26

ЧАСТЬ 2

             Мне сложно сейчас сказать, насколько уход отца из семьи повлиял на становление наших характеров, но одно понимаю точно – мы были уже достаточно взрослыми и разумными, чтобы сделать свои выводы. Я для себя решила, что нет ничего стабильного и постоянного в жизни, и то, что нынче кажется незыблемым, завтра может пойти прахом. Боюсь, что мысли Веры в этот раз были идентичными моим.              Мы продолжали жить с мамой, которая изо всех сил старалась подарить нам как можно больше внимания и заботы, чтобы искупить фактическую потерю отца. А через два года, вопреки пожеланиям Веры, наша мачеха родила ребёнка – у нас появился сводный братишка Максим, которого мы с Верой полюбили с первого взгляда. И его появление на свет немного смягчило наши отношения как с отцом, так и с Татьяной.              В это же время, между двенадцатью и тринадцатью годами, не только наши умы, но и наши тела начали претерпевать естественные изменения. Прежде всего, довольно покладистые в детстве, мы с сестрой начали бунтовать, против авторитета взрослых в первую очередь, против всех этих установленных ими правил, законов и канонов, которые казались глупыми и устаревшими. Но если Вера оказывала сопротивления яростно и громко, то я вроде бы соглашалась, но тихо и упорно делала всё по-своему.              Гормоны бурлили внутри, выливаясь наружу оформлением наших фигур, появлением округлостей в нужных местах и россыпей ужасных прыщей на лбу и щеках.Вера почему-то переживала переходный период более интенсивно, чем я. У неё раньше стартовал менструальный цикл, введя нас обеих, в теории подготовленных мамой, в состояние паники. Зато потом, в течение трёх или четырёх месяцев, в определённые дни, сестра с загадочной улыбкой совершала свои таинственные процедуры, а я горько завидовала тому, что всё ещё никак не могу приобщиться к этому загадочному царству взрослых женщин. Теперь я вспоминаю свои страдания с усмешкой – было бы из-за чего страдать! Нужно было радоваться, ибо все эти хлопоты в то время сопровождались немалыми неудобствами.              Не только мы, но и окружающие нас дети, девочки и мальчики, с которыми мы каждый день виделись в классе, играли, болтали, баловались и бегали, превращались в прекрасных и одновременно уродливых, непонятных, резких и ворчливых, эмоциональных существ.              По вечерам, лёжа в своих кроватях, мы сплетничали, откровенничали и смеялись. Вера призналась, что ей понравился мальчик из параллельного класса – Саша. Он действительно был красавчиком, а кроме того – неугомонным весельчаком и пользовался у девчонок просто неимоверной популярностью. Моя сестра подкарауливала его возле кабинетов, бродила рядом на переменах, бросала полные любви взгляды, постоянно пыталась приблизиться, дотронуться, поговорить, а он ускользал, совершенно равнодушный к её чарам. Но Вера не оставляла своих попыток в течение нескольких месяцев, пока, наконец-то, её изменчивым сердцем не завладел кто-то другой.              В то же время все мои симпатии и мысли продолжали с переменным успехом принадлежать темноволосому Никите. За прошедшие несколько лет мы периодически сидели за одной партой. Поскольку мы оба были одними из самых высоких в классе, то зачастую оказывались постоянными обитателями задних парт. Когда мы сидели вместе или же поблизости друг от друга, мои чувства к нему загадочным образом обострялись. Я постоянно думала о нём, скосив глаза рассматривала его профиль или затылок. А уж если я сидела впереди, то крутилась на своём стуле, чуть ли не каждые пять минут норовя обернуться назад, за что получала постоянные замечания от учителей. Не было ничего более желанного, чем находиться рядом с ним, касаться локтем его локтя, чувствовать его дыхание на своей шее, щеках, когда он склонялся к моей тетради. И судя по его взглядам и поведению, казалось, что он испытывает такие же чувства по отношению ко мне.              