26

      

Здравствуй, мама, Плохие новости: Герой погибнет В начале повести,

И мне останутся

Его сомнения,

Я напишу о нём …

Земфира «Любовь как случайная смерть»

             

ПРОЛОГ

      

      Вся наша жизнь состоит из потерь. Каждый день мы прощаемся с чем-то ценным или с кем-то важным, порой даже не замечая этого. Мы теряем время, силы, возможности, здоровье, молодость, людей, и однажды – саму жизнь. Одни потери незаметны, другие оставляют в сердце, душе и сознании глубокие раны, которые не затягиваютсягодами. Когда из жизни уходят наши любимые, в нашем восприятии цветного мира образуется чёрная пустота, которую, кажется,никогда не удастся заполнить чем-то новым, ярким и разноцветным. Мы не можем принять их уход, мы горюем и отрицаем. В своей безбрежной скорби мы обвиняем их в том, что они посмели уйти и бросить нас так не вовремя, если «вовремя» – это в принципе подходящее слово для смерти. А потом, однажды, мы просыпаемся и понимаем, что мы снова способны идти вперёд, снова можем смеяться и радоваться, снова хотим любить. На это уйдут месяцы, возможно – годы, а бывает, что и вся оставшаяся жизнь. Но наши ушедшие близкие всегда будут в памяти, как белые облачка на синем небе в ясный день, как напоминание о том, какой хрупкой и недолговечной может быть эта удивительная жизнь.              Моя сестра Вера умерла в 26 лет. В три часа утра 2 октября её сердце совершило последний слабый удар и остановилось. Ей было всего лишь 26 лет, и при этом она весила 26 килограммов. Она выбрала путь саморазрушения, и не смогла свернуть с него, не смогла вернуться назад, к свету и жизни.Она умирала мучительно и долго, а я ложилась спать, проклиная себя за то, что не распознала, не увидела вовремя фатальные перемены в ней, а если и увидела, то посчитала их временными и обратимыми. Я просыпалась по утрам, ненавидя себя за то, что не пришла на помощь в тот момент, когда ещё было возможным спасти мою Веру.              Классик сказал, что если долго смотреть в бездну, то бездна посмотрит в тебя. Вера смотрела в бездну зачарованно, пристально, долго. Эта коварная тьма заворожила её, подчинила и поглотила, а Вера охотно и уверенно сама шла в её губительные объятия.              До какой степени мы в ответе за судьбу наших близких, добровольно шагнувших в бездну? Может ли наша воля быть сильнее их собственной настолько, чтобы спасти? Можно ли одной силой любви исцелять и возрождать, не теряя при этом себя самого и свою собственную жизнь? Или же выбор человека, уходящего от реальности в разрушающую его тьму, является таким же окончательным, как если бы он выстрелил себе в висок? Я не знаю. Для нас с Верой было слишком поздно. Она умерла, а я осталась жить без неё. Навсегда без неё, в этом мире, где с самого первого дня жизни нас всегда было двое.       

      

      

ЧАСТЬ 1

             Быть одной из близнецов – это и почётная, и незавидная участь. Это означает с самого рождения принадлежать к, в определённом смысле, комплекту, который без тебя будет неполным.              Теорий и легенд о близнецах в целом и об их рождении в частности существует немало. Но основных обычно выделяют две. Согласно одной из них первым рождается доминантный близнец, более сильный физически и духовно. Первый тот, который ведущий в их паре. Согласно же второй теории – лидер предусмотрительно рождается вторым, выталкивая своего более слабого, ведомого собрата проверить на прочность неизвестное и загадочное "там".              В нашем с Верой случае совершенно точно имел место второй вариант. Она всегда была умнее, сильнее, ярче, и поэтому именно она вытолкнула меня наружу, из ставшего тесным мирка материнского тела, служившего нам домом в течение долгих месяцев. Вытолкнула внезапно и хладнокровно, в самый неподходящий момент. Мама с папой в тот день были в театре. Билеты были куплены заранее, а наряды – тщательно выбраны. Но после антракта, после съеденных в буфете двух бутербродов с красной икрой, и ровно через три минуты после начала второго акта у мамы отошли воды. Стремительные роды, на которые чудом доставил родителей ошалевший от "счастья" таксист, проходили в ближайшем роддоме и в крайне неудачный момент времени – в пересмену персонала. Уставшая акушерка сидела возле мамы и задушевно повторяла: «Давай, голуба, тужься. Мне ещё домой ехать двумя автобусами, и в магазин зайти нужно. Мужик-то мой голодный небось. Ну, что там? Да не кричи, не режут тебя. Все родили, и ты родишь». Мама кричала. Кричала так, что посадила голос. И тужилась не туда, куда положено, а в лицо тужилась. Молодая была и неопытная.              – Ну, что тут у нас? – деловито поинтересовался молодой доктор, заходя в родильный зал. – Двойня?              – Дддааа… – проскрипела мама.              – Головками вниз, я прощупала. Уже семь пальцев, – с энтузиазмом доложила акушерка. – Александр Николаич, я пойду, а? Ильинишна уже на подходе, она подсобит.              Но доктор не слушал доклад, а, нахмурив брови, нажимал слуховой трубкой на ходящий ходуном мамин живот.              – Чего? Нет, Петровна, оставайтесь. Очень уж не нравится мне всё это. Ну-ка, зовите Зою Вениаминовну, пусть операционную готовит. Боюсь, придётся делать кесарево. И Фёдоровича позови, скажи, что нужна его помощь.              Мама металась по узкой койке, от боли в её голове вспыхивали яркие гроздья фейерверков, в короткие промежутки между схватками она устало откидывалась на спину и отчаянно жалела о том, что вообще, каким-то образом, умудрилась попасть в это безвыходное положение, когда ни уйти, ни сбежать, ни вернуть всё назад, как было. Единственное, чего хотелось, чтобы это всё закончилось вот здесь и сейчас. Моментально. Ей, замужней двадцатичетырёхлетней женщине с высшим образованием и стабильной работой, хотелось встать с кушетки, убежать и спрятаться. Поступить, как поступает маленькая девочка, которая играет с подружкой в прятки. Спрятаться от невыносимой боли, от чужих людей, которые бесцеремонно касались её тела, ставшего огромным и неповоротливым. И от самого этого некрасивого, тяжёлого тела, от раздутого живота, и от детей в нём. Мама дрожала от страха неизвестности, от тревоги за свою короткую жизнь, в которой не так-то и много она успела сделать из того, о чём мечталось. А ещё боязнь того, что она вовсе не справится, терзала её помутившийся разум. Ведь она всего лишь два года назад была беззаботной студенткой, и вдруг станет матерью, со всей этой ответственностью и обязанностями по отношению к двум беспомощным существам, так требовательно пробивавшим свою дорогу в этот удивительный и коварный мир.Как с этим мог кто-то справиться вообще?              А тем временем акушер-гинеколог Александр Николаевич ощупывал живот роженицы и продолжал недовольно хмуриться.              – Головка видна! – закричала Петровна, – ух, волосатая. Однояйцевые они? Чего там написано?              – М-да, плацента одна, по передней стенке. Моно-моно. Тужьтесь теперь, пожалуйста. Ребёнок на выходе!              Схватив Петровну за запястье, с львиным рыком, полусидя, мама вытолкнула первый плод. И откинулась на койку в изнеможении.              – Вот она, девочка! Крупная, красивая девочка. Дочка, – врач протянул ребёнка пожилой женщине, неонатологу, которая, прикрыв девочку пелёнкой, сунула её под мамин нос.              – Поцелуйте да заберу её в детское. Потом скажу вес, рост, бирочку прикреплю. Но хорошая, как для двойни, килограмма три, пожалуй.              