Небо в 10:15 утра

Сынмин сидит за столом и старательно переписывает листы бумаги, наконец-то используя шариковые ручки, которые купил для своей коллекции. Он одет в тот новый, но ужасно поношенный фиолетовый свитер, не заляпанный каплями кофе. Тихий и аккуратный, его присутствие настолько призрачно, что можно почувствовать его под кожей. Минхо едва не роняет продукты, которые нёс. Но он не помнит даже, как покупал эти продукты. Это просто сон. Минхо понимает, что это сон, потому что и на воспоминание это не похоже. Сынмин был правшой, а не левшой. И журнальный столик, который Минхо собрал для него, был из красного дерева, а не из дуба. - О, ты вернулся, - приветствует младший, поднимая глаза и замечая Минхо в дверном проёме. - Почему ты там стоишь, хён? Минхо смотрит в окно. За ним небо мраморно-голубого цвета. Его одежду пропитывает запах нафталина; вокруг шеи обмотан шарф с уродливым котом, больше похожим на изображение Роршаха, и Минхо не помнит, чтобы он надевал его, потому что этот шарф всегда висит на вешалке для пальто. Иногда Минхо надевает его перед сном. Иногда закапывает в землю, а затем сразу же выкапывает и отстирывает, чтобы был как новенький. - С тобой всё в порядке? - В порядке. - А по виду не скажешь. Минхо задаётся вопросом, может ли он лгать во сне. - Тогда перестань смотреть. Сынмин фыркает. - Я приготовил обед, - он указывает на рис и тушёное мясо кимчи напротив. - Всё съедобно, так что можешь не бояться пищевого отравления. Я попробовал всё сам и остался жив, как видишь. Минхо не отвечает, только садится и пару мгновений смотрит на тушёное мясо, прежде чем отправить ложку с порцией в рот, чтобы попробовать. Это Сынмин виноват в том, что теперь всё, что ест Минхо, по вкусу больше похоже на землю из могилы, но он всё равно продолжает есть; запихивает рис до горла, чтобы только избавиться от странного послевкусия. Всё это время Сынмин с любопытством наблюдает за ним, вращая ручку между пальцами и постукивая ей о кружку с кофе в своём странном маленьком ритуале: один раз — чтобы собраться с мыслями, второй раз — чтобы избавиться от ненужных, третий — чтобы выразить их словами. Он всегда так делал. Это его постоянная привычка, непоколебимый принцип. - Ты должен помнить, что нужно хорошо кушать, хён, - говорит Сынмин. - Ты должен прожить долгую и счастливую жизнь. И внезапно Сынмин становится ещё более худым, чем в последний раз, когда Минхо его видел: бледным, неподвижным, с улыбкой, которую он прятал каждый раз, когда на зубы падал солнечный свет. Минхо подбирает с тарелки каждое зёрнышко риса, каждую крошку тофу. - Это немного подло, тебе не кажется? - спрашивает он. - О, - тихо выдыхает Сынмин. - Думаю, я учился у лучших. Минхо узнаёт это выражение лица младшего — то, которое он примеряет каждый раз, когда готовится к тому, что Минхо выстрелит словами из своего рта, используя жестокость в качестве пуль. Но Минхо глубоко вздыхает и отводит взгляд. Он был невероятно отдалённым, до боли скрытным, но он во многом ошибался. Сынмин же не ошибался никогда. - Что это? - неопределённо указывает старший на беспорядок. Сынмин поднимает одну из страниц. На ней самый любимый Минхо рецепт приготовления стейка. - Я собираю буклет с рецептами, которым ты меня научил. - Ты их все запомнил? - Ну конечно же, я запомнил. - Почему? - Домашняя еда — это знак проявления любви, разве нет? - улыбается Сынмин. Тук, тук, тук. Палец, как обычно, ударяется о фарфор. Сынмин складывает бумаги в аккуратную стопку, и Минхо хочет спросить его, в чём был смысл. Потому что где-то между началом и концом Сынмин взял его за руку. И теперь всё, что осталось у Минхо, — эти бесполезные штуки, оставшиеся на его запястьях. Так в чём был смысл? Восьмиугольнику нужно восемь, розе ветров нужно восемь, Большой Медведице тоже нужно восемь. Не семь. Не без тебя. Так какой во всём смысл, если тебя рядом нет? Минхо жуёт медленно. Вода от риса закисает у него во рту. Ему нужно что-то сказать. Что угодно. - Я смотрю его каждый день. - Что ты имеешь в виду? - бормочет Сынмин. - Я смотрю его каждый день, - повторяет Минхо. - Я смотрю его каждый день, Сынмин. - Это значит, что тебе нравится? Мышечная память твердит "нет". Но мышечная память уже очень давно лгала. - Да. Мне нравится. - Тогда я счастлив, - на лице Сынмина появляется нежная улыбка, как у человека, который улыбается чему-то крохотному и драгоценному. - Я всегда был счастлив. Ты ведь знаешь это? Ты знаешь меня. Вот почему я здесь. Вот почему ты разговариваешь со мной, а я отвечаю именно так, как знаешь это ты. Минхо кладёт ложку на стол. Его глаза мечутся от одной черты лица младшего к другой, от уголка к уголку: запоминая морщинки возле чуть более узкого левого глаза; неизменный свет в глазах, подобный воде, заключённой в кварце; родинки вдоль носа и одну на щеке. Мёртвые не остаются навечно в памяти живых. Сынмин не вернётся, если Минхо никогда больше не вспомнит, как выглядит его лицо. С другой стороны, он вообще больше никогда не вернётся. Сынмин останется обрывком прошлого. Всего лишь пеплом, останками. Но Минхо всё равно постарается разжечь гаснущие угли. Он будет делать это снова и снова. Он всё сделает снова. Вкус тушёного мяса всё ещё оседает у него на языке — холодного, солёного, ужасного. Разумеется. Должно быть, странное послевкусие — это и есть любовь. В горле Минхо застревает огромный комок. Он моргает, прогоняя расплывающиеся пятна, и смотрит в окно, на небо, потемневшее от полутонов. Не просыпайся пока. Не дай этой падающей звезде потухнуть. - В следующий раз добавляй меньше соли, глупый. Сынмин моргает, глядя на него. Затем он смеётся, и это звучит так тепло, словно прощение. - Хорошо, хён, - говорит он. - Может, хочешь кофе?