Но в тепериоды времени, когда мы сидели порознь, наше взаимное притяжение как будто ослабевало. Не могу сказать, что мне начинали нравиться другие мальчишки, этого не было. Я их почти не воспринимала – большинство были ниже меня по росту и какие-то напрочь неинтересные, с головами, забитыми футболом, обменом фантиками и наклейками, машинами и чем попало. Поэтому вне зоны действия чар Никиты я была относительно спокойна, полностью поглощена уроками и занятиями на танцах, хотя по мере взросления последние меня интересовали всё меньше и меньше.              И тут, после тринадцати лет, ближе к четырнадцати всё начало изменяться с безумной скоростью. Каждый новый день был наполнен странной тоской, страстью, грустью, таким состоянием, когда не хочется ничего и одновременно хочется всего на свете.              Прежде всего хотелось кушать. По вечерам мы с Верой ощущали постоянный голод, по очереди ходили на кухню, к холодильнику, рассматривали полки в поисках еды.              – Да вас не прокормить! – сокрушалась мама. – Мы только что поужинали. Сколько ещё можно есть?              – Молодые растущие организмы должны хорошо питаться, – отвечала я.              – Мам, можно ещё кусочек хлебушка? С маслом и сахаром? А? – жалобно просила Вера. Мама вздыхала, но готовила нам новую порцию бутербродов.              В школе нас снедал иной голод, эмоциональный. Трудно было сосредоточиться на обретении знаний, когда у всех в головах только одно. Уроки теперь практически никогда не проходили нормально, без постоянного шушуканья и обмена многозначительными взглядами, редко бывало, чтобы хоть кто-то из девчонок не пищал, из-за того, что их тянут за косы. Некоторые ребята завели привычку перебрасываться записками, а самые продвинутые изобретали свой таинственный шрифт, и таким образом поделились на вызывающие друг у друга повышенный интерес группировки. На переменах все носились, как угорелые, давая выход необузданной энергии, которую так сложно было сдержать. Полагаю, учителям было невероятно сложно работать в атмосфере бурлящих подростковых гормонов, а навести порядок и добиться тишины в то время было просто нереально, и лишь самые авторитетные, самые строгие и умудрённые опытом педагоги могли успокоить сходящий с ума класс.              Как раз в это время в очередной раз мы с Никитой оказались за одной партой. В первый день все шесть уроков я просидела с оглушительным шумом в ушах и лихорадочно бьющимся сердцем. От его присутствия рядом бросало в жар и в холод одновременно, руки и колени дрожали. Никакие объяснения учителей не могли пробиться в моё замутнённое сознание, я постоянно зависала с ручкой в руке над тетрадью, забывая и просто-напросто не понимая, что я вообще должна писать и на каком уроке нахожусь.              Дома я тоже не смогла сосредоточиться, из-за поднявшейся к вечеру температуры в домашнем задании наделала кучу ошибок. На следующий день я конкретно опозорилась у доски, застыв над какой-то вовсе не трудной задачкой, вызывая хихиканье у всего класса. Вера, делая страшные глаза отчаянно пыталась мне подсказать, но даже её подсказки не пробивались через застилавший мою голову туман. Когда я, наконец с огромным трудом записала правильный ответ, учительница нахмурившись спросила:              – Что с тобой, Инна, ты не заболела? Сегодня очень плохо, не ожидала от тебя. Три балла, и то, считай это подарком.              Я со стыдом вернулась на своё место. Больше всего в этот момент хотелось провалиться сквозь землю. Никита некоторое время щёлкал ручкой, а потом склонился в мою сторону и прошептал: «Не расстраивайся, задача была действительно сложной». Я подняла на него глаза и увидела, что на самом-то деле он так не думает, а лишь хочет меня успокоить.              В ту ночь я много думала и поняла одно – я не должна давать чувствам снова взять вверх над разумом. Ибо если я перестану быть внимательной и старательной, если я превращусь в банальную троечницу, которая мычит у доски неуверенно царапая заведомо неправильный ответ, то я не только стану посмешищем всего класса, не только разочарую не только родителей, Веру и того же Никиту, а прежде всего утрачу уважение к самой себе.              Больше таких глупых моментов за всю мою школьную жизнь не было. Я считала, что сумею при самых сильных душевных волнениях взять себя в руки.