Зелье от чумы

      Моравское Приморье представляло собой полуостров, соединённый с остальной Моравой перешейком шириной в двадцать вёрст. И на середине этого перешейка Стана увидела то, что заставило сжаться сердце – длинную линию валов, частоколов и фортов, построенных на скорую руку. И по всей длине этих валов – по крайней мере, на сколько хватало глаз – стояли солдаты.       – Какой приказ? – онемевшими губами спросила Стана усатого десятника. – Отстреливать всех, кто будет пытаться вырваться?       – Не выпускать никого, – мрачно признался десятник. – Ну и да – стрелять, если будут… слишком настойчивыми. И вас, господа маги, назад не выпустят.       Двенадцать человек – семь взрослых и пять студентов – с холодеющим сердцем посмотрели друг на друга.       – Господа студенты, – произнёс главный алхимик. – У вас ещё есть возможность передумать и повернуть назад.       Пятеро студентов неуверенно переглянулись. Они не осознавали ещё всего размаха катастрофы, но понимание, что там, за валами, смерть, и бежать от этой смерти будет некуда, не внушало оптимизма.       Но повернуть назад – что скажут их приятели, оставшиеся в безопасности в стенах университета?..       Они проехали ворота все – все двенадцать человек. У кого-то не было права повернуть назад. У кого-то не хватило решимости струсить.       И очень скоро за линией оцепления стали встречаться признаки мора. Где-то горели костры. Где-то, в проезжаемых деревнях, на крыльце были привязаны чёрные ленты, означавшие, что в доме есть больные. Где-то шли похоронные процессии. Ближе к морю нет-нет – а попадались трупы прямо на дороге или на обочине: с бубонами и с сыпью – или без них, с почерневшими пальцами на руках и ногах. Свежие и уже начавшие разлагаться…       За стенами порта Драсово, к которому они подъехали в середине дня, горели погребальные костры. А в стороне от дороги можно было рассмотреть и яму, куда сбрасывали тела умерших.       В самом городе трупов на улицах не валялось, хотя пока маги ехали до центра, встретили три похоронные процессии, точнее, несколько человек в плотных кожаных штанах и рубахах и с масками на лице несли носилки, накрытые простынёй. Но при этом работали лавочки, и людей на улицах было много.       В каменном здании храмовой школы, приспособленном под лечебницу, картина открылась удручающая – больные, больные и больные. Вплотную друг к другу, на соломенных матрасах, накрытые чем попало или не накрытые вовсе. С бубонами, нарывами, гнойниками, почерневшими пальцами и конечностями. Кашляющие, мечущиеся в бреду, задыхающиеся, красные от внутреннего жара.       – Как здесь? – спросил целитель, приехавший с ними.       Местный лекарь устало посмотрел на них, помолчал и сказал:       – Мы ещё успеваем хоронить.       Снова помолчал, прикрыв глаза.       – Зимой было… Больных всю зиму становилось больше. Но медленно, постепенно. В основном с бубонами. Было даже, когда в доках потравили крыс и блох, немного пошло на спад. А потом пришла весна, и… И хуже всего то, что с бубонами становится всё меньше, а больше без бубонов.       Стана вопросительно посмотрела на целителя.       – С бубонами, – тяжело объяснил он, – больной не заразен и редко, но может выздороветь сам. Без бубонов – заразен и безнадёжен.       «Мы ещё успеваем хоронить»…              Следующие три седмицы прошли беспросветно – работа от зари до зари. Алхимики готовили зелья, Стана, как заготовщик, иногда выбиралась в окрестные леса и луга за корнями некоторых растений, которые уже вошли в силу и годились для заготовки. Заражались и умирали лекари и целители, и алхимикам и магам приходилось становиться на их место и поить больных зельями – зная, что это практически бесполезно. Главный храмовый целитель даже распорядился, чтобы на больных, у которых нет бубонов и которые были обречены, не переводить зелья, а чтобы не бунтовали, поить бесполезным отваром чего-нибудь – хоть затирки, оставшейся с утра. А зелья оставлять тем, которые с бубонами, в надежде, что пусть хотя бы одному из сотни эти зелья помогут победить болезнь.       И каждый день прибывали новые больные, и каждый день уносили труп за трупом. И больных становилось больше, чем трупов. Внутри лечебницы места уже не хватало, приходилось класть их на улице под навесами, а потом и вовсе под открытым небом. Больные метались в жару, бредили, некоторые утверждали, что в их теле поселились полчища червей или мух и грызут их изнутри, некоторые – что внутри много палок. Стана и лекари пытались расспрашивать их, но больные в бреду не могли ответить. И продолжали твердить про червяков или палки в себе.       