Мама скосила глаза. Черная в белых разводах крошечная головка, красновато-синеватая кожица, опухшие мутные глазки без ресниц и бровей над ними, крошечные ручки с настоящими, длинными ногтями, смешные кривые ножки, фиолетово-серый жгут пуповины, перетянутый зажимом.              – Уа-уа! – голосила я, размахивая ручонками и ножками. – Уа-уа! – идеальный младенец.              – Закончилось? Это всё? – с облегчением спросила мама.              – Куда всё? А второй? А послед? Нет, дорогуша, не торопись, – «обрадовала» маму акушерка.              – Не нравится мне это, – снова произнёс врач откуда-то из между маминых ног. – Второй плод крутится… Кажется, в ягодичное ушёл. И схваток нет. Ну да, откуда бы? Матка как тряпка, перерастянута…              Он поднялся и снова приложил трубку к животу моей мамы. Надавил, обошёл кушетку и послушал с другой стороны. И внезапно распорядился:              – Оперируем, – и уже громко для всех, – Разворачивайте операционную, переодевайтесь. Петровна, я что сказал? Срочно Фёдоровича сюда. Чтоб ассистировал.              После рождения первого ребёнка на маму накатили долгожданные покой и облегчение, в области живота стало намного легче, ужасные схватки прекратились, ребёнок был в порядке. Что ещё нужно для счастья? От усталости её глаза слипались, голова была горячей. Всё происходившее вокруг стало похоже на спектакль, не имеющий отношения ни к ней, ни к её детям. Детям! Их ведь должно быть двое!              – А вторая?.. – успела прошептать мама.              – Давайте наркоз, она сама засыпает. Хоть отдохнёт, а то потом, прости-господи, с двойней… – прошептала акушерка. И не успела она договорить, как мамино сознание отключилось, как лампочка по щелчку выключателя. Щёлк!              А на самом деле случилось так, что после рождения большего по размеру плода – меня, в мамином раздутом животе появилось такое желанное жизненное пространство для оставшегося внутри меньшего плода – моей сестры. И этот малыш, точнее – малышка, не преминула воспользоваться ситуацией и перекувыркнулась с головы на ножки, запутавшись в пуповине. Частота пульса плода стала падать, а роженица была измучена рождением первенца. Быстро собранный консилиум докторов в составе заведующей отделения, её заместителя и начмеда поддержали решение принимавшего роды врача о срочной операции кесарева сечения. Через 5 минут после введения наркоза, и через 35 минут после первого ребёнка на свет появился второй – её однояйцевая сестра-близнец, почти на полкило легче по весу и на полтора сантиметра короче в длину. И эта разница в росте так и продолжала оставаться между нами всю жизнь, тогда как с разницей в весе всё получилось гораздо сложнее.              ***              Мама вспоминала послеродовой период как невероятный калейдоскоп радости и боли. Счастливый отец её детей, такой же юный и неопытный, как и она сама, после работы приносил куриный бульон в баночках, ломтики вчерашнего батона и пачки свежего кефира. Все эти лакомства передавались через стол передач в руки строгим, преисполненным чувства собственной важности, санитаркам. А самого новоиспечённого папашу ни к жене, ни к детям не допускали. Тогда так было принято. Он стоял под окном, глядя слезящимися на холодном мартовском ветру глазами на окошко четвёртого этажа, где осунувшаяся растрёпанная жена прижимала к холодному оконному стеклу пылающий от послеродовой температуры лоб. А потом через это же окошко пытался разглядеть своих спелёнатых, как куклы, детей.              Мне имя дал отец. Безо всяких сентиментальных причин. Сказал лишь, что услышал его случайно, и ему понравилось, как звучит оно, мягко, Инна. А вот Веру назвала мама. "Она тяжело родилась. Возможно, ей не хватило веры в себя?»– сказала она, глядя на младшую свою дочку.              Как справлялись наши родители с обрушившимся на них двойным счастьем в те непростые годы? Они скромно отвечали, что было очень тяжело, но всё у них получилось, потому что тогда они были командой. Я представляла, как мой отец вручную стирал в тазике пелёнки, как полоскал их, нагнувшись над нашей маленькой ванной, а потом развешивал на верёвках, крест-накрест натянутых под потолком. Закрываю глаза и в своей фантазии вижу нашу маму в кресле с младенцем под грудью и книгой во второй руке. Вот так, меняя детей и авторов, она коротала бессонные ночи.              И они справились. Тихо, мирно, вместе. Без помощи обеих бабушек. Лишь тётка Люда, старшая сестра мамы, приходила в наш тихий мирок, и своим трубным голосом в первые месяцы нашей жизни отправляла маму поспать, а уже потом, случалось, выпроваживала смиренных родителей наших в кино. Люда продолжала приходить к нам многие годы. Будучи на 12 лет старше и, пожалуй, в миллион раз мудрее, житейски прозорливее, хитрее, предприимчивее, тётка боролась за брак мамы и папы так отчаянно, как и вполовину не боролась за свой собственный. Выйдя замуж в 18 лет, родив в 19, не успев нагуляться, не получив высшего образования, к 20 годам оказалась она с младенцем на руках и мужем-алкоголиком на шее. Но надолго супруг там не задержался – не из того теста была сделана Людмила. Днём торговала на базаре, по вечерам, привязав сына на спину, сидела на занятиях вечерней группы техникума. Позже отдала ребёнка в ясли, закончила учёбу с красным дипломом, устроилась в крупный универмаг. Сперва – простой продавщицей, потом главным товароведом, и постепенно, благодаря настойчивости и живому уму, доросла до замдиректора.              С тётей Людой в наш тихий мирок проникали громкие звуки, экзотические ароматы, яркие цвета.              – Ах, как же я люблю этих девчонок! – Восклицала она, качая нас на пышной груди. – Себе такую родить, что ли? Или сразу двоих? Слышь, Антон, как вы с Дашкой их наколдовали-то? В роду у нас не было таких вот из ларца, одинаковых с лица. Хотя, кажется, у какой-то двоюродной тётки были. Но пацаны. Это не то совсем. Мальчики к войне рождаются, а девочки – к миру.              Вопрос этот – в роду у вас близнецы были? – преследовал наших родителей, а потом и нас с Верой, всю жизнь. И никак было не понять любопытным обывателям, что они далеко не первые и точно не последние его нам задавали. И как уже надоело отвечать на него, испытывая при этом чувство, будто бы это мы какие-то не такие, нестандартные, неправильные, и оправдать этот недостаток можно было лишь одним ответом – «Да, у нас в роду одни близнецы и рождаются, и по маминой линии, и по папиной». Лишь тогда вопрошатели с умным видом кивали головой, изрекали: "Я так и думал – это наследственное", и отставали. Но, не дай бог, было сказать: "Нет, у нас в роду близнецов не было". Сразу получали подозрительный оценивающий взгляд, мол, как же так, быть такого не может, чтобы в роду не было, а вы родились. Так не бывает и быть не может.              Конечно, по поводу того, чтобы родить себе близнецов, Люда шутила. На самом деле она не хотела больше детей. Ей хватало нас с Верой, и одного сына, непутёвого Вовки, который, несмотря на титанические усилия матери, рос точной копией своего отца. С 13 лет наш двоюродный брат начал курить и выпивать, прогуливать уроки и шляться с явно воинственно настроенной компанией, державшей в страхе весь район. Любила Люда сына любовью такой горькой, что отказалась даже от мысли построить свое личное, женское счастье. Найти себе мужчину казалось ей предательством, а уж выйти замуж – и вовсе преступлением наивысшей тяжести. Только для сына каждый день готовила она горячий ужин, лишь его ждала у окна. И когда в 19 лет Вовку посадили за нанесение повреждений средней тяжести, каждую неделю, много лет подряд, возила судочки с домашними котлетами в тюрьму.              ***              Своих бабушек мы видели редко. Родители отца и вовсе проживали в удалённом от цивилизации селе. Туда нужно было сначала добираться в набитой людьми электричке, потом – на пыхтящем и подпрыгивающем на каждой кочке автобусе, а после всего этого приходилось ещё пару километров идти пешком по извилистой просёлочной дороге. И если в электричке наша детская, на первый взгляд неиссякаемая, энергия ещё бурила, и всё вокруг вызывало массу восторга и интереса, то после трёх часов дороги мы уставали и становились занудно капризными. Остаток пути обычно становился для наших родителей настоящим испытанием. В автобусе нас с Верой укачивало, не спасали ни кислые карамельки, ни маленькие глотки воды из запасённых мамой стеклянных бутылок. Идти долго пешком вдоль скучных полей да подлеска нам тоже не нравилось.Мы ныли, жаловались и просились на руки к родителям, которые и так тащили тяжёлые рюкзаки и сумки с вещами – если уж мы приезжали, то надолго, ведь смысла не было добираться с такими сложностями ради пары дней.              У бабушки с дедушкой был живописный деревянный дом с наличниками, а во дворе – самый настоящий колодец-журавель. Мы с Верой любили заглядывать в его тёмное и сырое нутро, по стенкам которого ползали противные многоножки и скользкие слизни. Там, глубоко-глубоко на дне поблёскивал крошечный кружочек водной поверхности. Вера бесстрашно наклонялась вниз, сгибаясь в поясе практически пополам, а я, встав возле бортика на колени, так что лишь верхняя часть лица торчала над краем, воображала – как оно, там, внизу? Темно, влажно, страшно. Казалось, что на дне наверняка водится ужасное чудовище, мечтающее проглотить любопытных исследовательниц.              К вечеру с полей на село наступала полоса тумана. Мы с сестрой сидели на заборе и рассказывали друг дружке страшные истории о "тех, кто живёт в лесу". Хотя днём лес, залитый солнечным светом, с усыпанной сосновыми иголками почвой и с мелодичным пением невидимых птиц, был вовсе не таким уж пугающим.              Покусанные комарами, с ободранными локтями и разбитыми коленками, мы с Верой бегали по всему селу – сколько же дел нужно успеть переделать! И долгого летнего дня не хватит. Сперва пробежаться по покрытому утренней росой полю к реке. Купаться нам было запрещено из-за коварных омутов и водоворотов, но побегать босиком по берегу – пожалуйста и сколько угодно. После реки мы бежали домой, помогать бабушке со сбором яиц. В курятнике, с его резким запахом и тяжёлым от влажности воздухом, обитало до полутора десятков кур и бабушкина гордость – петушок Крикун. Зажав в каждой руке по тёплому яичку, мы спешили в дом – на завтрак. В отличие от магазинных, яйца, собранные в селе, нам разрешалось пить прямо из скорлупы, или же, смешав с сахаром, приготовить гоголь-моголь. Вера предпочитала второй вариант, она всегда была сластёной, тогда как мне нравилось съедать сырой желток с солью, белок я категорически отвергала.              После завтрака родители с дедом шли работать на огород, а у нас с бабушкой была своя программа. Это были как домашние хлопоты, так и сбор сезонных ягод в саду. Вооружённые пластмассовыми ведёрками, мы обрывали спелые вишни, сновали в зарослях малины, трясли ветки смородиновых кустов, разгоняя мелких плодовых бабочек, селившихся в их гуще.              Часто к обеду лепили мы вареники с ягодами, обязательно сделав один "счастливый" – не добавляли в него сахару. Обычно этот кислый вареник попадался деду, который честно признавался, что кисло так "аж Москва видна". Но мне вопреки этому всегда хотелось, чтобы он достался мне, пусть даже он был совершенно ужасный на вкус, зато "счастливый".              По вечерам то мы ходили в гости к соседям, то соседи приходили к нам. За накрытым обильными сытными блюдами столом, набегавшиеся на свежем воздухе за день, мы с сестрой рано начинали клевать носами. И не зажигательные танцы под гармошку, ни пронзительные и надрывные народные песни – ничто из этого не могло заставить наши веки не слипаться под невероятной тяжестью впечатлений прожитого дня.              ***              Вторая бабушка, родительница нашей мамы и тёти Люды, проживала в нашем же городе. Она довольно рано осталась вдовой с двумя дочерями, младшая из которых ещё и в школу не ходила, а старшая уже оказалась на сносях. Потеряв единственного возлюбленного, свет всей своей жизни, бабушка ушла с головой в свою работу. А работала она заведующей библиотекой в одном из техникумов, и целыми днями отчитывала студентов-нерях за порванные учебники, а романтически настроенных студенток знакомила с творчеством Ремарка и Айрис Мёрдок. Поливая чахлые цветы среди пыльных стеллажей, расставляя согласно картотеке сваленных в кучу студентами книги, она пряталась от жестокого внешнего мира, от принятия сложных решений, от помощи своим осиротевшим детям. И вспоминала свою преждевременно ушедшую любовь и прошлую счастливую жизнь, когда жила за мужем, по словам тёти Люды, «как у бога за пазухой».              Всё детство бабушка оставалась малодоступным загадочным силуэтом на границе нашего сознания, посещая лишь ограниченное число избранных семейных торжеств, главным образом – дней рождения своих дочерей. Наше с Верой появление на свет она воспринимала как трагическое невезение – это же надо, сразу двое, и такие одинаковые! Признаюсь, мы часто пользовались тем фактом, что бабушка так и не научилась нас различать, и периодически подшучивали над ней, иногда довольно жестоко, со свойственным детям инстинктивным неприятием тех, кто их не любит.              С тщательно уложенными, выкрашенными в блонд волосами, красными губами и подрисованными чёрным карандашом бровями, худая и малорослая, похожая на строгую птичку, она внушала нам презрение и страх. Отец её тоже заметно побаивался. Кроме того, бабушка внешне настолько сильно отличалась от своих крупных, белокожих дочерей, с их тяжёлыми рыжевато-русыми косами и россыпью золотистых веснушек по телу, что даже у столь наивных и неискушённых созданий, какими в детстве были мы, и то закрадывалось сомнение в их родстве. И лишь фотография деда, вставленная в семейный альбом, несомненно доказывала – дочери унаследовали от отца столь многое, что доставшиеся от матери изящный носик старшей и тонкие губы младшей просто терялись среди золота волос и белизны кожи, прозрачной синевы глаз и "поцелуев солнца", заметных на фотографии их покойного отца.              На семейных сборищах бабушка обычно ела совсем немного, и главным образом предпочитала холодец, который и готовился специально лишь для неё. Зато пила много белого сухого вина, залпом и до дна, а затем каждый раз поднимала пустой бокал сухенькой ручкой – обновите. А после еды обязательно выкуривала крепкую сигарету и чопорно говорила отцу: "Антон Павлович, вызовите мне такси, будьте добры".              Мать и тётка, зажимая рты руками, покатывались со смеху, а отец сердился.              – Сколько раз я просил её называть меня по имени! Она издевается, да? – возмущённо выговаривал он маме, вытирая вымытую ею после мероприятия посуду.              – Мне кажется, что, закрывая глаза, она представляет, что ей такси сам Чехов вызывает! – смеялась мама.              – Мало ли, что там ей кажется... – ворчал отец. Но и на этот раз прощал свою не от мира сего тёщу, сочувствуя её неспособности принять действительность, отпустить прошлое, жить здесь и сейчас.              