисон. - Джисон, перестань. Не сейчас, - Чан посылает ему неодобрительный взгляд. - А когда, если не сейчас? Думаешь, я могу стоять здесь и делать вид, типа мы все зарыли топор войны только потому, что Сынмин сейчас сидит в грёбаной урне? Нет, это ничего не меняет, и никогда не изменит. - Естественно, ты должен был сказать именно так, - смеётся Хёнджин — неприятный, грубый звук. - Тебе почти тридцать, а у тебя всё ещё эмоциональный диапазон, как у мошки. Как ты жив до сих пор? - Чувак, пошёл ты, - выплёвывает Джисон. - Ты и твой прогнивший характер. - На себя посмотри, кретин. Ты совсем не изменился. Нет никакого топора, который нужно зарывать, если ты до сих пор поддерживаешь в нём жизнь. - Не я первый это начал! - Эй! - кричит Чонин. - Парни, вы можете не портить что-то хотя бы один долбаный раз? - Давайте просто.. эм, сделаем глубокий вдох, а потом вернёмся к тому, ради чего мы здесь собрались: почтим нашего друга, - смягчается Чан. - Да насрать, - отмахивается Хёнджин. Чан гладит Джисона по спине и направляет его к дивану. Джисон отвлекается на выпивку. Минхо смотрит на свою нетронутую бутылку. Стучит по ней три раза: тук, тук, тук. Чонин вспоминает больше всех, затем Феликс, и, в конце концов, всем им становится достаточно комфортно, чтобы отложить в сторону все непоколебимые разногласия, чтобы внести свой вклад в импровизированный мемориал, хотя Хёнджин и продолжает посылать Минхо крайне неприязненные взгляды. Они пьют в память о самом Сынмине, о привычках Сынмина, мечтах Сынмина, восхитительной решимости Сынмина. Чанбин вспоминает, как однажды Сынмин помог ему выпрямить волосы, когда у старшего было растянуто запястье, только чтобы затем специально разбрызгать воду по всей его спине. Пусть Чанбин и не стремился быть главной жертвой выплёскиваемых страданий Сынмина, он любил его, своего хорошего тонсена. Минхо закрывает глаза. Достойнейший. Когда наступает очередь Минхо, Чонин смотрит на него. Хёнджин фыркает, глядя на ковёр, да так ядовито, что Минхо чувствует вкус этого яда во рту. Если бы здесь был Сынмин, он сказал бы Минхо, что Хёнджин был рождён в гневе, и это стало его стандартной реакцией на всё сложное, а смерть сложна. Как и чувства. Но он был способен полюбить его, этот гнев, и забрать его себе, чтобы больше никто и никогда не мог навредить самому себе или кому-то другому. Затем Сынмин задумался бы, как он обычно делал, и сказал бы: "Я всегда представлял нас всех снова в одной комнате. Я мечтал об этом каждый день". И Минхо сказал бы: "Это такое глупое желание". Но это была бы ложь, потому что Минхо талантливый лжец, и он загадал бы то же самое глупое желание, если бы это значило, что он вновь увидит Сынмина. Минхо ставит свою, до сих пор так и не открытую, бутылку на стол. - Он никогда мне не нравился. - Чувак, - невесело смеётся Джисон. - Хотя бы скажи что-нибудь сносное. - И ты тоже никогда не нравился. - Чё? - моргает Джисон, ничего не понимая. Хёнджин пристально смотрит на Минхо. Чонин, пытающийся осознать происходящее, выглядит потерянным. - Я что-то пропустил? - спрашивает Чанбин, лицо которого покраснело после третьего стакана. - Почему всё вдруг приняло такой оборот? Хёнджин ничего не говорит. Он резко встаёт и молча идёт на кухню. Минхо сидит несколько мучительных секунд, прежде чем последовать за ним. Дело в том, что Минхо и Сынмин никогда не были особо близки, но всё же были близки достаточно, чтобы спать друг с другом. Просто обычное дело. Снятие стресса. Ничего личного, ничего серьёзного — поэтому это был секрет. Но где-то по ходу всего этого, как и в большинстве чисто физических отношений, появились чувства. Сынмин принял их с лёгкостью, Минхо не мог. Предполагалось, что Сынмин станет для него временным убежищем, а не ещё одной, связывающей его по рукам и ногам, проблемой. Он не должен был так хорошо знать Минхо. Не должен был знать о его матери, о его мечтах, о его бегстве. Он не должен был знать, и Минхо не мог позволить этим чувствам развиваться, или... что? Что тогда? - Мы могли бы стать чем-то, - предложил однажды Сынмин. Они были одни в смотровом зале и вытирали салфетками липкие руки. Минхо застыл, наполовину застегнув джинсы. - Что? - Мы могли бы стать чем-то. - Почему ты хочешь, чтобы мы чем-то стали? - Это было бы здорово, - ответил Сынмин, уставившись на проектор. - Разве нет? - Для тебя — может быть, но не для меня. - Тебе стыдно. - Мне не стыдно, - запротестовал Минхо. - Значит, есть другой человек, который тебе нравится, - сказал Сынмин, - а я — просто замена. Предполагалось, что Минхо не должен был быть глупым. И Сынмин не должен был смотреть на Минхо так, будто он мог в любую секунду упасть с небес. Минхо вообще не должен был падать. - Да, есть, - солгал он. Сынмин улыбнулся. Достойнейший. - Кто это? Оглядываясь в прошлое, Минхо должен был учесть, насколько тонкие стены. Что люди всё время проходят мимо, и что Хёнджин был ещё одним студентом кафедры режиссуры, у которого был доступ в неиспользуемый смотровой зал. Минхо также следовало, скорее всего, вместо своего ответа сказать, что ему нравится Чан. - Ты прикалываешься надо мной, - закипает Хёнджин, расхаживая вокруг мраморных тумбочек, запустив пальцы в волосы. - Ты, блять, прикалываешься надо мной! Я для тебя шутка?! Ты всегда считал меня посмешищем? - Ты хочешь получить правдивый ответ или смешной? - Пошёл ты! Нет, серьёзно. Пошёл ты нахер! Ты заставил меня думать... ты хоть представляешь, насколько это было ужасно? После того, как я услышал, что тебе нравится мой парень, а потом наблюдал, как вы с ним "в шутку" флиртуете, как будто это всё фигня полная? И Джисон не мог нормально обсудить это дерьмо, потому что считал, будто я обвиняю его, хотя всё, чего я хотел, — это подтверждение. - Так ты винишь меня в своей тотальной неуверенности, которая привела к краху ваших с ним отношений. - Нет, нет. Ты... хён, ты... - Хёнджин прекращает расхаживать кругами. Он выглядит так, словно вот-вот сойдёт с ума. - Я думал, ты знал, что до Джисона мне нравился Сынмин. Минхо медленно моргает. Он стучит по бутылке на стойке: тук, тук, тук. - Я не знал. - Какого хуя. - И кстати, я переспал с Сынмином уже после того, как ты сошёлся с Джисоном, так почему это имеет значение? - Да потому что всё это сраное время я думал, что ты мстишь мне за то, что я украл у тебя Джисона! - Хёнджин бросается вперёд, опрокидывая бутылки. Они с грохотом падают: тук, тук, тук. - Потому что иначе зачем бы тебе спать с моим лучшим другом, в которого я был влюблён, если он тебе, блять, даже не нравился?! Джисон уже отстранялся и был зол из-за того, что Чанбин бросил музыку, так что мы не могли сказать и слова, не срываясь на ссоры, и я был в таком бешенстве! Но я был... я был так одинок. Хён, мне просто было так одиноко! И однажды ночью я так напился, что попытался... я попытался поцеловать Сынмина. - Хёнджин. - Но он оттолкнул меня, и это было правильно, потому что он был таким охренительно хорошим человеком. Он всегда был таким хорошим, но... во что это превратило меня? В презренного? Отброса общества? - Хёнджин смеётся почти истерично, лицо искажено от глубочайшего гнева. - Хён, он сказал мне, что ты нравился ему. Ему, блять, нравился ты! Я подумал, если Сынмин такой глупый, чтобы тратить своё время на то, чтобы любить тебя, даже если он никогда тебе не нравился, тогда оставалось лишь вопросом времени, когда ты понравишься и Джисону тоже, потому что... блять, это же ты. Почему всегда всё дело в тебе? - Не всегда во мне, - Минхо отшатывается назад, когда Хёнджин толкает его. - Нет, в тебе! В тебе! И именно из-за тебя я всё испортил! - теперь Хёнджин плачет, подчёркивая каждое слово ударом в грудь Минхо. - Какого хера ты позволил мне всё испортить? Хёнджин рыдает, как маленький ребёнок, который всего лишь хотел любви, быть достойным любви, который понял, что он никогда не сможет вернуть то, что он отбросил. Потому что всё это пропало, всё — детство, юность, люди. Самые дорогие моменты, которые он берёг, как бесценные сокровища. Их не вернуть обратно. Они прогнили. Испортились на свету. Умерли. На улице холодно. Лёд разрисовал на окнах мрачные картины. Минхо хочет сказать: "Эй, Ким Сынмин. Ты оставил позади нерешённые проблемы. Ты не мог бы стать тем, кто сведёт все концы с концами? Ты не можешь просто вернуться?" И Сынмин ответил бы: "Я бы хотел. Но мне кажется, что теперь всё зависит от тебя, хён". - Я не знаю, - бормочет Минхо. - Прости меня. Хёнджин плачет ещё сильнее. Минхо заключает его в объятия и позволяет младшему винить его во всех грехах.