Но, как это свойственно всем беспричинно самоуверенным подросткам, я глубоко ошибалась.              Мы с Никитой просидели вместе всю длинную третью четверть. Всё это время я была счастливой и весёлой.Тогда я ещё умела смеяться тем самым булькающим смехом, способность к которому все теряют рано или поздно по мере взросления. И даже когда нас рассадили по разным партам, на переменах он часто подходил ко мне просто поболтать обо всём и ни о чём, просто оказаться ко мне поближе. Он смотрел на меня своим тёплым взглядом, и мне казалось, что я – особенная во всём этом огромном мире.              ***              Больше всего меня пугало приближение летних каникул, когда мы с Никитой были вынуждены расстаться на целых три месяца. Но время не остановить. Мы сдали очередной экзамен и перешли в следующий, девятый, класс.              Летом, вопреки нашему с Верой отчаянному сопротивлению, нас отправили в село к бабушке на целый месяц. Мама с отцом, несмотря на откровенно холодные отношения между собой, заключили какой-то загадочный пакт, в результате которого мы в слезах залезли в новую машину отца и были доставлены прямо к деревянному домику с колодцем во дворе. Наш дедушка к этому времени уже умер, а в селе оставалось всё меньше и меньше людей, вся молодёжь разъехалась по городам. Только такие старожилы, как наша бабушка, были не в силах распрощаться с привычным укладом жизни, которой они жили десятилетиями, не зная ничего другого и боясь перемен.              Но отчаивались и рыдали мы с Верой недолго. В какой-то момент мы обе успокоились и нашли даже некоторое удовлетворение в оторванности от цивилизации. Я часами бродила по полям, слушая музыку в наушниках от маленького кассетного плеера, подаренного нам отцом в виде утешения. Часто залезала на сеновал, и, укрывшись старым одеялом, горько плакала светлыми слезами взросления, после чего засыпала и спала, порой, целый день напролёт.              Вера, в свою очередь, открыла для себя процесс выпечки дрожжевых пирогов и булочек в настоящей деревенской печи. Под чутким руководством бабушки, она, засучив рукава, вымешивала тесто, а когда оно поднималось, выплетала изящные завитушки и элегантные решёточки поверх ягодных пирогов. Щёки и волосы сестры постоянно были присыпаны мукой, а по аромату свежих булочек можно было найти наш дом с закрытыми глазами.              Второй и третий летние месяцы мы провели дома. Мне было откровенно скучно, и к своему удивлению, я скучала по бескрайним полям и лесным посадкам, к которым привыкла в селе. Вместе с тем Вера была счастлива с головы до пят. Она каким-то образом познакомилась с несколькими девчонками чуть более старшего возраста и частенько прогуливалась с ними по вечерам в парке или сидела во дворе. За ними же стайкой бегала компания мальчишек. Время они проводили шумно и весело. Мама к концу августа устала ругать сестру за поздние возвращения по вечерам, за то, что её друзья не стесняются по любому поводу вставлять в разговор маты и за то, что от Веры постоянно пахло сигаретами.              – Там все курят, понимаешь? – жаловалась она мне. – Я же не могу сидеть, как какая-то белая ворона, правда?              Пару раз я ходила гулять с Вериной компанией, но слушать их разговоры мне было неинтересно, и сама я больше молчала и думала о чём-то своём. Все девчонки и ребята курили как паровозы, постоянно стреляя друг у друга сигареты. Вера от них не отставала, считая, что с сигаретой она выглядит круче и взрослее. Все свои карманные деньги она тратила на сигареты и губную помаду, которой наспех красилась прямо в подъезде, при выходе на свои гулянки. Мне несколько раз предлагали закурить, и я в итоге согласилась попробовать. Не знаю, как это могло понравится Вере, но от первой же затяжки на меня накатила тошнота, сильно заболело горло, а из глаз хлынули слёзы. Денег у ребят хватало чаще всего на дешёвые сигареты, поэтому, как сказала мне по секрету сестра, большинство курили, не затягиваясь, а чисто для понтов. Но всё это, как и их разговоры, ужимки и откровенное задирание друг друга мне было глубоко не понятно, и в этой компании я чувствовала себя чужой. Наверное, я созревала медленнее сестры и в этом смысле тоже.              ***              Считается, что подростковый возраст всегда сопровождается болью роста. Не только физической болью, но и эмоциональным, душевным голодом, приступами дурного настроения и обиды на весь мир. У нас с Верой всё происходило именно так.              Следующий учебный год, девятый класс, в школе начался с внимательного изучения друг друга – кто и как изменился за лето? Многие ребята и девчонки значительно прибавили в росте. Это касалось и нас с Верой.Мы уже догнали по росту нашу маму, и многая одежда стала нам мала и тесна. Перебирая в конце лета блузки, брюки и юбки, мы обнаружили, что рукава стали коротки, пуговицы на груди не застёгивались, а штанины открывали щиколотки. Мама, схватившись за голову, срочно обновила наш гардероб буквально за пару дней школой.              – Что же вы растёте, как на дрожжах? Ни прокормить, ни одеть…– изумлялась она.              На перекличке, за пару дней до начала занятий, я с сердцем, делающим панические рывки и замирания в ритме, выглядывала Никиту. Вот уже собрались все, классный руководитель занудно прочитала очередную нотацию, народ начал расходиться. А он так не пришёл. Поборов гордость я подошла к его лучшему другу Серёге.              – Привет, Серый. А Никитос где? – в ушах шумело о волнения и страха услышать, что он перешёл в другую школу, переехал в другой город, умер... Какие умные мысли могли быть в голове в четырнадцать лет?              – А, он поехал за город к родне, завтра вернётся. Не кипишуй, на месте он. – Серёга понимающе подмигнул. – Хошь, привет передам? Мы вечером увидимся, в футбол играть будем. Можешь прийти, поболеть…              Я покраснела и промямлила, что, мол, просто узнать хотела, и быстро ретировалась за спину сестры.              ***              Первого сентября я встала рано утром и принялась крутиться перед зеркалом, пытаясь покрасивее заплести волосы, но в итоге решила их распустить. В последнее время Вера снова решила отращивать косы, но до моих, спускавшихся ниже талии, ей было ещё далеко. Я примерила новую блузку и юбку с запахом, приблизила к зеркалу лицо и заглянула себе в глаза.              – Прихорашиваешься, да? – внезапно спросила втихаря наблюдавшая за мной Вера.              Я смутилась и промолчала. И через секунду выскочила из комнаты с оглушительно стучащим сердцем. «Если так пойдёт дальше, то у меня случится инфаркт и преждевременная смерть в молодом возрасте» – подумала я, чувствуя, как ладони становятся влажными от волнения.              На линейке почти все наши ребята сбились в стайку за спинами счастливых родителей первоклассников и выпускников. Этот праздник был не наш. Никита пришёл, и я с трудом могла отвести от него глаза. За лето он вытянулся, загорел, длинная чёлка падала на один глаз. Мне показалось, что все вокруг слышат, как колотится моё сердце.              Он издалека улыбнулся мне, но тут же был перехвачен мальчишками, которым срочно нужно было обсудить с ним какие-то свои футбольные дела.              В классе я намеренно пошла на одну из задних парт, тая глубоко внутри себя надежду на то, что, возможно, он захочет сесть со мной. Но ко мне внезапно присоединилась Вера, из-за чего я почувствовала горькое разочарование. Никита сел с Серёгой на пару парт впереди нас.              После единственного урока в этот день большинство ребят из нашего класса договорились пойти погулять в парк. Я к тому времени изрядно устала одновременно делать вид, что мне всё равно, и в то же время украдкой наблюдать за Никитой, любоваться его улыбкой и движениями, прислушиваться к его словам. Но мы с Верой никак не могли остаться вне общего движения.              Шумной толпой мы шли по улице. Ребята подкидывали в воздух свои жёсткие дипломаты, девчонки шли парочками, закатывая глаза и хихикая. Я немного отстала в надежде, что Никита всё же ко мне подойдёт. Но нет. Его окружили ребята и девочки, что-то рассказывая, смеясь, и не давая ни малейшей возможности вспомнить обо мне.              