Когда нам с Верой было 12 лет, бабушка тихо скончалась во сне. Все вокруг шептались, что не от старости она умерла, да и здоровье у неё было на зависть приличное.              – Не хотела она жить, Даша... – всхлипывала Людмила на плече младшей сестры. – Ушла к отцу. Она всегда этого хотела... После его смерти дважды в петлю лезла, а я её снимала. Сама девчонка была, беременная к тому же. Как можно мужика, даже самого хорошего, впереди детей ставить? Ему как богу молилась, а на нас с тобой – наплевать... Это мать разве?..              – Мил, не суди... Пусть там ей будет лучше, чем здесь. Она не для этого мира. – Ласково говорила мама. – Ну, пойми ты... Я ведь тоже любила её. И не хотела бы прощать, но прощала за равнодушие, за холодность. И при этом завидовала подругам, которые получали от матерей гораздо больше тепла, внимания, ласки. Хотела разговоров по душам, как все девочки хотят. Да только не могла она вести себя иначе – совсем замёрзла внутри. Всё тёплое и душевное умерло вместе с ним, с папой.              ***              Считается, что все близнецы, особенно те, кто был связан одной плацентой, чувствуют друг друга всю жизнь. И что в моменты, когда одному из них больно или страшно, эти ощущения передаются второму, как бы далеко он ни был. Но я считаю, что это выдумки. Никогда я не чувствовала Верину боль, а она – мою. Иначе наша с ней история была бы написана другими словами.              Но, даже не считая всё сказанное выше, мы с Верой были дружны и эмоционально привязаны друг к другу с ранних дней. Большинство воспоминаний, смешных и грустных, конечно же, хранила в памяти мама. Она-то и рассказывала нам, как в самом раннем возрасте мы спокойно засыпали лишь рядом друг с другом и ни чуточки не желали лежать в отдельных кроватках. По словам близких, Вера была спокойным ребёнком, и не доставляла особых хлопот. Хорошо и вовремя кушала, благосклонно переносила переодевания и купания, а в моменты бодрствования охотно следила за висевшими над изголовьем кроватки разноцветными погремушками. А уж если и плакала – то лишь тихо поскуливала, как обиженный щенок. В то же время меня не обошли никакие детские проблемы. Я плохо спала по ночам, заставляя маму маршировать по квартире с собой на руках, а днём истошно кричала от колик. До годика страдала от различного вида аллергий на любую еду. Я доставляла в разы больше хлопот маме, не желая находиться нигде больше, кроме её рук. Поэтому ещё несколько лет, после нашего выхода из младенческого возраста, родители называли меня «липучкой-прилипучкой».              Месяцам к пяти Вера сообразила, как из положения на бочке можно сесть, и что сидеть – гораздо удобнее и интереснее чем лежать. Потом она догадалась, как ползать на животе, перебирая руками, а к возрасту в полгода уже проворно топала вдоль большого дивана в родительской спальне. А я всё лежала кабачком на грядке, криком требуя внимания окружающих, или с маминых рук сопровождала взглядом перемещения сестры. А Вера, проползая мимо, с энтузиазмом отбирала соску-пустышку прямо из моего рта, засовывала себе в рот и торжествующе уползала исследовать обстановку нашей квартиры. Если по поводу Веры все были спокойны и уверены, что она развивается нормально, то по поводу меня родители испытывали постоянную тревогу. Я никак не хотела ползать, не умела сидеть, а уж про то, чтобы встать на ножки, и речи не шло.Мама и папа регулярно занимались с отстающим в развитии младенцем, да только всё было напрасно. Прогресса не было.              «Как будто ты пыталась завладеть матерью и отцом целиком и полностью, их силами, временем и мыслями, не оставляя сестре совсем ничего» – рассказывала позже Людмила. Ко всеобщему облегчению, после рекомендованного врачом курса массажа, я не только села, встала на ножки и поползла, но и перестала кричать по ночам. Отныне возмутительница спокойствия тихо посапывала в кровати, а удивлённые переменами в поведении чада родители наконец-то начали высыпаться, от чего к тому времени почти отвыкли.              Между тем к первому дню рождения я всё ещё не научилась самостоятельно ходить, поэтому на фотографии, снятой в ателье, папа держит меня на руках, тогда как Вера стоит рядом с мамой, сжимая её мизинец в своём кулачке. В то время, как и всю жизнь, я была немного крупнее сестры, но в одинаковых платьях и с одинаковыми бантами на коротких волосах мы выглядели зеркальным отражением друг друга.              Удивительное внешнее сходство было нашим козырем и проклятьем. Мы были действительно идентичны. И никакая отличительная особенность не помогала окружающим определить – кто есть кто. Даже отец не всегда угадывал, с кем именно из нас он говорил в тот или иной момент, а тётка и вовсе ошибалась в половине предположений. Только мама всегда точно знала, к кому из нас она обращается, обладая волшебным свойством материнского чутья по отношению к своим детям.              Нас путали все. В садике и в начальной школе это происходило постоянно. Возможно, какие-то другие близнецы и пользовались бы таким невероятным сходством в своих целях, но мы делали это крайне редко. Если в раннем детстве такой способ развлечения периодически нравился нам обоим, то в школьные годы, когда мне хотелось пошутить – Вера была категорична. "Я не хочу быть тобой", – говорила она. "Ты – моя сестра, но ты – это не я. Мы разные". По крайней мере, она соблюдала этот принцип на протяжении нескольких лет.И поэтому к тому моменту, когда она всё же решила извлечь пользу из нашей похожести, я целиком и полностью уверилась в её непоколебимости в этом вопросе. Я была настолько наивна что и в страшном сне бы не вообразила бы, что она способна поступить вопреки своим первоначальным убеждениям.              Мы были популярны. С нами хотели дружить дети, нам отвешивал комплименты взрослые, нами умилялись пожилые люди. Ещё бы! Две белокожие, веснушчатые, золотоволосые, а самое главное – одинаковые – куклы в одинаковых платьях.Конечно, нас не одевали одинаково постоянно, даже наоборот – мама старалась подчеркнуть индивидуальность каждой и одеждой, и причёской. Но какие-то вещи, особенно дорогие и нарядные, у нас были идентичные.              В детском саду в нашей группе была ещё одна пара двойняшек – два мальчика. Но их никто не путал, поскольку они были совсем не похожи друг на друга. А вот в школе, в нашем же классе были идентичные близнецы – девочки. Однако у одной из них над бровью была большая родинка, поэтому различать их было просто: с родинкой – Таня, без родинки – Аня.              В средней школе каждая из нас начала стремиться к выражению собственной индивидуальности и неповторимости. Мы уже не делились одеждой, у каждой была сугубо своя, выбранная лично. Обувь тоже, но здесь сказалась наша небольшая разница в габаритах– размер моей ноги всегда на полразмера превышал Верин.              ***              В третьем классе Вера решилась на ещё более радикальные меры. Вероятно, ей надоело, что нас продолжают постоянно путать. А поскольку я была неспособна на решительные поступки, по крайней мере, не в то время, да и на протяжении нескольких лет спустя, то именно Вера решила стать отличной от меня, своей более пассивной копии.              Всё началось с того, что Вера попросила маму разрешить ей остричь волосы. Мама уговаривала свою младшую дочь не делать этого, пытаясь привести любые разумные доводы, начиная с жалости к потере такой красоты и заканчивая удобством заплетённой в косы причёски. Вера, вроде бы и согласилась, или же сделала вид, а потом, внезапно, придя домой из школы, в какой-то самый обычный день, она заперлась в ванной и через 10 минут вышла со "стрижкой". Её густые волосы были обрезаны с двух сторон на уровне ушей, криво и на разную длину.              