//

- Можешь переночевать здесь, если хочешь, - предлагает Чанбин, внезапно протрезвев. Минхо следит, как Чонин ведёт Хёнджина вверх по лестнице, за ними следует Чан, нависающий, словно обеспокоенный родитель. Феликс накрывает Джисона одеялом, когда тот отключается на диване от чрезмерно большого количества алкоголя. - Наверное, я просто пойду домой, - отвечает Минхо. - У меня есть работа. - Ты не просил выходные по случаю смерти близкого? - Зачем? Я не в трауре. Чанбин прикусывает нижнюю губу и пихает руки в карманы пижамных штанов. - Мне всё равно, что ты не скорбишь, но меньшее, что ты мог бы сделать, — это проявить элементарную порядочность по отношению к тем, кто скорбит. А это значит не оскорблять мёртвых. Минхо смотрит на него. Затем смотрит на шарф, который собирался обмотать вокруг шеи. Сынмин привязал к нему отвратительную кошку. Это был подарок на день рождения. Когда его спросили об этом, Минхо сказал, что его подарила племянница. У Минхо никогда не было племянницы. - Давай как-нибудь выпьем кофе, Минхо-хён, - предлагает Феликс, разряжая обстановку. - Я скучал по тебе. Чанбин бросает взгляд туда, где ждёт младший. Смирившись, он глубоко вздыхает и уходит прочь. - Да, - отвечает Минхо, открывая дверь. - Я тоже скучал по тебе, Феликс. Он идёт домой. Там темно. Пусто. Как и всегда. Ничего не изменилось. Минхо оседает на кровати, его голова пульсирует, словно мерцающий тепловой шар. Он должен поспать. У него есть работа. Он выбрал жизнь офисного планктона, чтобы обеспечивать лечение своей матери. У него нет места ни для кого и ни для чего. Никогда не было ни для кого другого. Он должен продолжать двигаться дальше. Продолжать двигаться, продолжать двигаться, продолжать... Между его пальцами проскальзывает воздух. К чему он тянулся? Минхо не помнит, чтобы он двигался. Иногда в его ушах раздаётся смех, чужие губы обводят контур его собственных. Руки прижимаются к груди. Ладони ложатся на лицо. Уличные фонари сияют голубым. Как и земля, как и небо. Минхо сидит и ждёт. Он не знает, чего именно, но, может быть, если он подождёт достаточно, то в итоге проснётся. Он проснётся, возьмёт Сынмина за руку и повторит старые, хорошо отрепетированные моменты, потому что младший больше не будет мёртвым, потому что он никогда и не умирал. Сынмин будет живым. И ровно в 10:15 утра он скажет: "Доброе утро, хён! Я приготовил тебе кофе". Но мечта навсегда останется мечтой. Минхо как никто другой знает это.

☁️

- Эй, нахлебник, - Минхо направил острие отвёртки на Сынмина. - Вот я сижу, использую свои деньги и делаю всю работу, пока ты просто возишься с камерой и творишь всякую фигню. Ты платишь мне за это? Нет. Не платишь. И где, чёрт возьми, равенство? - Не переживай. Уверен, я смогу отплатить тебе другими способами, чтобы компенсировать твой труд, - весело ответил Сынмин. - И что ты имеешь в виду, говоря, что я ничего не делаю? Прямо сейчас я документирую важную часть своей жизни. - И какую? - Тебя. Минхо драматично подавился, возвращаясь к своей текущей задаче: выяснить, как собрать вместе ножки грёбаного журнального столика. - Отвратительно. Просто ужасно. Поверить не могу, что ты сказал мне это в лицо. Постыдись, Ким Сынмин. Сынмин засмеялся. Он подошёл и присел на корточки, чтобы заснять страдания старшего. - Кстати, я пытался позвонить им, но Хёнджин не придёт из-за Джисона, а Джисон не придёт из-за Чанбина-хёна, Чани-хён... где-то. Я не знаю. Чонин занят получением диплома, а Феликс улетел в Австралию, так что в этом году только мы вдвоём. Снова. - С днём рождения, - решительно приободрил Минхо. - Как думаешь, должен ли я заманить их всех в одно помещение? Это дало бы им возможность всё обсудить, правда? - Да, если хочешь, чтобы они задушили друг друга. Ты забыл, как дерьмово они общаются? - Ладно, - сдался Сынмин. - Тогда какое совместное мероприятие могло бы снова собрать их вместе? - Свадьба. - Ох. Это твой способ сделать предложение, хён? Потому что, если это так, то я согласен. Минхо посмотрел на него с нескрываемым удивлением. - Я лучше женюсь на ораве дохлых кошек, чем на тебе. - Думаю, это вполне в твоём стиле, - съязвил Сынмин, ухмыляясь, когда Минхо игриво ударил его в плечо концом отвёртки. Но затем он погрузился в тихие размышления, скользнув взглядом к открытому окну. - Я просто хочу, чтобы мы снова были все вместе. Разве я многого прошу? - Нет, - ответил старший. - Ты всегда желаешь самое меньшее. - Не всегда. Ты — самое большее. Минхо вздохнул, отбросил отвёртку в сторону и прикрыл камеру ладонью. - Значит так, именинник. Если хочешь поужинать вовремя, тебе придётся отложить камеру и помочь мне с этим четвероногим куском деревянного говна, который меня выбешивает, хорошо? - Хорошо, - рассмеялся Сынмин. Сынмин всегда знал, чего он хочет. Он двигался по жизни с непоколебимой уверенностью и гибкой рутиной, которой придерживался всё время. Его не остановило даже то, что Минхо якобы испытывал чувства к Джисону. Он ничего не сказал, когда понял, что это, скорее всего, ложь. Когда всё рухнуло, Сынмин воспринял это спокойно; после того, как люди, которых он некогда неукоснительно снимал на память, разошлись, оправдались, ускользнули и исчезли с лица земли. Он всё ещё держал руку Минхо под одеялом. Он всё ещё просыпался раньше, чтобы сварить ему кофе. Он всё ещё снимал Минхо, разговаривающего во сне, или снимал его всякий раз, когда они вместе выходили на ужин, или на прогулку у реки, или все те скучные вещи, которые запечатлел бы скучный человек. И не имело значения, сколько раз Минхо яростно отнекивался; Сынмин всё ещё верил, что в пустоте что-то есть. Пролетели годы. Они не делали ничего выдающегося. Никогда не следили за происходящим вокруг. Когда ты с кем-то достаточно долго, тебе это не нужно. - Хён, - позвал Сынмин, ощупывая пальцем сморщенный шрам в виде звёздочки на ребре Минхо. Тук, тук, тук, как будто кожа старшего могла издавать звук. - Откуда он у тебя? Минхо смотрел, как младший зевает в подушки. - Нож для фруктов. - Больно было, наверное. Было. - Нет, не особо. - От мамы? - Она чистила груши, - поделился Минхо, глядя в сторону. - В тот день я вернулся домой раньше, и она подумала, что я был её парнем из старшей школы. Сынмин промычал, сонно и нежно. Когда Минхо притворился, будто спит, он почувствовал, как что-то тёплое и мягкое коснулось его шрама, оно двигалось, словно произнесение волшебных слов наряду с мимолётным касанием губ могли исцелить кожу и память под ней. Как глупо, подумал Минхо, как ужасно. Он схватил удивлённое лицо Сынмина и всё равно поцеловал его за это. Обнажите свою сущность, и вас обязательно узнают. Потому что, как очевидно, мать Минхо нездорова. И он посвятил ей большую часть своей жизни, если не всю. Когда умерла его бабушка, роль опекуна досталась ему. Минхо чувствовал себя матерью больше, чем когда-либо таковой была она. Он плакал над ней, как она плакала над ним, когда у Минхо была температура. Поэтому в его сердце никогда и ни для кого не было места. Ни для других людей, ни для друзей, ни для любви — даже когда Минхо достиг своего предела и определил её в какую-то клинику на последнем курсе университета, пообещав навещать, но так больше и не показался. Ты можешь вытрахать всё это, но оно всё равно будет ждать там, как только достигнешь пика: это чувство предательства, терзающее тебя на задворках сознания, чувство слабости и трусости. Ты выбрал бросить свою мать, когда она тебя бросать не собиралась. И как ты освобождаешь себя от бремени вины? Ты позволил своим мечтам гнить в её памяти — такова цена твоей свободы. Сынмин всем сердцем верил в ту картину событий, которую показал ему Минхо от лица двенадцатилетнего себя. Но чего не знал Сынмин, так это того, что детские чувства Минхо превратились в обиду. Сынмин не знал, что в Минхо не было места для любви, когда вся любовь, которую он испытывал на протяжении жизни, была простым желанием, чтобы его мама умерла. Поэтому, нет. Если бы кто-нибудь спросил Минхо, любил ли он Сынмина, он бы рассмеялся и ответил "нет". Разумеется, нет. Они просто отлично занимались сексом шесть лет. Держались за руки, мыли друг другу волосы, варили кофе, смеялись и обменивались шутками, и спорили, и говорили глупости — всё это было простой игрой. Их отношения ничего не значили, потому что они всегда были ничем. Но, как уже стоило бы понять, Минхо — талантливый лжец.