И точно такая же картина была, как рассказывали, и в других городках и деревнях Приморья. И в какой-то момент Стана с равнодушным ужасом осознала, что это становится привычным. Что в памяти остались только первые умершие из тех, кого она лечила – пожилые муж и жена, лежавшие рядом и скончавшиеся с разницей в полчаса. Остальные сливались в одну безликую и безымянную массу…       А поздно вечером приходить в свою тёмную крохотную комнатушку, которую она делила с Ржегуше, и слезящимися от усталости и алхимических испарений глазами пялиться в бессмысленный рецепт и пытаться разгадать в нём что-то, чего там могло и не быть. В нём могло и не содержаться рецепта от чумы – Флориан мог просто жестоко подшутить над своими преследователями.       На третью неделю умерли двое из студентов, приехавших с ними. С утра всё было нормально, а в середине дня у одного резко начались жар и бред. Его приятель с ужасом признался, что вчера они сходили к проституткам, и к вечеру сам слёг в горячке. Первый умер к утру, второй метался в жару и бреду ещё двое суток.       И всё больше и больше стало попадаться на улице трупов.       «Мы ещё успеваем хоронить»…       Радко, который был не нужен в лечебнице, приспособили помогать выносить трупы из города. И он говорил, что с каждым днём трупов становится всё больше и больше. Что их уже не жгут – не успевают – а сбрасывают в одну общую яму, а когда она наполняется, засыпают землёй и выкапывают следующую…       – Неужели нельзя, – спросила как-то Стана целителя, – магически определить, больной человек или нет? Вот как вы травмы определяете? И сразу пойти по городу и отделить больных от здоровых…       Целитель – над шарфом, привычно намотанным на лицо, были видны только его красные от недосыпа глаза – отрицательно покачал головой:       – Травмы – это нарушение целостности тела. Магические потоки чувствуют нарушение этой целостности, и так мы определяем характер травмы. Но чума – это не травма, целостность тела не нарушена. И магический поток вернётся не изменённым.       – Почему тогда человек заболевает чумой? – безнадёжно спросила Стана.       – Яд, – объяснил он. – С укусами блох, пищей и воздухом в тело попадает чумной яд, который разлагает тело изнутри. Хотя я как-то слышал, что кто-то думает, что это не яд, а мелкие червяки, настолько мелкие, что их не видно глазами, или что это споры растений, которые попадают в тело и начинают в нём прорастать.       Червяки? Растения? Некоторые больные в бреду об этом говорили. Но если бы это были червяки, то против них помогали бы зелья от глистов. Но они не помогали, это Стана знала точно. Растения… Тогда помогали бы противоядия для растительных ядов… Наверно… А они…       Стана пошла в свою комнатушку, в свете лучей заходящего солнца, ещё проникавших сквозь маленькое окошко под потолком, вытащила из сундучка свой походный блокнот и нашла рецепт дорогого лекарства от чумы.       Противоядие здесь – это жёлуди секвойного дуба и листья глубоководной белой водоросли. Стана вчиталась в способы их обработки и приготовления. Они были несколько странные, но, судя по всему, вытягивались из них именно противоядия от растительных и животных ядов, хотя не полностью. Мозг анчутки усиливал действия противоядия, моровые грибы давали противовоспалительный эффект… Только зачем они предварительно выдерживаются в настое вёха? Наверно, яд вёха тоже как-то влияет на чумной яд.       Но ведь то лекарство от чумы, которое слабое и которое может помочь, только если организм лишь немного не справляется сам, по сути такое же! Только вместо белой водоросли, моровых грибов, мозга анчутки и толчёного жемчуга – их распространённые аналоги. Почему же тогда оно не помогает? Почему при тифе можно использовать и редкие моровые грибы, и распространённую чёрную гниль, и лекарство поможет, а при чуме эта замена сводит эффект на нет? Почему при отравлении растительными ядами вместо белой водоросли можно использовать с полдесятка других растений, и они помогут, а при чуме – нет? Почему толчёный жемчуг, который, собственно, только абсорбент, нельзя заменить углём, который такой же абсорбент, а иной раз и более эффективный?..       Стана взяла рецепт и пошла в лечебницу, чтобы найти кого-нибудь из лекарей. Из комнаты на необтесанных деревянных носилках Радко – он узнавался только по кусочку шрама над лицевой повязкой – с кем-то ещё выносили очередное тело. Ещё два трупа дожидались своей очереди. И пятеро больных ждали своей очереди занять их места…       В общей могильной яме…       Оказаться бы с Радко сейчас далеко-далеко от всего этого. Где угодно, хоть на Кивейских болотах в половодье. Чтобы самыми серьёзными проблемами были вода в сапогах да гули с ак-гулями…       – Почему рецепт такой странный? – спросила она первого попавшегося лекаря, поившего больного с бубонами зельем.       