Я с открытым от ужаса и удивления ртом подумала, что мама страшно разозлится за такое непослушание.              – Инка, представляешь, моя голова стала такая лёгкая! – Вера покрутила обкорнанной головой из стороны в сторону.              – Вер, ну неровно же!              – Так в парикмахерской подравняют!              – Ты думаешь, мама не рассердится? Что она тебя в парикмахерскую отведёт?              – Ей придётся, – самодовольно заявила Вера. – Теперь уже делать нечего, не ходить же мне с криво стрижеными волосами! Нужно сделать нормальную стрижку. Но, если честно, то я немного боюсь, что мама сначала будет орать, – она нервно хмыкнула. В воздухе отчётливо пахло грозой.              Мама вернулась с работы как обычно и сразу же увидела Веру, которая смело встречала её в прихожей. Мамины глаза округлились, а щёки покраснели. Вера с виноватым видом опустила голову, её плечи подрагивали. Мне хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, лишь бы не быть невольной свидетельницей этой бури. Я тоже склонила голову и зажмурила глаза. Но бури не было, она не состоялась. Вместо бури раздались странные всхлипы. «Мама плачет!» – испугалась я и открыла глаза. Мама беззвучно тряслась в припадке смеха. Мы с сестрой озадаченно переглянулись.              – Мам? – удивлённо произнесла Вера. – Ты не сердишься?              – Я просто в бешенстве! – продолжала смеяться мама. – За что мне такое чудовище попалось?              – Я – не чудовище! – обиженно воскликнула Вера.              – Ох! – мама вытерла слёзы и стала серьёзной. – Послушай, девочка. В этот раз считай, что тебе повезло. Я отведу тебя к парикмахеру. Но если ты что-то подобное вычудишь ещё раз – будешь расхлёбывать последствия сама.              В парикмахерской Вере сделали стрижку каре, которая на её густых волосах смотрелась очень красиво. В свою очередь я немножко завидовала смелости сестры, и тому, что с новой причёской она стала выглядеть заметно взрослее меня.              ***              Детские воспоминания откладываются в памяти выборочно. К сожалению, я помню не так много ярких эпизодов из своего детства, полагаясь больше на воспоминания взрослых членов семьи, но точно могу сказать, что наше с Верой детство было безоблачным и счастливым.              В памяти моей очень ясно отложилась поездка на морское побережье– четырёхлетние озорные близнецы и их молодые и всё ещё влюблённые друг в друга родители. Наш первый вояж на море всей семьёй оказался, увы и последним.              Мы жили в одном из крошечных однокомнатных домиков, построенных из досок и разбросанных по пляжу в хаотическом порядке. Внутри – спартанская обстановка в виде двух полуторных кроватей, столик между ними, маленький и кривой, похожий на столики в поезде, шкаф с частично оторванной, косо висящей дверцей, пара табуретов и, мечта всех отдыхающих – потрёпанный шезлонг.              Мы с Верой спали на одной кровати, родители – на второй. Вера хотела спать возле стенки, а я с радостью заняла местечко с краю. Несмотря на то, что периодически Вера в своей традиции кукушонка меня сталкивала на пол, мне на краю легче дышалось.              Ели мы в столовой. Наш рацион я помню смутно, кроме пышных булочек с маком или вишнями –их мы уплетали за обе щеки, и просили у мамы с папой отдать нам их порцию. Дома мы таких никогда не ели, потому что у мамы не было традиции заниматься выпечкой.              Помню клочки водорослей на пляже после шторма и засушенные тельца рыб-игл – вожделенный трофей всех детей в пансионате. Помню, как мы наблюдали за дельфинами, выпрыгивающими из воды, как трогали колючие кустики пляжных растений, как морские блошки щекотали пальцы ног.              На пляже мы с Верой вели себя по-разному, особенно это касалось купания в море. К удивлению мамы с папой, Вера, которая всегда была лидером и предводителем, вблизи моря, этого необъятного водного пространства, оказалась тем, кем и была – маленькой растерянной девочкой. В первые дни не то, что купаться, даже ноги мочить в полосе прибоя сестра напрочь отказалась. В то время как я, увидев море, побежала, скидывая на ходу сандалии, и плюхнулись в воду, как была, в синем платье в горошек и нижнем белье. Я ныряла, барахталась, сидела в воде до состояния синих губ и стучащих зубов, и никакими уговорами было не выманить меня на берег. Но после одного из штормов приплыли медузы, и тут море начало терять для меня свою безусловную привлекательность. Содрогаясь от отвращения, я сидела на берегу, наблюдая как Вера наполняла этими желеобразными комочками наши пластмассовые ведёрки и пасочки. Её они ни капли не пугали, даже наоборот – вызывали исследовательский интерес. Через несколько дней медузы исчезли после очередного шторма, а в море, прямо напротив нашего пансионата возникла мель. Сперва на разведку отправился папа. Он заходил всё глубже и глубже, а потом, внезапно вышел туда, где вода едва доставала ему до коленей. Мы с сестрой долго просились на мель, хныча и теребя маму, которая наконец согласилась. И тогда, держась за папину шею, взвизгивая и пища от восторга, мы отправились через глубину исследовать это удивительное явление. Я бегала туда-сюда вдоль этой, тянувшейся на несколько десятков метров мели, размахивая панамкой оставшейся на берегу маме, которая приложив руку козырьком ко лбу внимательно за нами наблюдала. Вера стояла рядом с отцом, опасливо держась за его ногу. Чего я не знала, так это того, что мели порой обрываются очень резко, и на бегу в один момент перестала ощущать песок под своими ногами, уйдя под воду практически целиком. Я пыталась взмахнуть руками и закричать, но рот и нос сразу же заполнились солёной водой, а размытые фигурки отца и сестры показались такими крошечными и далёкими. Носочками ног я нащупала дно и пыталась переместиться назад в безопасное место мелкими шажками, но мой нос то и дело погружался под воду, в глазах потемнело. В этот момент чьи-то сильные руки выхватили меня из воды и передали бегущему навстречу папе.              С того момента я стала бояться моря, проводя почти всё время на берегу рядом с Верой, со страхом вспоминая противный солёно-сладкий вкус морской воды. И этот страх утонуть остался со мною на всю жизнь.              ***              Когда нам с Верой было по шесть с половиной лет, мы пошли в первый класс. Я помню нашу первую линейку так же ясно, как будто это случилось вчера. Пересматривая старые фотографии можно найти и документальное подтверждение тех событий. Любительское чёрно-белое фото, на котором мы с сестрой стоим, прижавшись к маме с двух сторон, возле подъезда нашего дома. Это папа решил сфотографировать «своих красивых девочек», как он часто тогда нас называл– своих «красоточек».              В одинаковых белых блузках с кружевами по воротнику и манжетам, в одинаковых складчатых юбках, длинных белых гольфах и новеньких блестящих туфельках, мы с Верой обнимаем маму, а она обнимает нас и смотрит в объектив с расслабленной, счастливой улыбкой. Как же я любила эту улыбку! «Мама, улыбнись, как на фотографии!» – часто просила я её годы спустя, когда она почти разучилась улыбаться. «Мама, я фотографирую! Чик-чик! Смотри, мама! Я – фотограф!» И она обращала ко мне своё усталое лицо и пыталась зажечь в глазах то, забытое, невесомое и бесценное счастье, растоптанное и потерянное так скоро после нашего вступления на дорогу среднего образования.              