//

Чан приглашает Минхо на обед, поэтому они встречаются в маленькой забегаловке, адрес которой Чан прислал в сообщении. Они садятся, едят и поначалу всё идёт хорошо, пока Чан не заводит разговор о чём-то другом, кроме поверхностной беседы. - Ты в порядке? - спрашивает он. Минхо кажется, он пропустил несколько мгновений. - С чего бы мне быть не в порядке? - Нет, я имею в виду... Я слышал, что сказал тебе Чанбин той ночью. Неправильно ждать от людей определённой реакции на смерть, ведь все относятся к ней по-разному. Я понимаю, трудно переживать сильные чувства к человеку, с которым ты никогда не был особо близок, так что я надеюсь, ты не принял те слова слишком близко к сердцу. - Да, - отвечает Минхо. - Спасибо. Чан прочищает горло, вытирая рот салфеткой. Чанбин был прав: он действительно похудел ещё больше, его лицо утратило подростковую округлость, а улыбка выглядит вымученной. - Как ты это сделал? Сделал Хёнджина... я не знаю, менее агрессивным? Никто из нас не знает, что произошло, потому что Чонин не пускал нас тогда на кухню, и мы были порядком пьяны, чтобы сопротивляться, но ты наверняка что-то сделал. Он был таким чувствительным, что даже Феликс не мог нормально поговорить с ним после кремации. Минхо лишь пожимает плечами. Он стучит вилкой по тарелке. Тук, тук, тук. - Я просто выслушал его. - Так просто? - смеётся Чан, и это звучит странно. Неправильно. - Я пытаюсь придумать способ, как заставить Джисона и Чанбина помириться, но они оба чертовски упрямы после всех этих лет. Возвращение Хёнджина в жизнь Джисона не снимет общее напряжение, но, раз Хёнджин стал не таким чувствительным, то может и Джисон тоже. - Они оба как наземная мина. - Да, - взгляд Чана смягчается. - Но я никогда не переставал любить их. Никогда не переставал любить нас всех. Снова видеть всех вместе, смеяться за выпивкой, разговаривать... что угодно. Просто что угодно. Сынмину бы это понравилось, да? Да, ему бы понравилось. - Не спрашивай меня. Я понятия не имею, что ему понравилось бы, а что нет. На самом деле, раз уж на то пошло, он уже назвал бы вас неудачниками. - Ты смешной, - хохочет Чан. Может быть, он смеётся слишком сильно. - Ты и правда смешной. Это здорово. Это хорошо. Всё воспринимается менее болезненно, когда смеёшься. Когда узнал об этом, я не мог поверить. Ким Сынмин, начинающий режиссёр, пошёл к реке в сраный час ночи и вот так просто умер! Типа, вау! Его... его сбила машина? Он поскользнулся? Ну, то есть, господи. Это... ну и шутка, да? Это смешно. Минхо понимает, к чему он клонит. Чан страдал от приступов рыцарства. А также страдал от множества плохих мыслей. Он был тем человеком, который так сильно переживал за тех, о ком заботился, что любая плохая мелочь означала пятно на его собственном характере. Человеком, который растворился, чтобы заниматься тем, что он любил больше всего, даже если это не приносило существенных результатов. Даже если это значило пожертвовать любой существующей возможностью сохранить дружбу. Чан думал, что сможет нести на своих плечах бремя каждого из них поверх своего собственного, хотя люди способны сломаться под весом всего лишь одного. Чан должен был держать их вместе, но он не смог, и он наверняка думал, что больше всех остальных подвёл Сынмина. Если бы Сынмин был рядом, он, скорее всего, назвал бы Чана глупым. Минхо согласился бы с ним. - Да, это смешно, - говорит Минхо. - Думаешь, это так же смешно, как и то, что ты плюёшь на себя? - Что? - Не обязательно быть сильным передо мной. Ты не в порядке, хён, так что позволь себе быть не в порядке. Чан заметно напрягается. Он смотрит на свою нетронутую еду, фыркает, хихикает, пальцы, сжимающие столовые приборы, дрожат, голос хрипит и запинается. - Я, э-э... Я... - и затем он морщится и закрывает глаза. - Я обещал, что однажды напишу саундтрек к его фильму. - Можешь плакать, - Минхо протягивает руку, чтобы взять Чана за мизинец. - Всё равно еда недостаточно солёная. Эти слова заставляют старшего засмеяться, и в этот раз его смех больше похож на настоящий.