В парке происходило то же самое. Никита постоянно был в центре внимания, а я – где-то с краю, как всегда. И находясь в положении пассивного наблюдателя, я замечала, какие взгляды бросали в его сторону другие девчонки, в том числе моя сестра. То, что он был самым красивым среди всех ребят, – это был несомненный факт. А я чувствовала себя во всех отношениях неуклюжей, неизящной и неинтересной. Мысленно проклинала свои распущенные волосы, которые из-за лёгкого ветерка приходилось постоянно поправлять из-за того, что они упорно лезли в рот.              Все веселились, а я чувствовала себя разочарованной и одинокой. С чего я вообще взяла, что нравлюсь ему сильнее, чем кто-либо другой? Откуда такая глупая уверенность? В какой-то момент мне захотелось, чтобы всё это закончилось. Я подошла к Вере и на ухо ей прошептала, что ухожу домой.              Вера с недоумением посмотрела на меня и возмутилась:              – Ты чего?! Я не хочу уходить сейчас! На самом интересном… Давай ещё погуляем!              – Вер, ты оставайся, я не хочу – голова раскалывается. Наверное, не нужно было слишком рано вставать, – ответила я и коротко попрощалась со всей компанией. – Всем пока!              С огромным облегчением и некоторым разочарованием я шла домой по главной аллее парка, думая о том, что завтра всё станет проще и обыденнее, всё войдёт в свою колею, и я тоже наконец-то успокоюсь. Сзади послышались торопливые шаги, и кто-то схватил меня за локоть. Я повернулась и с удивлением увидела Никиту, который смотрел на меня своим смеющимся взглядом. В минуты отчаяния порой становятся явью на первый взгляд несбыточные мечты.              – Решила сбежать?              Я почувствовала, что краснею, и промямлила что-то про усталость. Он пошёл рядом со мной, плечо к плечу. В состоянии ужасного смущения, я как будто язык проглотила и не знала, что ему сказать. Пауза затягивалась, повергая меня в панику всё сильнее. А ему, казалось, было вполне комфортно идти в этом обоюдном молчании.              – Знаешь, – вдруг сказал он и остановился. – Ты очень изменилась за лето.              – Надеюсь, в лучшую сторону? – спросила я вроде бы в шутку, но сердце замерло в ожидании его ответа. Он посмотрел на меня, улыбнулся и кивнул.              – Я зайду за тобой сегодня вечером, ладно? Погуляем. Ты до вечера успеешь отдохнуть?              Я чуть было не ответила, что готова идти с ним прямо сейчас и хоть на край света, но в ответ лишь неловко выразила согласие, проклиная себя за косноязычие.              – Я приду, – сказал он и на секундочку сжал мою ладонь. От этого рукопожатия всё тело покрылось мурашками, а сердце провалилось куда-то вниз. Потом он развернулся и ушёл, не прощаясь. Лишь отойдя метров на двадцать, обернулся и помахал рукой. Я помахала в ответ.              ***              С того дня почти каждый вечер, за исключением тех дней, когда мы были на танцевальных уроках, Никита заходил за мной и звал гулять. Он смело стучал в дверь (звонок сломался вскоре после папиного ухода, и никто так не удосужился его починить в течение следующих нескольких лет) вовсе не краснея и не запинаясь ни перед моей мамой, ни перед проявлявшей откровенное любопытство Верой.              Когда он пришёл впервые и спросил именно меня, мама посмотрела на нас обоих с удивлением, поскольку уже привыкла, что Вера получала гораздо больше внимания от друзей как мужского, так и женского пола.              Но скоро эти визиты с последующими прогулками настолько вошли в рутину нашей жизни, что те дни, когда Никита не приходил по каким-либо причинам, вызывали ощущение всеобщего дискомфорта.              – Инна, твой мальчик пришёл, – бывало, тихим голосом оповещала меня мама, в то время как я крутилась у зеркала, накусывая до красноты губы. Услышав эти слова, я наслаждалась словосочетанием "твой мальчик", как будто он действительно был моим.              Обычно мы бродили по улицам или по дорожкам парка, то держась за руки, то просто рядом. То разговаривали, то молчали. Но даже это молчание было наполнено какой-то непередаваемой словами гармонией. Я научилась молчать рядом с ним, открывая для себя странное единение, которое простиралось в тишине между нами.              