Тот вытер руки о чёрную робу, равнодушно посмотрел в рецепт.       – Он лечит, – пожал он плечами. – Когда началось всё это, – он неопределённо мотнул головой в сторону рядов чумных, – мы пытались заменять дорогие ингредиенты на дешёвые. Моровые грибы на чёрную гниль или микоту. Белые водоросли на алканну или папоротник. Зелье перестало лечить.       Почему?       Неужели чумной яд настолько уникален и не похож на другие яды?..              А когда окончательно стемнело, и у храмовых ворот привратник зажёг фонарь, Стана нашла Радко. Он сидел у стены лечебницы на деревянной колоде и невидяще смотрел перед собой. Стана хотела подойти к нему и привычно сесть рядом, но он сделал предостерегающий жест:       – Не подходи ко мне.       Его голос из-под маски звучал глухо.       Стана обиженно посмотрела на него, а в следующее же мгновение её захлестнул ужас понимания сказанного.       – Ты… – севшим голосом начала она и поняла, что не может выговорить страшное в своей обречённости слово «заболел».       – Да, – он смотрел на неё прямо и почти спокойно.       Как не своя она подошла к нему и потрогала лоб. Он был горячим. Пульс колотился быстро-быстро. Но ни в подмышках, ни в паху, ни на шее бубоны не прощупывались.       С бубонами больной может выжить. Редко, но может. Без бубонов – нет…       Но, может, это не чума? Может, случайная костоломка какая-нибудь…       – Может… – начала она, понимая, что это напрасная надежда, но отчаянно цепляясь за неё.       Он покачал головой.       – Чума. Я ещё вчера вечером почувствовал не то. Но грешил на усталость. И… надеялся. А потом… понял.       Чума… Смертный приговор. Но если с плахи или виселицы ещё можно сбежать, то от чумы – нет…       – Зачем ты сюда поехал… – в отчаянии прошептала Стана, чувствуя, как по щекам текут слёзы.       Он снова посмотрел на неё – прямо и почти спокойно:       – Мор – это поле битвы. Я воин. Как я мог отсиживаться в тылу, если ты ехала на войну?              Радко положили не в общих комнатах, а отдельно за маленькой перегородкой. Стана напоила его двойной порцией зелья, потом – а вдруг поможет? – зельем от глистов. Но жар нарастал. Стана не могла спать, сидела около него, потом бежала в свою комнатушку, хватала проклятый рецепт Флориана, вглядывалась в него воспалёнными глазами в отчаянной надежде поймать озарение. Главный алхимик несколько раз пытался напоить её снотворным, но она вырывалась и убегала к Радко. К утру он впал в забытье, дышал очень часто и поверхностно, время от времени начинал метаться и бредить. Её пытались оттягивать от него, безуспешно взывая к разуму, что она ему не поможет, а другим – может быть. Один раз целитель насильно оттащил её в чулан, приспособленный под лабораторию, надавал по щекам и хорошенько встряхнул. Стана немного пришла в себя и попыталась приготовить зелье, которое она варила последние три недели, но всё валилось из рук. В конце концов главный алхимик сочувственно посмотрел на неё и махнул рукой. Стана помчалась к Радко.       Он лежал неподвижно, как мягкая бескостная кукла, и бредил. Стана принесла миску воды, смочила в ней тряпку и положила ему на лоб. Радко открыл глаза – невидящие, плывущие – но её, похоже, узнал.       – Я бочка с сельдью, – сухими растрескавшимися губами хрипло рассмеялся он. – Во мне много сельди… Нет, это тараканы… много тараканов… ползают, грызут меня… грызут…       Стана чувствовала, как по её щекам текут слёзы.       Двадцать пять лет назад её мать точно так же сидела у постели умирающего от чумы отца. У отца были бубоны, и был надежда, что он сможет выздороветь сам. Но он не выздоровел. И сейчас, двадцать пять лет спустя она, Стана, точно так же сидит у постели Радко в отчаянной и безумной надежде, что произойдёт чудо. Что на неё снизойдёт озарение. Или что Александр уже открыл противочумное лекарство, и почтовый ворон с рецептом уже летит сюда…       – Так было… я маленький был, холерой болел… Тогда тоже… тоже… сельди… тараканы… Много-много…       Стана отшатнулась от него и судорожно вдохнула.       Холера… Как холера…       Радко ведь ментальный маг. Очень слабый, но всё же. А ментальные маги чувствуют другие… разумы, если можно так сказать…       Некоторые другие больные в бреду тоже говорили, что чувствуют себя напичканными червяками, или жуками, или другой какой-то живностью. И студент, сходивший в бордель и там подхвативший чуму, тоже перед смертью в бреду нёс что-то похожее.       