☁️

Сынмин сказал однажды, что хотел бы быть похороненным на небесах. Поэтому Минхо пришлось смириться с мыслью, что он станет пилотом, чтобы отвезти Сынмина туда, куда бы младший ни захотел, мысленно пролетая тысячи километров. Но самолёты были слишком хрупкими. Их двигатели взрывались именно в тот момент, когда Минхо нуждался в них больше всего. Из звонка в клинику Минхо узнал, что состояние его матери значительно ухудшилось, и визит её такого занятого, чудного и заботливого сына мог бы помочь. Но какого сына она хотела видеть? Двенадцатилетнего или двадцати шестилетнего? Того, который ещё не родился, или того, который умер в утробе? Минхо пялился в телефон, пока солнце не скрылось за крышами домов. Пока Сынмин не вернулся из студии. И пока Сынмин не предложил: - Я могу пойти с тобой. Прошло много времени, так ведь? Я хотел бы встретиться с ней, где бы и кем бы она себя ни считала в этот день. - Ты даже не знаешь, как она на тебя отреагирует. - Ничего страшного, - ответил Сынмин. - Я люблю сюрпризы. Ты увидишь худшее в ней. - Нет. - Почему нет? Потому что увидишь худшее и во мне тоже. - Какой смысл знакомить её с тем, от кого я могу избавиться в любой момент? Напомни ему. Усмири его. Вскрой рану. Посыпь её солью. Позволь ей пузыриться и жалить. Было приятно причинять кому-то боль. Было приятно разрушать мечту, которая тебе не принадлежит. Было приятно видеть выражение лица Сынмина: губы сжались сами по себе, глаза раскрылись, как и рана — как вспыхнувшая звезда на его рёбрах. Поэтому Минхо сделал это снова. Причинил ему боль. Можно ранить его и выйти сухим из воды, ведь он никогда для тебя ничего не значил. - Вообще, ты должен смириться с этим, Сынмин. С безысходностью. Семья, которую ты так пытаешься воссоздать? Они никогда не вернутся. Они бросили тебя, точно так же, как и друг друга. Ты не можешь принуждать семью, но опять же, откуда тебе знать, что такое семья, правда же? Сынмин спокойно воспринял это. Никак не отреагировал. Тук, тук, тук, постучал он пальцем по бутылке. По привычке. - Я знаю, что это, потому что у меня она есть. - То, что ты это знаешь, ещё не значит, что это правда. - Но когда дело касается тебя, это правда. - О, так ты думаешь, что знаешь меня, потому что трахал меня достаточно долго? Тогда скажи-ка мне. Расскажи, как много ты знаешь обо мне, если считаешь, что знаешь меня лучше, чем я сам. - Ты становишься жестоким, когда нервничаешь, - ответил Сынмин в манере специалиста. - Тебе не нравится, когда в тебе замечают даже небольшие изменения. Ты ненавидишь, когда люди что-то выдумывают про тебя. Твоя мама - это бремя, от которого ты сбегаешь. Ты думаешь, что ей никогда не станет лучше, но на самом деле, ты не хочешь, чтобы ей становилось лучше... - Да пошёл ты. - ... потому что это значит, что тебе снова придётся заботиться о ней. - Что ещё? - процедил Минхо сквозь стиснутые зубы. Сынмин отвёл взгляд в сторону. Его глаза замерцали в бледном свете облаков, будто он понял, что потеряет, если продолжит речь. Но в Сынмине было больше честности, чем во всех остальных людях, вместе взятых. Всегда. Он ценил элементарную честность больше, чем удобность от притворства. И, может быть, в тот самый момент, в миг жестокости Минхо, он решил то, что должно было быть решено давным-давно. И он продолжил. - Я знаю, ты боишься, что любишь меня. Сынмин всегда знал, чего хочет Минхо. Он всегда, всегда это знал. - Ты бредишь, - рассмеялся Минхо, чувствуя, как нечто уродливое гноится у него в горле: это укоренившийся инстинкт (бежать, потому что Сынмин был прав, и он всегда прав), из-за которого слова, которые он вовсе не имел в виду, вылетали из его рта. - Уясни вот что, Ким Сынмин: с чего бы мне бояться этого, если я никогда, блять, тебя не любил? А потом Минхо ушёл, потому что он также давным-давно должен был уйти. А потом Сынмин позвонил ему один раз, но Минхо не ответил. А потом Сынмин никогда больше не звонил. А потом они никогда больше друг друга не видели. А потом Минхо впервые за долгое время навестил свою маму в клинике. А потом вернулся к жизни в изоляции, к никчёмной жизни. Он старался не обращать на это внимания. Они с Сынмином были вместе с тех пор, как Минхо было двадцать, и они держали всё в секрете шесть лет. Пустая трата времени, правда? Но он ожидал этого, ведь между ними с самого начала не было ничего серьёзного. Такое случается. Это всего лишь часть жизни. Но время от времени в течение двух лет Минхо поднимал глаза к небу, задаваясь вопросом, видел ли Сынмин те же облака, что и он. Потому что Сынмин говорил, что облака путешествуют даже больше, чем звёзды. Они могут последовать за тобой хоть на край света. Если бы только и мёртвые могли тоже.