Иногда мы встречали знакомых ребят из нашего класса или из школы. Периодически с Никитой приходил его друг Серёга с тщетными надеждами уговорить Веру составить ему компанию. Но для моей сестры он всегда был парнишкой недостаточно высокого полёта. Вера в то время постоянно тусовалась с компанией ребят постарше, уж не знаю, каким образом она втёрлась в их компанию. Но Вера была такой непосредственной и обаятельной, что налаживание отношений для неё, в отличие от меня, не представляло никаких проблем. К тому же она активно пользовалась косметикой и выглядела постарше своих лет. Мама смирилась с этим, и лишь в её глазах была видна печаль о том, что её дети взрослеют слишком быстро.              Мы с сестрой в те дни часто откровенничали и рассказывали друг другу о том, как провели вечер, но я так и не смогла добиться от неё, нравился ли ей кто-то из тех ребят, в компании которых она проводила вечера. Вера отвечала уклончиво, но при этом часто в разговоре сыпала именами самых популярных мальчишек из школы. При этом мои спутанные, эмоциональные рассказы о прогулках с Никитой Вера слушала очень внимательно, не перебивая, как будто пытаясь понять малейшие оттенки моих чувств. Её чёткие замечания зачастую помогали мне самой понять себя лучше, и в то же время порой мне казалось, что всё это для неё – лишь любопытный для изучения материал.              Та осень казалась мне прекрасной. Так упоительно счастлива, спокойна, уверена и влюблена я была, и даже не могла представить, что этим волшебным дням суждено продлиться совсем недолго.              Всё началось с банального дождя, под который мы с Никитой попали в середине октября. Смеясь, мы шлёпали по лужам, не обращая внимание на промокшие ботинки и волосы. На следующееутро я проснулась с высокой температурой и сильным кашлем. Вызванный мамой врач диагностировал бронхит. Неделю я провалялась дома, иногда не в состоянии встать с кровати от слабости, а приступы кашля часто завершались рвотой. Никита продолжал заходить каждый день, обычно после школы, и Вера разговаривала с ним у входной двери, не пуская ни в квартиру, ни, тем более, в нашу комнату, после чего заходила ко мне в комнату и передавала привет. Иногда Никита звонил мне по телефону, и мы пытались поговорить. Но не видя его, мне было сложно поддерживать разговор, в отличие от Веры, которая могла часами висеть на телефоне хихикая и бормоча: «А ты?», «И что дальше?», «А он что?», «Не может быть!» и всё в таком роде. Держа в руках телефонную трубку, я становилась механической куклой, слышащей механический голос в ответ.              ***              Через полторы недели я уже начала выздоравливать и с надеждой ожидала выписки, сидя у окна и наблюдая за ранним наступлением вечерней темноты. Однако моим мечтам не суждено было сбыться. К вечеру воскресенья у меня вновь поднялась температура и разболелся живот. Я почувствовала, что мой лоб вновь стал горячим, но списала это на волнение от завтрашней вожделенной встречи. И всё же боль в нижней части живота было сложно скрыть, поскольку даже ходьба причиняла мне отчётливый дискомфорт, а уж о приёме пищи и речи не шло. Мама встревожилась и позвонила своей знакомой, которая работала врачом-терапевтом. Та приказала срочно вызывать скорую, и в десять часов вечера меня, перепуганную, горячую и корчащуюся от боли, отвезли в больницу, где через несколько часов прооперировали на предмет аппендицита.              Пребывание в больнице я помню очень смутно. После операции тошнило и знобило. В палате было много подростков и маленьких детей, некоторые из них были с родителями. Меня навещала лишь мама итолько по вечерам.Уставшая после работы, она сидела на моей кровати и гладила по голове, как маленькую. Только дня через три я осмелилась спросить – как там Никита?              – Он знает, что ты перенесла операцию и передаёт пожелания скорейшего выздоровления, – ответила мама, посмотрев при этом в сторону, как будто бы сама тема была ей малоприятна.              – Мам...              – Отдыхай, моя хорошая. Не думай об этом.              