Вера на фотографии держит одинокую элегантную розу, не улыбаясь, склонив немного голову, искоса глядит немного вверх. Я же искренне улыбаюсь щербатой улыбкой первоклассницы, откровенно демонстрируя отсутствие двух нижних зубов. В руках у меня – шикарные хризантемы. На фото они кажутся белыми, но я помню их нежно-розовый оттенок.              От этого дня я ждала так много! Ещё летом мы с мамой выбрали ранцы, наполнили их тетрадями, сложили карандаши и ручки в пенал. Часто я доставала свой портфель и перебирала эти драгоценные принадлежности, вдыхала аромат новеньких тетрадок, гладила отполированную линейку, крутила в руках карандаши. Мне хотелось скорее, как можно скорее начать писать, читать, учиться! Постигать этот мир и его тайны. Хотелось стать взрослее, серьёзнее, важнее. Ведь я уже не ребёнок, я школьница. У Веры мои метания вызывали лишь снисходительную ухмылку. Мне кажется, что она сразу же после покупки забыла про свой ранец и его содержимое, и достала его лишь накануне первого сентября.              Мне казалось, что первый школьный день будет каким-то необыкновенным, я волновалась и предвкушала, а Вера оставалась равнодушной и спокойной. В итоге мы обе оказались в какой-то мере разочарованы.              День выдался жаркий, а в бурлящей толпе школьников и их родителей было очень душно. Я испугалась нашей первой учительницы – на вид очень строгой женщины средних лет, растерялась от обилия новых лиц. Родители периодически окрикивали своих детей, перемещались к ним и обратно, в задние ряды. Меня почти сразу оттёрли из первого ряда, и мне не было видно почти ничего из-за голов моих одноклассников, из-за пышных бантов и букетов. Жёсткий кружевной воротничок натёр шею, гольфы сползали, один из хвостиков на голове распустился, новенькие туфли нещадно давили на ноги. Куплены они были заранее, и, похоже, что за эти пару месяцев моя нога решила подрасти. У меня чесалась щека, из-за чего я постоянно её тёрла рукавом и растёрла до покрасневшей припухлости. Ранец оказался тяжёлым, а пышный букет – неудобным в толпе. Я переминалась с ноги на ногу, постоянно почёсываясь и подтягивая гольфы. Периодически пыталась выглянуть и посмотреть, что же происходит там, в центре площади. Кто-то танцевал, играла музыка, произносились речи. А я изнывала от жары, тесноты и скуки, изредка поглядывая на Веру. А она… О, она стояла ровно, поставив ноги пяточка к пяточке, носочки врозь. Высоко и гордо держала голову. Одежда у Веры была в идеальном порядке, а свою розу она осторожно держала перед собой. Сестра внимательно и сосредоточенно наблюдала за происходящим, как маленькая мисс Совершенство. Казалось, что все вокруг плавно обтекают её, как бурное море обходит одинокую скалу. Казалось ничто не может задеть и уничтожить эту спокойную, неподвижную грацию. И в тот момент я осознала, насколько же мы разные. И что я никогда в жизни не догоню Веру, она всегда будет лучше, сильнее, умнее и красивее меня. И что все мои попытки дотянуться до её высот обречены на провал. Я осознала это с облегчением. Это странно, мне действительно стало легче. Возможно, в тот момент я отпустила ситуацию и перестала быть частичкой Веры, а пошла своим собственным путём. Признав свое несовершенство я, возможно, спасла свою жизнь.              ***              В классе мы с Верой быстренько устроились за одной партой. Точнее, пока я рассеянно разглядывала класс, Вера оценила обстановку, и, схватив меня за руку, увлекла на одну из средних парт в ряду у окна.              Несмотря на это, после переклички учительница, так испугавшая меня Любовь Алексеевна, нас рассадила в разных концах класса.              – Ещё одни близнецы? Так, посадим вас подальше друг от друга, чтоб не болтали.              Вера осталась на выбранной ею же парте в компании худенького светловолосого мальчика, а меня определили на последнюю парту в ряду у двери. Моим соседом оказался высокий кудрявый парнишка с заклеенной пластырем бровью. Ничего хорошего такое соседство не предвещало, и я, сдвинувшись на самый краешек стула, подальше от этого хулигана, с полными глазами слёз жалобно смотрела на Веру. А она, негодуя, показывала за спиной учительницы язык.              К слову, мой "ужасный" сосед по парте оказался не столь и ужасным. Его звали Никитой, и к концу первой четверти мы с ним стали лучшими друзьями. На переменках и продлёнке играли в "морской бой" на листах из тетради в клетку и увлечённо болтали обо всяком-разном. Никита рассказывал о своей собаке – старом спаниеле, у которого отказали задние ноги, о младшем братишке, который кричит по ночам, и о бассейне, куда он ходил заниматься плаваньем. Забирали его с продлёнки самым последним– отец поздно возвращался с работы, а мать была поглощена заботами о младенце. Каждый раз уходя домой я видела, как он с грустью смотрит мне вслед, и в груди расцветало какое-то новое, необъяснимое чувство. Хотелось одновременно смеяться и плакать, спрятаться подальше и в то же время с криком залезть на парту и исполнить танец дикарей. Какое же горькое разочарование ожидало меня после каникул, когда классная руководительница решила нас пересадить.              Отношения Веры с её блондинистым соседом по парте складывались не так хорошо. Друг к другу они относились с лёгким презрением и опаской. Вера в то время училась очень хорошо, в то время как мальчик был откровенно слабым. Поэтому, вероятно, Вера не испытывала к нему никакого интереса. Зато у Веры появилась подруга. Первая настоящая подруга, кроме меня. Ею стала черноволосая хохотушка Марина, которая сидела прям перед сестрой, на второй парте. Поднимая глаза от тетради, я периодически наблюдала, как они хихикают над какими-то своими секретами, а на переменках шепчутся в углу. Я ревновала, отчаянно и страстно. Мне хотелось быть лучшей подругой сестры, ведь она так много значила в моей жизни. Когда я попыталась выяснить, заняла ли Маринка моё место в жизни Веры, та холодно заявила, что это я первая начала водиться с этим "длинным дурачком", и сказав это заставила меня вспыхнуть от стыда.              Но вторая четверть внесла свои коррективы. Вера, оказавшись далеко от Марины, потеряла к ней интерес. Да и наша с Никитой дружба нашла непреодолимое препятствие в виде нескольких метров между нами. Но до окончания первого класса, с кем бы я ни сидела за одной партой, иногда, тайком, я искала его глазами, чертила на страничке расстановку кораблей, но играть в морской бой больше было не с кем.              ***              Учились мы с сестрой хорошо. Но если Вере всё давалось легко и естественно, то мне приходилось прилагать некоторые усилия. Хотя, теперь я думаю, что Вера тоже трудилась, только никогда не подавала виду, если даже ей было сложно. Первый класс мы обе закончили с одними пятёрками, и этот успех продолжался вплоть до перехода в среднюю школу, то есть в пятый класс. И там многое начало меняться.              Мы взрослели и, внезапно, начинали находить интересными в корне разные вещи. Меня увлекла математика и точные науки – все эти логические заключения, в которых всегда есть правильный ответ, и нет никакой недосказанности, не может быть никаких домыслов и различных трактований чисто конкретных величин. Веру же влекли гуманитарные науки – игра слов, их комбинации, с которыми можно было забавляться, экспериментировать, вертеть и крутить во все стороны.              