//

Минхо часто бывал в квартире Сынмина, но сейчас старается не показывать ни малейшего намёка на то, что знаком с ней. Чан беседует с соседями, выражающими свои соболезнования, пока остальные бродят по пустой квартире, в которой собралось много пыли. - "Управление некоммерческими организациями: принципы и практика", - читает Феликс название книги. - Я думал, он закончил режиссуру, - отзывается Чанбин. - Кто в здравом уме добровольно изучает бред про бизнес? - Видимо, читал на досуге, - говорит Феликс, кладя книгу посреди разбросанных заметок, и берёт журнал. - С каких пор он стал увлекаться благотворительностью для животных? Наверное, стоит отменить все эти подписки. Минхо мельком смотрит на журнал. Под кожей ощущается странный дискомфорт. Он отводит взгляд и наблюдает, как Хёнджин роется в кухонных шкафах, в то время как Джисон продуктивно бездельничает, и только кричит от вида бегущего крошечного паука. Чонин, находящийся в другой стороне, проходит в комнату Сынмина. - А теперь о сверхъестественном, - подаёт голос Чан, появляясь рядом с Минхо. - Я думаю... - Хён, если речь о призраках, то я буквально выпрыгну в окно, - угрожает Джисон. - Я не вынесу сейчас этого дерьма! - Сынмин слишком добрый, чтобы, например, превратиться в злого духа, - говорит Феликс. - Во всяком случае, он больше похож на Каспера, пытающегося напугать нас, чтобы мы наделали в штаны. Думаю, ему понравилось бы, если бы мы обоссались. - Ему бы это точно понравилось, - подтверждает Чанбин, вздрагивая. - Слушай, - вздыхает Чан. - Я просто говорю, что... - Ла-ла-ла! - Джисон по-детски выкрикивает какую-то чушь, попутно затыкая уши. - Я тебя не слышу! Я в эту херь не верю!! - Может кто-нибудь заткнуть ему рот? - просит Хёнджин требовательно. - Из-за него у нас будут проблемы, что мы побеспокоили не только живых, но и мёртвых. Джисон открывает уши, лишь чтобы сказать: - Надеюсь, ты сгниёшь в одиночестве в своей крошечной дыре отшельника, из которой ты выполз... А, ой, погоди-ка, это же твоя задница. - Да ты просто дохнешь от желания, чтобы у тебя вообще была задница! - Так что, мы все просто коллективно забыли о наших нерешённых проблемах друг с другом? - невинно спрашивает Феликс. - Не то, чтобы я жаловался, потому что, Боже мой, было так утомительно узнавать о вас лишь по слухам, парни. - Настоящий вопрос в том, почему мы вообще заговорили о задницах? - воет Чанбин. Грохот откуда-то издалека заставляет их всех замолчать, а затем следует менее, чем обнадёживающий крик Чонина. - Я в порядке! Они перебираются в комнату Сынмина, где Чонин собирал стопку отснятых хозяином комнаты видеороликов с грязной полки; это не характерно для Сынмина, потому что он всегда был таким аккуратным и опрятным. Минхо подходит к кровати и касается подушки кончиками пальцев. Сынмин был здесь, спал на идеально заправленной постели всего несколько дней назад. Страшно даже думать об этом. Сынмин был здесь и трогал свою камеру. Он был здесь и печатал на своём компьютере. Он был здесь и смотрел в окно. И теперь всё, что осталось, — это аккуратно выравненные, подобранные по цвету журналы; корзина с нестиранным бельём, которым он собирался заняться сегодня, потому что всегда устраивал стирку в пятницу; тапочки, брошенные набок, что означало, что Сынмин ушёл из дома в спешке; пустые бутылки, по которым он обычно стучал пальцами; ожерелье в форме сердечка из бисера, которое сделал для него Хёнджин. Но потом Минхо замечает увлажнитель для воздуха, который он дал Сынмину, чтобы не сохла слизистая. Фиолетовый свитер, который он купил взамен того, что младший испачкал своим первым приготовленным кофе. Подушку для стула, которую Минхо раздобыл, так как Сынмин часами сидел и работал дома. Даже переносная пивоварня была там, на подоконнике, как будто Сынмин хотел, чтобы всё, что осталось у него от Минхо, было рядом с ним. - Кто-нибудь знает его пароль? - спрашивает Джисон. - Тут есть подсказка: "Там, где небо встречается с землёй". И что это значит? - Может, это рай или что-то библейское? - Чонин поднимает глаза с места, где он разгребал беспорядок. - Сомневаюсь. Сынмин не мог даже отличить Иосифа от Иуды. - Только не про Иуду, - морщится Феликс. - Это "Боливия", - произносит Минхо. - Боливия? - Джисон бросает на него недоумённый взгляд. - Чего на меня смотришь? Вводи давай. Джисон следует его указанию. - Чувак, - говорит он с чувством, когда входит в систему. На рабочем столе установлены коты. - Как? Минхо отталкивает Джисона в сторону, чтобы взять ноутбук под свой контроль. Он всё ещё украшен наклейками Минхо с уродливыми котами. Рабочий стол абсолютно пуст, за исключением единственной папки возле корзины. Минхо открывает её и находит внутри неподписанное полуторачасовое видео. На стоп-кадре улыбающийся Сынмин. - Блять, - выдыхает Джисон. - Что там? - спрашивает Чан, подходя ближе, как и все остальные. - Ох... - Не думаю, что выдержу это, - хнычет Хёнджин. Чонин не говорит ничего. - Кажется, меня сейчас стошнит, - бормочет Феликс. - И чего мы ждём? - в то же время восклицает Чанбин. - Включай его! Минхо говорит всем, чтобы они заткнулись нахрен, а затем дважды щёлкает по видео. Сперва экран горит чёрным и сопровождается лишь шуршанием одежды. Затем появляется Сынмин крупным планом, настраивает камеру, и отходит, как только устанавливает её. Он отступает к стене до тех пор, пока не упирается в неё спиной; на его лицо падают пятна тёплого света, проникающего сквозь шторы, а под глазами выгравированы глубокие тени. Он уставший, бледный, яркий. Минхо стискивает челюсти и заставляет себя смотреть на него — смотреть на Сынмина, потому что это то, что он хотел сохранить, но предпочёл потерять. Сперва Сынмин ничего не говорит. Он просто сидит там, подбирая слова, пока длинные рукава кофты закрывают его беспокойные руки. Головой в облаках, которая в итоге возвращается на землю. - Я думаю, что непредсказуемость - это то, что делает нашу жизнь интересной, - говорит Сынмин, глядя в камеру, - но также довольно затруднительной, потому что вы никогда не знаете, когда умрёте. И если вы смотрите на меня в этот самый момент, это значит, что я уже мёртв, верно? Так странно думать об этом. На самом деле, это, своего рода, метафора. Я записал это видео чисто инстинктивно. Я никогда не думал о собственной смерти. Я просто... надеюсь, что не умер в одиночестве, наверное. Но если и так, то ничего страшного. Мне не грустно. Я был окружён вами, ребята, большую часть своей жизни. Думаю, это всё компенсирует. Сынмин смущённо смеётся, почёсывая затылок. - Немного неловко это говорить, но, раз я уже мёртв, больше нечего стесняться, так ведь? Хёнджин уже плачет. Он без остановки бродит из стороны в сторону позади Минхо. - Был один проект, который я сделал на первом курсе цифровой обработки. Преподаватель хотел, чтобы мы сняли короткометражный фильм о чём-то простом, например, о том, что мы любим. Я решил снять фильм о солёном озере Уюни в Боливии, где после сильного дождя земля отражает небо. Но вообще-то, тогда я сделал для проекта ещё одно видео, которое так и не закончил, ну, до сегодняшнего дня. Так что вот оно. Я скоро вернусь! Сынмин машет и закрывает камеру ладонью. Ещё один чёрный экран. Ещё одно мгновение тишины. Затем слышатся голоса. - Дружище, ты должен был повернуть налево. - Нет, на знаке показано, что надо повернуть направо. - Это я слежу за GPS-навигатором! - Хёнджин-а, ты не сечёшь даже, что такое север и юг. Ты реально думаешь, я поверю, что ты отличаешь, где налево, а где направо? - Эй, иди в жопу! На экране оживает вид живописного заката, виднеющегося из движущейся машины. Он яркий и цитрусовый, почти как лимонад. Камера переместилась туда, где Чанбин спорил с водительского сидения с Хёнджином, сидящим на пассажирском. Сынмин повернулся к Чонину, расположившемуся рядом с ним. - Чонин-и, как тебе сегодняшнее приключение? - Просто охренительно, - простонал Чонин, сверкнув зубами с брекетами. - Меня как будто вот-вот вырвет, а мне нравится держать свою еду в желудке, знаешь ли. Разве мы не можем просто найти сраное место для десертов, которое предложил Чанбин-хён, в другой день, когда вы не будете спорить насчёт каждого блядского направления? Хёнджин буквально задохнулся воздухом, поворачиваясь к младшему. - Ты ещё ребёнок! Ты почему ругаешься? - Мне, блять, восемнадцать! Сынмин рассмеялся за камерой. Затем появляется кадр с Феликсом в розовом фартуке, лихорадочно смешивающим тесто с шоколадной крошкой на кухне их общежития, пока Чан смотрел на него с беспокойством каждый раз, когда младший проявлял больше агрессии. Сынмин мягко промычал и приблизил его лицо, на котором тени сделали очаровательные веснушки более заметными. - Сейчас грёбаный сезон экзаменов, - сказал Феликс. - Это грёбаное время двигаться. Пора, блять, двигаться! - Двигаться куда? - неуверенно хохотнул Чан. - В туалет? - И ты повторяешь это целый час, - поддержал Хёнджин за кадром. - Нам уже стоит беспокоиться? - Оставь его в покое, малыш! - крикнул Джисон из другой комнаты. - Он делает для меня печенье с чизкейком! - Не эксплуатируй своего друга, придурок! - Но он делает лучшее печенье! - Ты и правда делаешь лучшее печенье, - заверил его Сынмин, зачерпнув тесто пальцем, однако тишина после дегустации была слишком удушающей. - О, эм. Ну... Мне кажется, ты насыпал соль вместо сахара. Феликс из настоящего выглядит так, будто вот-вот заплачет. - Эй, Сынмин! - воскликнул Чонин