Стана поднялась на ноги, чувствуя, что её трясёт.       А что если это не бред? То есть бред, но что если все, кто говорил подобное, были ментальными магами, пусть и необученными и нераскрывшимися? И действительно чувствовали в себе… других живых существ?       Если чума – это не яд? Если чума – это мелкие животные, как глисты, только мельче? И холера – тоже очень мелкие животные… А лекарство от холеры есть…       Стана на ватных ногах, чувствуя, что её бьёт мелкая дрожь, помчалась к себе в комнату и трясущимися руками схватила рецепт дорогого лекарства от чумы.       Секвойные жёлуди… Да нет же, нет! Не они, и не белая водоросль здесь главное вещество, а моровые грибы! Плесень! Плесень здесь главная! Всё остальное… Вёх убивает частички водорослей, которые часто там встречаются. Мозг анчутки усиливает противовоспалительные свойства. Жёлуди, белая водоросль и кости летучего мьера при такой обработке – это питательная среда для моровых грибов, а не противоядие! Толчёный жемчуг оттягивает на себя яд секвойных желудей!       Стана схватила этот рецепт, рецепт Флориана и помчалась в лабораторию, по дороге сбив кого-то, даже не заметив кого. В лаборатории были все алхимики и пан Сокол, напитывавший магией очередной кувшин зелья. Когда она влетела в лабораторию, по её всклокоченному виду и безумному взгляду все сразу решили, что Радко умер. Стана, поняв, что они думают, помотала головой:       – Рецепт… – она бросилась к столу, схватила перо, обмакнула его в чернильницу, но поняла, что её руки трясутся так, что она писать не сможет. – Ржегуше, – она посмотрела на свою ассистентку и протянула ей перо. – Пиши!       Ржегуше посмотрела на неё с опаской, а потом перевела неуверенный взгляд на главного алхимика. Тот тоже смотрел на Стану с сомнением, однако кивнул Ржегуше:       – Делай, что она говорит.       Девушка взяла перо и лист бумаги. Стана положила на стол оба рецепта и принялась диктовать:       – Значит, плесень – чёрная гниль или микота… нет, микоты здесь нет, – она пробежалась глазами по рецепту Флориана. – Пиши аспергий. Потом… Пан Горазд, – она подняла воспалённые глаза на главного алхимика, понимая, что думать уже не в состоянии, – что входит в питательную среду для аспергия?       Главный алхимик бросился к полке за справочником.              Радко уже не приходил в себя, то метался в горячке, то лежал неподвижно в прострации, иногда начинал бредить про тараканов в себе, гулей, болото, но постепенно его речь становилась всё менее разборчивой. Стана при малейшей возможности бегала к нему, вливала обеззараживающее зелье, обтирала мокрым полотенцем, только чтобы протянуть его эти сутки, сколько должно было готовиться зелье. Потом опять бежала в лабораторию и смотрела на стеклянные чашки, в которых настаивались чёрная гниль и аспергий, на пана Сокола, который напитывал их природной магией, чтобы ускорить рост, потом опять бежала к Радко. Её уговаривали поспать, но Стана, хоть голова уже не соображала после бессонной ночи, понимала, что уснуть не сможет. Главный алхимик пытался уговорить её выпить хотя бы укрепляющее, но она отбивалась, боясь, что под видом укрепляющего ей подсунут снотворное. И снова бежала к Радко, потом опять в лабораторию…       Зелье было готово утром следующего дня. Стана хотела сама напоить им Радко, но главный алхимик не дал, сказав, что боится, что она разольёт. Стана, не спавшая уже двое суток, смотрела, как лекарь поддерживает Радко голову, а главный алхимик вливает тонкой струйкой – чтобы и не пролить, и чтобы он не подавился. А потом сидеть около него – и ждать, ждать, ждать…       Сразу никаких изменений не было. И через два часа не было. Стана, замученная отчаянием и двумя сутками без сна, начала было впадать в безнадёжное оцепенение, как обратила внимание, что Радко дышит уже не так часто и поверхностно, и лоб на ощупь уже не такой горячий. Пришли целитель и главный алхимик, влили в него вторую порцию зелья. К полудню жар стал ещё меньше, и Радко пришёл в себя.       – Тараканов чувствуешь? – сипло спросила его Стана.       Он, измученный горячкой, попытался прислушаться к себе.       – Да… Но их… меньше…       Главный алхимик поднял Стану на ноги:       – Всё, Станичка, иди спать.       – Вы других напоите, – с трудом произнесла она. – И напишите, чтобы в других городах знали, как готовить…       – Уже, Станичка, – он обнял её за плечи и повёл в её комнатушку. – Уже…