Лет до 10 мы с Верой никак не могли определиться со своими внеклассными увлечениями. Музыкальная школа нималоне подходила ни одной из нас – мы не обладали музыкальным слухом, а если уж пытались петь, то получалось нечто ужасное наподобие павлиньего крика. К спорту у нас тоже не было ни интереса, ни таланта. Какое-то время, скорее по инициативе мамы, мы ходили в художественную школу на рисование, но и это не продлилось долго. Мне нравилось сидеть у мольберта и повторять за учителем штрихи и мазки – чистый белый лист менялся под рукой, на нём проступали черты лиц, мягкие окружности натюрмортов или призрачные горы пейзажа. Больше всего я любила рисовать море и одинокий парусник вдали. Порой я ловила себя на том, что смотрю на творение своих рук и мечтаю о том, что мёртвое изображение оживёт. Какой был бы вкус у этих яблок? Кислые они или сладкие? Какого цвета косточки внутри – белые или уже почернели? Что находится за этими горами – бурная река, ласковое море? А, быть может, замок, в котором золотоволосая принцесса ждёт своего прекрасного принца? Кому принадлежала голова античной статуи, которую я нарисовала лёгкими штрихами карандаша? Где жил этот человек, чем он занимался? И что бы он сказал, узнав, что много столетий спустя его лицо занимает умы юных художников?              Но Вера на этих уроках откровенно скучала и каждый раз изображала совсем не то, что требовалось. Точнее, она рисовала на заданную тему, но по-своему. Например, в натюрморт с яблоками добавляла червяков, ползающих на боках спелых фруктов, а голову нашего Аполлона и разукрасила яркими красками. Пожилой художник, проводивший занятия, разглядывал её творения склонив голову набок и бормоча: «Ну что ж, Верочка, очень концептуально, гм…»              – Инка, давай не пойдём на рисование сегодня. Ну, давай! Я не хочу, мне нудно. Прогуляем, а? – через раз просила меня Вера.              Мне на самом деле хотелось пойти на урок, но всё чаще я подчинялась сестре, и мы прогуливали. Просто бродили по улицам, глазели на витрины ларьков, на машины и прохожих. Бесцельно и бессмысленно наматывали круги по району, чтобы к нужному времени явиться домой.              Мама быстро поняла, что мы не посещаем занятия, а ходим где попало. Подозреваю, что она выяснила это судя по моему виноватому выражению лица и мычанию в ответ на вопрос: «Что вы сегодня рисовали, девочки?» Лицо Веры всегда оставалось непроницаемым, а выдуманные ответы поражали своей изобретательностью. «Рисовали пруд с уточками», «рисовали туловище Венеры», «рисовали Солнечную систему» … Ну почему же у меня не получалось придумать нормальный ответ, вместо нелепого «Эээ…» в паническом ожидании спасительного ответа из уст сестры?              В итоге мама смирилась, что и художники из нас тоже не выйдут. Она, конечно, предлагала мне продолжить занятия самой. Но ходить куда-то без Веры? Невозможно. Немыслимо. Как? Я отказалась. На тот момент мы всё ещё были двумя половинками одного целого, постепенно отдаляющиеся друг от друга, но не до такой степени, чтобы громко заявить о своём индивидуализме, о своём собственном неповторимом Я.              После прекращения занятий рисованием какое-то время мы не занимались ничем. Но нас это, казалось, полностью устраивало. Мы тщательно делали уроки, много читали, гуляли на улице, смотрели телевизор. Но порой, слушая более деятельных одноклассниц, я испытывала какой-то стыд за свой праздный образ жизни, за то, что я ни к чему не стремлюсь.              И как раз примерно в время моих самых интенсивных переживаний по поводу собственной несостоятельности и бесталанности, в ближайшем доме культуры начался набор в коллектив современных и народных танцев. Я спросила сестру, не хочет ли она попробовать такой вид самодеятельности, и она, к моему удивлению, согласилась. Мы с Верой пошли на просмотр.              Отбором занималась одна из преподавательниц – невысокая стройная женщина с такойпрямой спиной, что, казалось, у неё внутри находится гладильная доска. Она просила всех выполнить элементарные танцевальные движения, с чем мы с сестрой справились без проблем, а также продемонстрировать какие-либо приёмы хореографии, если они нам вдруг знакомы.              Украдкой поглядывая по сторонам, я впервые пожалела, что родилась девочкой, ибо поняла – мальчики в танцевальных коллективах гораздо более желанны. Все они были приняты даже при том, что многие были не способны ровно пройти по линии, выпрямив колено и вытягивая носок ноги. В то же время желающих танцевать девочек было в несколько раз больше, и многие из них уже посещали танцевальные занятия в прошлом. Они резво садились на любые виды шпагатов и сгибаясь назад ловко становились в «мостик». Я наблюдала за этими волшебницами открыв рот и думая: «Я так никогда не смогу». Вера наверняка думала то же самое, поглядывая исподлобья и грызя ноготь на большом пальце.              Тем не менее, первоначальный отбор мы прошли. Возможно, свою роль сыграла наша похожесть, которая никого не могла оставить равнодушным.              – Сколько вам лет, девочки? – спросила преподаватель.              – Десять.              – А выглядите лет на 12.              – Мы хорошо едим, поэтому быстро растём. – не растерялась Вера.              – Ну, с «хорошо едим» – это вам лучше завязывать. Слишком уж фигуры зрелые для десяти-то лет. За питанием нужно следить. Причём с детства.              Мы недоумённо оглядели себя и друг друга в поисках «зрелых фигур», а преподавательница тем временем опрашивала и записывала данных других детей, которых тоже приняли в младший состав коллектива.              – Ты видишь, – прошептала Вера, – мы с тобой тут почти что самые высокие. И толстые.              До того момента я не задумывалась особо о том, толстая ли я или нет. Но глядя на сидящую в шпагате худышку, которая макушкой едва достигала моего плеча, я почувствовала себя нелепой, неповоротливой деревянной куклой. И при этом мне очень захотелось кушать.              ***              Наверное, маленькие дети не всегда достаточно чутки к поведению взрослых людей, особенно когда эти самые взрослые тщательно скрывают свои чувства. Я не помню, чтобы наши родители открыто ссорились или кричали друг на друга. Нет, их отношения всегда были спокойными, тёплыми, полными взаимной поддержки и понимания. Будучи малышками, мы часто наблюдали, как родители смотрят телевизор – отец клал голову на мамины колени, а она рассеянно и нежно перебирала его волосы. Или как приходя с работы после тяжёлого дня, мама стояла, уткнувшись в шею папы, а он утешительно похлопывал её по спине: "Ну-ну, ты дома, расслабься уже, всё образуется".              Когда началось это похолодание в их отношениях? Почему оно произошло? Как мы могли не увидеть, не почувствовать?              Оглядываясь назад, и всё же, я могу отметить, что после начала школьной жизни участие отца в нашем воспитании, досуге и учёбе, свелось к минимуму. Он возвращался очень поздно, рассеянно подставлял щёку для поцелуя и шёл ужинать. После ужина читал газету либо отсутствующим взглядом гипнотизировал телевизор. На выходных у него постоянно были дела, какие-то срочные вопросы, требующие личного присутствия, либо он ездил в село к родителям, по его словам – помогать старикам. Так и сложилось, что все выходные мы проводили с мамой – ходили по магазинам, навещали тётку, ездили летом и в межсезонье гулять в городской сад, а зимой – на каток. После обеда бегали во дворе с соседской ребятнёй. Отца в нашей жизни почти не было. Однако его образ всегда существовал на краю нашего мироощущения, как самый важный авторитет и главный начальник всего окружающего. Вероятно, поэтому после его ухода основными чувствами были не грусть и тоска по близкому человеку, а разочарование в одном из сильных мира сего.              