на видео откуда-то издалека. - Помоги мне выбрать прикид! - Не плачь, приятель, - умоляет Чан. - Пожалуйста, не надо. Феликс плачет. Затем кадр показывает день на пляже, когда Джисон амбициозно заявил права на весь берег, впечатывая свой силуэт в песок, пока Чанбин и Чан не выбросили его в океан. Минхо поливал Хёнджина солнцезащитным кремом так, будто это средство от насекомых, а Феликс заживо хоронил Чонина в песке, оставив видимыми лишь его соски. Сынмин повернул камеру и поднял её вверх, чтобы запечатлеть их всех в одном кадре. Затем видео, где Хёнджин и Джисон с особым рвением демонстрировали публичные проявления любви в здании студенческого профсоюза. Камера медленно обратилась к Чонину, спокойному и невозмутимому, в глазах которого выражалось больше отвращения, чем у любого другого свидетеля. Там был и Чан, который нёс Феликса во двор на своей спине, пока он не запнулся и не упал в кучу свежего птичьего помёта. Также там был Чанбин, подравшийся с Минхо где-то в кустах после того, как Минхо назвал его уродливым близнецом Шрека. И там был Сынмин, ухмыляющийся от вида Чанбина, чей рот широко раскрылся во сне. И они всё продолжались, продолжались и продолжались, эти случайные моменты, которые Сынмин заснял на камеру, соединил вместе подобно видео-дневнику, подобрал самые счастливые моменты их жизни, когда они были вместе. Всё то, чего Сынмину так не хватало. То, о чём он так мечтал. - Чувак, ты что, уснул средь бела дня? Прямо на людях? - спрашивает Джисон в настоящем, пугая Минхо. - Хён такой стрёмный, когда спит, - говорит Феликс, всё ещё плача. - Заткнись нахер! - жалуется Чанбин, энергично потирая глаза. - У меня бессонница! - Ты выглядишь как... - едва дышит Чан, - выглядишь как пиранья. - Если честно, это могла бы быть твоя фотка на сайте недвижимости, - шмыгает носом Джисон. - Если бы поставил её, я бы сразу тебя простил. Чанбин теряет шанс ответить ему, когда громкий смех на видео медленно сменяется кадром с изображением голубого неба, а затем — Минхо. Комната погружается в растерянное молчание. В кадре Минхо, зарывшийся в одеяло и бормочущий какую-то ерунду, на его щеках пролегли складки от подушки. Сынмин просунул голову в кадр и прошептал: - Сейчас 10:04 утра. Кажется, Минхо-хён снова хочет кофе во сне. Я собираюсь сварить немного прежде, чем он проснётся примерно через одиннадцать минут, потому что без кофе он ужасно вредный. Привет, хён. Ты смотришь это? Купи мне уже новую кофеварку! Затем он нежно зачесал чёлку с глаз старшего в сторону и поцеловал его в макушку. - О, - выдыхает Минхо. Он чувствует это. Дыра внутри него переполняется чем-то, что он не может удержать в руках — словно вода, словно сон, растворяющийся в подсластителе. - Ты кто? Ютубер? - Минхо помнит это видео: это был день рождения Сынмина. Они успели вовремя приготовить на ужин барбекю после того, как собрали тот идиотский стол. - Ты не можешь просто поесть, не снимая всё на камеру? И почему я должен всё жарить? - Потому что сегодня мой день рождения, и ты проставляешься, так что можешь делать и всё остальное, - ответил Сынмин с большим энтузиазмом. Он приблизил изображение на мясо. - Вау, вау, вау! Хён, ты их сожжёшь. - Вот попробуй поднести эту штуку ближе, и мясо будет не единственным, что сгорит. Сынмин отодвинул камеру и стал просто снимать Минхо как прежде. - Итак, каким будет мой подарок в этом году? - Чего? - усмехнулся Минхо. - Еды недостаточно? - Ну, ты упоминал праздничный се... Минхо выкрикнул что-то невнятное, угрожая младшему щипцами для мяса, и Сынмин залился смехом. Это был самый потрясающий звук на свете. Минхо чувствует взгляды на своём затылке, видит их боковым зрением, но не обращает на них внимания. Он не может. Сынмин снимал, как они держались за руки, когда шли вдоль реки; как подшучивали и спорили о бессмысленных вещах; как Минхо смешно пародировал позы деревянных статуй; как Сынмин ловил все те моменты, когда успешно провоцировал Минхо на пошло-сладкие угрозы, находясь на волосок от смерти; как они бросали монетки в колодец желаний и представляли будущее, в котором можно привезти Луну к океану; как Сынмин осторожно провёл пальцем по изгибу носа Минхо, пока старший спал, шепча о том, что он нашёл звезду в желобке над губами старшего, которую назвал Косточкой Желаний — все эти расплывчатые, мимолётные моменты обыденности и условного "ничего". Океан над их головами. Облака, птицы, самолёты. Звёзды и деревья. Телефонные линии. Минхо, оглядывающийся через плечо. Минхо, безжизненно уставившийся в камеру. Минхо, смеющийся над человеком за камерой. Минхо, Минхо, Минхо, так много Минхо... - Прошлой ночью мне приснился хороший сон, хён. - Да? - Да. У тебя было три кота, и пришла твоя мама, чтобы приготовить суп из водорослей на мой день рождения. И парни тоже были там. У Чонина была ужасная стрижка, над которой мы без конца смеялись, и Чанбин-хён был такой накачанный. Чани-хён хорошо кушал, а Феликс чуть не уронил торт. И Джисон с Хёнджином снова разговаривали друг с другом. Я был так счастлив это видеть. А потом, перед тем, как проснулся... я сказал им, что люблю тебя. Минхо встаёт и выходит. Вдох, выдох. В его груди зияет дыра, словно Сынмин протянул руку через экран, обхватил пальцами грудную клетку, чтобы вскрыть её, и взял чужое бьющееся сердце. Может быть, именно поэтому Минхо такой бессердечный, потому что Сынмин забрал его и унёс с собой на тот свет. Потому что Сынмин никогда больше не сможет вернуть его. Внезапно Минхо оказывается на улице. Его обветренные щёки щиплет, как от уколов иголками. Тело дрожит, плечи сгорблены, а пальцы дрожат. Ему так холодно, и во рту нет ничего, кроме соли. Позади раздаются шаги. Минхо сидит на земле. Но он не помнит, как садился. Его пальцы погружены в снег, и он не помнит, как делал и это тоже. Что он делает? Что он наделал? Зачем он это сделал? Минхо вспоминает лицо Сынмина в тот день — на нём удивление, разочарование и боль. Палец ударяет по бутылке. Тук, тук, тук. Трижды. Вернись, Сынмин. Ты не умер. Тебе не место на небесах. Мы просто живём в твоём сне. Разве ты не слышишь? Я сделаю это столько раз, сколько тебе нужно. Тук, тук, тук. Проснись. Вернись обратно. Пожалуйста, вернись. - Ты заболеешь, - говорит ему Чонин. Рот Минхо открывается, позволяя солёным каплям попасть внутрь, и он мгновенно захлёбывается ими. Чонин присаживается на корточки рядом с ним, чтобы вытащить его красные, ледяные руки из снега. Он обхватывает их своими ладонями. - Хён, - едва шепчет младший. - Ты любишь его. Минхо смеётся, и в его собственных ушах звук кажется искажённым. - Нет, не люблю. Конечно, не люблю. Я никогда его не любил. Он мне даже не нравился. С чего бы мне его любить. Он умер. Он умер и... и скатертью дорога. Скатертью, мать его, дорога. - Он, наверное, тоже очень тебя любил. - Замолчи. - Ты такой жестокий, - плачет теперь Чонин. - Вы с Сынмином такие, блять, жестокие! Почему вы нам не сказали? Почему вы расстались? - Потому что, - говорит Минхо. - Потому что... - Мы могли бы стать чем-то, - предложил ему однажды Сынмин. Смотровой зал. Пот. Тёплое дыхание. Липкие ладони. Сынмин, раскрасневшийся во всех укромных местах. Минхо этого даже не заметил. Сынмин хотел большего, и он всегда хотел большего, потому что никогда не вступал в отношения ни с чем, кроме стремления к чему-то большему. Это было ужасно и пугающе, и всё, чего хотел Минхо, — это трахаться, потому что считал, что это поможет ему избавиться от постыдного желания смерти своей матери. Потому что ему было стыдно, что он знал любовь только как бремя, которое ему приходилось нести. Потому что ему было стыдно за пустую, одинокую комнату, которую он так мечтал заполнить, но не знал как. Потому что ему было стыдно за страх, что он хотел больше, чем когда-либо смог бы дать взамен, и за то, что он так сильно хотел сказать "Да, мы могли бы. Мы можем". Потому что, когда Сынмин спросил, стыдно ли ему, Минхо было так стыдно за своё же чувство стыда, что он солгал. Ложь никогда не приводила его ни к чему хорошему, кроме глубокого тёмного омута. Откуда знать, что не станешь таким же, как и твои предки? Что любовь не превратится в обиду, в ещё одно бремя, ещё одно желание свести концы с жизнью? Что ты не будешь душить людей так же, как твоя мать когда-то душила тебя? Если бы ты не любил его, то ничто не приносило бы боли, верно? Если бы ты не любил его, то его смерть ничего бы для тебя не значила, и ты не сбегал бы, и не оказался бы здесь, на холодной земле, с солёными дорожками на лице, пока самый младший из вас прижимает тебя к своей груди. Если бы ты никогда не любил его, то, быть может, он никогда не утонул бы в самом близком к небу месте. Если бы только ты никогда его не любил. - Пойдём внутрь, хён, - шепчет ему Чонин. - Он не вернётся. - Я знаю. - Он никогда не вернётся. - Но ты можешь. - Погода ужасная, - оцепенело говорит Минхо. - Какая отвратительная погода. - Да, это правда, - Чонин поднимает старшего на ноги. Перед ним размытый мир, вращающийся и белый. - Так что давай вернёмся внутрь, ладно? Если бы Сынмин был здесь, он сказал бы: "Послушай его, хён. И в следующий раз одевайся теплее". Минхо ответил бы: "Подойди и скажи это мне в лицо". Сынмин рассмеялся бы и сказал: "Иди внутрь. Просто вернись уже". И Минхо любил бы его слишком сильно, чтобы сказать "нет". Он сказал бы: "Хорошо. Хорошо, я вернусь". И поэтому они заходят обратно в дом, подальше от всей этой непогоды.

☁️

- Привет. Я вернулся. Это было слишком слащаво? Хм. Это уже не важно. Можете называть, как угодно. Наверное, мне следует скоро заканчивать это видео. Ну, что ж... Я надеюсь, все счастливы и здоровы. Я надеюсь, что никто больше не ссорится. Я надеюсь, что Чани-хён не забывает есть и заботится о себе. Я надеюсь, что Чанбин-хён уверенно держится своих принципов. Надеюсь, что Хёнджин может улыбаться и радоваться без сожалений. Что Джисон знает, что он не одинок, и что он не должен быть одиноким. Надеюсь, Феликс гордится тем, кто он есть на самом деле, а не тем, кем, по его мнению, он должен быть. Надеюсь, что Чонин знает, как сильно его любят и ценят. - И Минхо-хён. Тут больше нечего добавить, верно? Потому что ты уже всё знаешь, и я знаю тоже. Я всегда знал. Неважно, днём или ночью, пожалуйста, не забывай смотреть на меня, хён. Я здесь. Я прямо здесь. Ты всегда найдёшь меня там, где небо встречается с землёй.

☁️

Хёнджин одалживает у Феликса пачку сигарет. Минхо следует за ним и тоже просит закурить. Хёнджин колеблется, но всё же уступает. Они вместе курят возле круглосуточного магазина. Минхо выпускает дым сквозь зубы. Скорее всего, это плохо скажется на эмали, но он не может найти в себе силы для беспокойства об этом. Послевкусие смерти менее одиноко, если оно задерживается, чтобы раздирать лёгкие. - Не думал, что вы реально встречались, - тихо подаёт голос Хёнджин. - А кто-то вообще думал? - Нет, но... - фыркает младший. - Хён, я годами держал внутри злость на тебя, потому что думал, что ты с ним только ради секса. Что ты просто играл с его чувствами. И я от всей души наговорил кучу дерьма той ночью, а потом посмотрел видео, и то, как сильно вы на самом деле... мужик. Какого хера? Минхо не произносит ни слова. - Я был реально зол. Я подумал о том, как мы могли бы избежать всей этой херни. Но именно непредсказуемость делает жизнь затруднительной, правда? - бормочет Хёнджин дальше, пиная камешки носком ботинка. - Вы двое действительно хорошо смотрелись вместе. Мы, наверное, могли бы даже ходить на парные свидания. - Знаешь, я бы с радостью отказался, - отвечает Минхо, скорчив гримасу. - Но опять же, думаю, я бы не возражал, потому что Сынмин смог бы заснять на камеру, как отвратительно вы себя ведёте. И у нас было бы достаточно контента, чтобы создать канал, посвящённый исключительно романтическому бунту. - Видимо, ты и в самом деле сильно любил его, раз был бы готов пойти на такое. - Ага. Наверное. Минхо никогда не переставал. Хёнджин легко смеётся. Он кажется чуть более похожим на себя, чем Минхо его помнил. - Ты собираешься поговорить с Джисоном? - Пока нет, но... Скоро. Я поговорю. Знаю, что поговорю. Просто... я пытаюсь позволить всему идти своим чередом, прежде чем снова нырнуть в возможное дерьмо. Сначала дам ему разобраться с Чанбин-хёном. - Хорошо. - Хорошо, - Хёнджин ухмыляется ему. - Так что ты собираешься теперь делать? Минхо следит за тем, как дым тает, подобно слоям льда. За последние два года затишья Сынмин посвятил своё время изучению и планированию открытия приюта для животных. По крайне мере, в рамках одного из них: создание возможных досок объявлений, посещение семинаров и конференций, изучение менеджмента. Всё это было сведено в небольшую стопку заметок, адресованных Ли Минхо. Перед звонком от Чонина Минхо получил звонок из клиники. Кто-то заплатил большую сумму в счёт медицинского долга, накопленного за длительный период лечения его матери. В то время он не придал этому большого значения, просто списал всё на акт благотворительности от своего отца, который, вероятно, всё ещё был где-то жив. Конечно же, Сынмин опустошил все свои сбережения ради чего-то столь бесполезного. Ради кого-то столь бесполезного, как Минхо. Разумеется. Вдох, выдох. Позволь им царапать горло. Пусть оно немного горит. Пусть будет немного больно. Ты это заслужил. Минхо присаживается на корточки и гасит пламя сигареты. А затем встаёт вновь. - Я собираюсь навестить свою маму.

//

Порой Сынмин был очень странным. Затерянным в облаках, затерянным на земле. Он всё ещё был в постели, даже когда Минхо вернулся с работы. На его коленях лежал ноутбук, а очки криво сидели на носу. Пахло дождём и сандаловым деревом. Глаза Сынмина бегали по горизонту — далёкому, туманному, яркому. Минхо подошёл к нему и заметил на коже следы от подушки. Он нежно провёл рукой по чужому лицу. - Ты что, уснул? У тебя такие тёплые щёки. - Я долго дремал, - ответил Сынмин, прильнув к ладони. - Хён. Достойный ли я? - С чего вдруг такие разговоры? - Минхо огладил большим пальцем родинку на щеке младшего. - Я только что работал с кучей пожилых и не очень мужчин в своём корпоративном аду. Ты не мог бы снова поднять эту тему, но завтра? - Да, хорошо. Завтра. - Ты так странно сейчас себя ведёшь, - сказал Минхо. - Вовсе нет. Мне просто нравится... слово "завтра". День завтра. Увидимся завтра. Хён, ты — завтра. - Потому что я живу здесь. Сынмин улыбнулся. - Сегодня такое голубое небо, да? - Я не могу продолжать этот разговор, Сынмин-а. Твой однобокий ум делает мне больно, - Минхо ущипнул парня за щёку, пока тот не оттолкнул чужую руку. - Я приготовлю ужин, раз уж ты всё равно не собираешься ничего делать до самого вечера. - Подожди, я сниму это... - Зачем? - Это секрет, - пропел Сынмин, откладывая ноутбук в сторону, чтобы встать с кровати. - Не волнуйся, хён. Однажды я тебе расскажу. Я ведь всё тебе рассказываю, правда? - Ага, - невозмутимо ответил старший. - В таком случае, если собираешься меня снимать, то хотя бы помой помидоры, пока они не сгнили в холодильнике. - Да, шеф! Минхо пытается представить это: Сынмин один в своей комнате, каждый день и каждую ночь цепляется за моменты прошлого. Этим он занимался весь день? Лежал в постели, одетый в подаренный Минхо фиолетовый свитер, и наблюдал, как семья, которую он не мог починить, смеётся так, будто они вообще никогда не нуждалась в помощи? Не спал до поздней ночи, смотря, как Минхо готовит ужин и моет посуду, как будто это какое-то необычайное явление, хотя это был всего лишь ещё один скучный пункт в списке их каждодневной рутины? Минхо пытается представить всё иначе: Сынмин и Минхо в своей комнате, они вместе просматривают все эти воспоминания, пока не сядет солнце. Минхо сказал бы: "Поверить не могу, что ты заснял это". И Сынмин ответил бы: "Да, конечно, я снял". Затем Минхо сказал бы, что ему "Нравятся монетки в колодце желаний". Сынмин поддержал бы его, сказав: "Да, мне тоже, хён. Давай вернёмся и загадаем ещё одно желание". И Минхо ответил бы: "Хорошо. Тогда я загадаю, чтобы ты возвращался каждый день". И Сынмин, скорее всего, рассмеялся бы. Он всегда смеялся над глупыми шутками.