Я не знаю, как это бывало в других семьях, а в нашей всё вышло достаточно банально. В один самый обычный день мы вернулись из школы, и неожиданно обнаружили, что мама была дома. Она усадила нас рядом с собой, взяла за руки и сообщила, что, начиная с этого дня папа не будет больше с нами жить.              – Он будет жить в другом месте. Мы решили, что так будет лучше.              Мы решили? Мы? Кто такие эти "мы" которые внезапно решили, что двум девочкам будет лучше без папы?              – Мама, – прошептала Вера, – папа нашёл себе другую жену?              Мама улыбнулась и кивнула, грустно, но с явным облегчением от того, что ей не пришлось первой произносить эти слова.              – Да, солнышко. Папа нашёл себе другую женщину, пока она ещё не жена ему, но я думаю, скоро станет.              – Тогда пусть находит себе других детей! – закричала я. – Не хочу его больше видеть! Никогда! – и с рыданиями бросилась маме на грудь.              Обнимая нас, мама уверяла, что, хотя папа и ушёл, но он не перестал быть нашим папой, не перестал любить нас. И что мы будем встречаться с ним на выходных, на каникулах и на праздники.              Я не могу даже вообразить, каких душевных сил стоило ей сохранять видимость спокойствия и не высказать, не выразить перед нами личную боль, разочарование и горечь.              В своей комнате мы обе дали выход обиде и злости.              – Ненавижу его! Ненавижу! – продолжала твердить я, ударяя кулаком по подушке.              – И я ненавижу! Фу! Никогда больше не назову его папой! Он предатель! – вторила мне Вера. И вдруг она задумалась и спросила: – А как ты думаешь, у неё, у той женщины, есть дети?              – Не знаю... – такая мысль, о других детях, которые могли бы быть нашими конкурентами в борьбе за папину любовь, в первый момент даже не пришла мне в голову. – Возможно...              Какое-то время мы сидели молча, думая каждая о своём. Потом Вера вздохнула:              – Ладно, и без него обойдёмся.              Я согласно кивнула.              ***              Знакомство с "новой женщиной отца" состоялось примерно через месяц. Нас с Верой ожидали в гости, в новом папином доме, в его новой жизни.              – Мы не пойдём. – заявила маме Вера. – Не хотим видеть ни его, ни её.              – Вы должны пойти, это ваш папа. Хотьненадолго.              – Мама, он предатель! – попыталась возразить я. – Раз он ушёл, значит, он нас не любит, мы ему не нужны!              – Инночка, ты не права. Если он кого-то и не любит – так это меня. А вы навсегда останетесь его дочерями. И не спорь.              И мы пошли. Отец забрал нас на углу улицы. В новых брючках и футболках, тщательно умытые, с чистыми волосами, мы шли ему на встречу, крепко держась за руки.              Отец стоял с смущённой улыбкой. Мне показалось, что он стал ниже ростом, даже в целом меньше и незначительнее, словно под гнётом своей несомненной вины.              – Привет! – преувеличенно радостно воскликнул он.              Мы смотрели исподлобья и молчали. Наконец я сделала усилие над собой и произнесла:              – Пошли, что ли?              По дороге на автобус папа с деланным энтузиазмом расспрашивал нас о школе. Мы отвечали скупо и неохотно. Он так и сыпал вопросами и глупыми комментариями, порой не дожидаясь ответов, как будто панически старался заполнить все возможные паузы в нашей беседе и не дать нам возможности начать задавать свои вопросы.              Наконец, спустя минут двадцать, мы приехали. Отец поселился в другом конце города, в девятиэтажном доме, очень похожем на наш. Только не на третьем этаже, а на седьмом.              Когда мы зашли в лифт, Вера спросила:              – Как её зовут?              Отец с облегчением выдохнул:              – Татьяна, можете называть её тётя Таня.              – У нас есть тётя. Тётя Люда. Других тёть нам не нужно, – попыталась расставить точки над «i» я.              – Хорошо, – миролюбиво кивнул папа, – тогда Татьяна Игоревна.              – Поглядим, – быстро произнесла Вера, и на этом мы вышли из лифта. Татьяна, именно так мы начали величать нашу будущую мачеху, встретила нас с ненатурально дружелюбной улыбкой.              «Ага, она боится»– злорадно подумала я, читая ту же самую мысль в оценивающе прищуренных глазах Веры.              Из тёмной прихожей мы зашли в просторную светлую гостиную, где смогли рассмотреть женщину, разрушившую нашу семью. Признаться, я была разочарована. Мы с Верой стояли и нагло разглядывали её, периодически бросая на отца недоумённые взоры. Как он мог променять нашу красавицу-маму, с её огромными прекрасными глазами, белоснежной мягкой кожей, пышными золотыми волосами, на эту мелкую, неказистую, некрасивую пигалицу? У Татьяны были светлые волосы ёжиком, смуглая кожа, курносый нос. Ростом она разве что чуточку была выше нас, и телосложением отличалась каким-то очень уж прямоугольным. Меня поразили руки этой женщины – тёмные костлявые лапки с длинными, выкрашенными алым лаком ногтями. Я закрыла глаза и представила мамины руки – нежные, белые, с еле заметными светлыми волосками и россыпью золотых веснушек, с коротко стриженными идеальными овалами розовых ногтей.              Удовлетворив своё любопытство и удостоверившись, что эта женщина никак не может быть конкурентной нашей мамы, мы начали осматривать комнату, в которой находились.Белые обои, светлая мебель, всё так чисто и функционально. Казалось, что каждая вещь находится на своём законном месте, и мысль о том, чтобы её переложить куда-то ещё, казалась кощунством.              – Детей у вас, наверное, нет? – вопрос Веры прозвучал, как утверждение. – Очень уж чисто.              – Ты права, у меня нет детей, – спокойно ответила Татьяна. – Но я надеюсь, что они у меня однажды обязательно будут.              – А я надеюсь, что нет, – отрезала Вера.              – Вера! – задохнулся возмущением отец, а щёки Татьяна вспыхнули.              – Пап, Вера – это я, – внезапно произнесла я. Почему я это сделала? Кто сказал, что дети не жестоки, не мстительны? Кто сказал, что они умеют прощать?              – Эй, папа, ты что, не можешь разобраться, кто из нас кто? – подыграла мне Вера. – Я Инна.              Отец пришёл в смущение, переводя взгляд с одной на другую, он попытался сказать что-то, но так и не смог.              – Давайте выпьем чаю? Я испекла «Наполеон» к вашему приходу. – Татьяна изо всех сил пыталась предотвратить катастрофу, в которую угрожало превратиться наше с нею знакомство.              Не буду описывать это кошмарное чаепитие подробно, я вспоминаю о нём со стыдом. Но тогда мы с сестрой делали всё, чтобы побольнее уколоть своего отца-предателя и его возлюбленную. Баловались, разливали чай, критиковали угощение, подчёркнуто игнорировали хозяйку дома, задавали нетактичные вопросы... Мы были детьми, в нас говорили боль и обида, и всё же я не могу придумать оправданий такому безобразному поведению с человеком, который, в принципе, не был таким уж плохим, и просто хотел с нами подружиться.              Все последующие визиты проходили в атмосфере разной степени неприязни. Иногда одна из нас уставала притворяться конкретной засранкой и снисходила до почти дружеской беседы с мачехой. Иногда мы обе были паиньками. Но лишь для того, что на нашей следующей встрече снова превратиться в колючих ежей, воспринимающих любые, самые добрые слова в штыки.