//

Минхо звонит на работу, чтобы сказать, что он заболел, и приезжает в клинику, пытаясь проглотить вставший в горле комок. Он подходит к стойке регистрации и старается не слишком ёрзать под пристальным взглядом администратора. Минхо ждёт всего несколько минут, прежде чем его ведут в комнату, которую он не посещал годами. Медсестра говорит ему, что сегодня его мама в удовлетворительном состоянии — не в самом лучшем, но и не в худшем, и основной смысл такой: нужно быть осторожным. Потому что порой всё, что она видит, — это другое, неузнаваемое лицо, или лицо, которому она хочет причинить боль, или лицо, которое она не может воспринять как реальное, потому что помнит лишь двенадцатилетнего ребёнка. Внутри комнаты на кровати сидит его мать. Длинные ломкие волосы рассыпаны по плечам, с руки свисает капельница. Она смотрит в окно, а затем поворачивает глаза к нему — затуманенные, растерянные и удивлённые. - Привет, - начинает Минхо, осторожно присаживаясь на её кровать. - Ты знаешь, кто я? Мама пристально смотрит на него, поджав губы в нерешительности. Её рука поднимается и едва касается лица Минхо. - Ты похож на моего мужа, - бормочет она хриплым, редко используемым голосом. Её взгляд слегка проясняется. - Но ты — не мой муж. - Я Минхо, твой сын. - Минхо? Ох. Ох! Минхо. Минхо, да, сын. У меня есть сын. Ты мой сын, - она приподнимается ещё выше. - Ты... Минхо-я, когда ты успел стать таким большим? С каких пор ты стал таким взрослым? Разве у тебя нет сегодня репетиции по танцам? Минхо двадцать восемь лет. У него не было танцевальных репетиций с тех пор, как он учился в средней школе. - Есть, но я просто хотел сначала повидаться с тобой. - Повидаться со мной? Но ты видишь меня каждый день, - она легко смеётся, похлопывая его по плечам дрожащими руками. - Какой ты славный сын! Не переутомляйся, хорошо? Ты голодный? Мне приготовить твою любимую закуску из блинов? Ты делаешь такое милое личико каждый раз, когда я её готовлю. О, но я не могу... Не думаю, что смогу. Может, попросить твою бабушку. Она опять пошла покупать апельсины? Наверняка, она пытается найти те, что с острова Чеджу. - Я не голоден, - успокаивает её Минхо, проглатывая узел, туго связавший слова. Его ноги нервно трясутся. - Бабушка... Она была занята в последнее время, так что ничего страшного. Тебе не стоит беспокоиться за меня. Его мама хмурится. Она немного наклоняется вперёд, обводя взглядом опущенные губы сына. - Тебе грустно? Почему ты такой грустный, Минхо-я? - Я не грустный. - Опять те злые дети в школе? Мне позвонить их родителям? - Нет. Нет, не надо им звонить. - Ох, но что же мне тогда делать? Минхо-я, ты такой грустный. Ну, ну, детка, - воркует женщина, поглаживая Минхо по макушке, когда он не может больше смотреть на неё. - Ты всегда будешь моим малышом. Ты всегда можешь прийти к мамочке, когда тебе грустно, договорились? - Прости меня, - шепчет Минхо. - За что? - рассеянно бормочет его мама. Минхо чувствует, как её тонкие руки обвивают его сгорбленное тело. Где-то там, в пушистых, размягчённых каналах мозга его матери когда-то была любовь, так ведь? Когда-то она каждый день после школы готовила ему его любимую закуску. Когда-то она держала его за руку на эскалаторе, потому что он был слишком напуган, чтобы спускаться одному. Когда-то она крепко обнимала его, когда у Минхо появлялась температура. Когда-то она осыпала его лицо поцелуями и говорила: "Я так сильно тебя люблю, Минхо-я! Ты ведь знаешь это, правда?" Когда-то она учила его готовить, потому что он хотел узнать её способы выразить любовь. Потому что если бы она не любила его, то как ещё Минхо мог бы узнать, что вообще такое любовь? - Прости меня, - повторяет Минхо. - Мне так жаль. - Всё в порядке, моя крошка, - она успокаивающе гладит его по голове. - Почему ты плачешь? Не плачь. Маме тоже будет грустно, если ты будешь плакать. Его мама, скорее всего, не вспомнит об этом завтра. Скоро она слишком запутается во всех противоречивых фактах этой реальности: лицо Минхо слишком взрослое, чтобы сойти за ученика средней школы, и ему придётся уйти, а медсёстры попросят его вернуться в следующий раз. Или, может быть, никогда. Потому что его матери не станет лучше. Потому что, как однажды сказал Сынмин, Минхо не хочет, чтобы ей стало лучше, иначе ему снова придётся заботиться о ней. Но Минхо любит её. Он больше не хочет, чтобы его угнетал стыд за то, что он стыдится её. - Я могу увидеться с тобой завтра? - хрипит Минхо, медленно садясь прямо. Его мир расплывчатый и белый. Мир, который когда-то любил его так, как теперь не может вспомнить. - Я хотел бы снова увидеть тебя завтра. - Конечно, - улыбается женщина, будто её сын задал глупый вопрос. Завтра Минхо вернётся домой несчастным, потому что его мама подумает, что он — тот самый дядя-наркоман, которого он пережил много лет назад. Но он будет возвращаться снова и снова. И в следующий раз, после бесконечных "завтра", Минхо улучит шанс, когда она узнает его не как двенадцатилетнего ребёнка, а как двадцативосьмилетнего мужчину, и он расскажет ей всё о Ким Сынмине. Она скажет: "Он кажется таким хорошим человеком". И Минхо ответит: "Да... Он самый достойный, правда?"

☁️

Минхо просыпается утром и находит часть своего сердца возле своих ног. Немного сколотое по краям, немного деформированное. Но всё равно пригодное. Минхо помещает его обратно, как кусочек головоломки, в свою грудь и ждёт, пока остальная часть не появится каким-нибудь случайным образом. Сынмин никогда не любил просто забирать вещи без возврата. Он был из тех, кто делится. Как Минхо думает. Так странно, что сегодня у него нет работы. Его распорядок дня нарушен. Увольнение из офиса было собственным желанием, но желанием, о котором он не жалеет. Остальные всё ещё не разъехались по домам, они до сих пор здесь. Они выясняют отношения, вспоминают, как всё было раньше. Чан предложил, что все они могли бы помочь с приютом. Чанбин стал ответственным за материальную часть, Джисон подключил парочку друзей-юристов, пусть и сомнительных, потому что все они были лишь друзьями по сети, а Чонин был единственным, у кого имелась практика. Хёнджин стремился помочь с аспектами, связанными со СМИ, а Феликс назначил себя главным по поднятию настроения и поддержанию морального духа. Минхо не помнит, когда они в последний раз вот так собирались, чтобы вместе работать над достижением общей цели. Эй, ты видишь это, Ким Сынмин? Наверняка. Как оказалось, Джисон действительно простил Чанбина, как только он сменил фото на сайте недвижимости на себя, спящего с раскрытым ртом. Хёнджин и Джисон всё ещё в ужасных, неловких отношениях, но они стараются это исправить. Все они. Благодаря тебе. Минхо смотрит на свой телефон и отключает будильник. Он отправляет сообщение, где говорит Джисону, который безостановочно присылает фотографии лягушек в их недавно созданный групповой чат, чтобы вместо них он отправлял кошек. Затем выходит на кухню. Слушает, как шипит кофе в кофеварке. Стучит пальцем по фарфоровой чашке: тук, тук, тук. Три раза. Он позволяет солнцу окутать себя тёплом, словно мягкой шалью, и выжидает, пока пройдёт минута. Затем он поднимает взгляд в окно, с земли вверх, на голубое небо, где птицы и облака, и в 10:15 утра он говорит ему: - Доброе утро. Я приготовил кофе.