Как я могла не думать? Я думала об этом дни напролёт. Когда меня выписали из больницы, я подсчитала, что наша с Никитой разлука длилась целых 20 дней!              Я вернулась домой и весь вечер крутилась то у телефона, то возле окна. Вера встретила меня с неистовой радостью, рассказывая про все события, которые я так досадно пропустила. Я заметила на ней свой свитер, и волосы она собрала в хвост, как это обычно делала я. Про Никиту она не сказала ни слова. И он не звонил, не приходил. С каждым часом моя тревога возрастала. Неохотно легла спать в свою родную кровать, такую мягкую и удобную, после продавленной сетки больничной койки. Под Верину болтовню закрывались глаза, но я вспоминала о том, что Никита так и не объявился, и всхлипывала в подушку. Под утро забылась в бредовом мне. Мне снилось, что я мечусь по берегу моря, сверху плавают огромные медузы, а там, вдалеке, есть кто-то очень дорогой для меня, и я не могу до него дотянуться.              Утром мы отправились в школу. Каждый шаг мне давался с трудом, хотелось развернуться и побежать домой. В классе я почувствовала себя ещё хуже. Казалось, что все перешёптываются за моей спиной и знают что-то, чего не знаю я. Не успела я сесть на своё место, как ко мне подошла Таня, другая близняшка, с родинкой. С сочувствующей улыбкой она рассказала, что лично видела, как во время моего отсутствия "мой" Никита целовался за школой с Верой и провожал её домой.              Сперва я не поверила. Но потом…Потом осознала внезапно, что это всё объясняло – молчание Никиты, выборочное молчание Веры и её судорожную словоохотливость невпопад, странную холодность мамы к сестре, противный шепоток в классе, любопытные взгляды. Какая банальность – сестра-близнец, которая всегда хотела быть на тебя не похожей, пользуется своим сходством, чтобы отбить у тебя мальчика. Мне это всё показалось таким смешным, нелепым и невероятным, что мысли из головы начали вылетать и сосредотачиваться на каких-то посторонних мелочах.              Я стояла, в задумчивости дёргая молнию на куртке – вверх и вниз, вверх и вниз. В душе боролись два желания – расплакаться и рассмеяться. Нучто такого случилось, правда? Подумаешь, мальчик, с которым мы так недолго гуляли за руку, предпочёл мне мою сестру. Неужели я покажу свою слабость тут, перед всем классом, и выставлю себя на посмешище? Я стояла и не могла сдвинуться с места. Казалось, если я сделаю хотя бы шаг – я упаду, сломаюсь. Поэтому я замерла, лишь рука вела молнию вверх и вниз, вверх и вниз.              В класс зашёл Никита. Увидев меня, он улыбнулся и пошёл, было, в мою сторону – ведь полтора месяца мы просидели за одной партой. Но, видимо, что-то в моём застывшем взгляде его смутило, он резко остановился и залился краской. В этот момент вечно весёлый троечник Серёга, которого никто не принимал всерьёз, хлопнул его по плечу и потащил за руку в другую сторону, за свою парту. При этом Серёга слегка повернул голову в мою сторону и подмигнул. И это подмигивание моментально разрушило мой ступор. Я почувствовала, что могу дышать, ходить, что я, собственно, вполне жива. Отпустив злосчастную молнию, я медленно прошла за парту. Сперва поставила рюкзак на своё сиденье, а потом перебросила на то, где раньше сидел он. Мне захотелось занять его место. Подумалось, что так я окончательно покажу ему – всё закончено и пути назад нет. Я начала медленно выкладывать учебники на парту, когда кто-то подошёл и тихонько поставил свою сумку на мою парту. Это была Аня, другая близняшка без родинки.              – Можно, я буду сидеть с тобой? – застенчиво спросила она. – От сестёр иногда тошнит, правда?              Я кивнула. Она сбросила свою куртку на стул и сказала:              – Поможешь мне с геометрией, а? Можешь не объяснять, я всё равно не пойму, но списать хоть дашь?              ***              Мне казалось, что внешне я держалась достаточно хорошо, хотя на самом деле наш разрыв с Никитой меня больно ранил. Казалось, хуже случившегося быть ничего не может, и пару месяцев я ходила как в тумане. После своей затянувшейся болезни я похудела, да и душевные страдания не способствовали аппетиту. На уроках я внимательно слушала, тщательно выполняла домашние задания. На танцевальных занятиях, внезапно, я проявила изрядный энтузиазм и старания, благодаря чему получила места в нескольких танцах. Запоем читала книги, которые брала в школьной и районной библиотеках. Я цеплялась за всё на свете, пытаясь отвлечься от немилосердных мыслей – и неоднократно в минуты безнадёжности этот способ стал моим спасением. С Верой я держалась подчёркнуто холодно, больше не разговаривала с ней по ночам и не рассказывала ей ни о чём личном. Да и рассказывать-то было не о чем.              Вера постоянно пыталась спровоцировать меня на откровенность, и намёками, и прямым текстом. Спрашивала, где "мой кавалер", почему я не хожу гулять, с какой стати я подружилась с "этой дурочкой Анькой". Я делала вид, что не слышу, разворачивалась и уходила. В другую комнату, на кухню, в ванную, где сидела на холодном кафеле, прижавшись щекой к стене.Уходила куда угодно, подальше от расспросов Веры, которую теперь тоже считала предательницей, но от которой отказаться было не так просто – ведь мы были самыми родными и обитали на одной территории.              Однажды вечером, когда Вера гуляла со своей компашкой, а я сидела, уткнувшись невидящим взором в книгу, ко мне подошла мама, обняла, прижала к своей груди и спросила:              – Цыпленок мой, как я могу тебе помочь?              Я некоторое время молчала, вдыхая такой родной её запах, а потом прошептала:              – Мама, скажи мне, пообещай, поклянись, что это пройдёт. Пожалуйста...              Мама засмеялась.              – Если я тебе это пообещаю, то ты не поверишь – это раз. Ты подумаешь, что я недооцениваю твои чувства – это два. Дам тебе возможность простить Веру – это три.              – А ты не хочешь, чтобы я её простила?              – Солнышко, я безумно люблю вас обеих. Вы мои дети. Но чисто по-человечески – Вера зашла слишком далеко. Она пробует мир на прочность. Пока ей удаётся его проломать согласно своим нуждам и желаниям. Но однажды мир окажется твёрже, и тогда может сломаться сама Вера.              – Мама... Как можно доверять, если предают самые близкие? Сперва папа, потом... – У меня не хватило сил произнести имя Никиты.              Мама развела руками:              – «Если черти в душе гнездились, значит, ангелы жили в ней». Даже при таком печальном финале, наверняка было что-то волшебное, что-то необыкновенное, о чём ты не жалеешь.              Я кивнула. Слёзы текли по щекам.              – Как ты научилась справляться, мама?              Она встала, аккуратно расправила юбку.              – Я не справляюсь. Я изначально не жду от людей ничего большего, чем то, что они способны мне дать. Хватит грустить, пошли, сделаем какао и гренки с сыром.              ***              Отношения с Верой постепенно вернулись в прежнее русло. Почти. Я не могла обижаться на неё долго. Она была частью меня самой. В её поступках я узнавала себя, более смелую, уверенную, яркую. Но о своих чувствах я больше не говорила с нею откровенно долгие-долгие годы.              Никита продолжал существовать где-то на краю моей жизни. Периодически он делал попытки вернуться в её центр, но я его не впускала. Я сухо с ним здоровалась и в такой же манере по мере необходимости прощалась, никогда не оставалась с ним наедине и не брала трубку, если он звонил. Оказалось, что я злопамятная и непрощающая, чего сама от себя не ожидала. И он постепенно смирился, хотя в последующие три года я часто ловила его исполненный сожаления и тоски взгляд. А я внимательно присматривалась к его отношениям с Верой, но к своему собственному разочарованию убедилась – они практически не общались. Возможно, это действительно было временное помрачение, но от этой мысли мне не становилось легче.              ***              Как прошли годы учёбы в старших классах – я помню смутно. Я усердно занималась, изредка гуляла с немногочисленными друзьями, которые с честью выдержали мой замкнутый скверный характер. Я ходила в гости к отцу, катала маленького сводного братишку в коляске. Но каждый раз мне казалось, что это не я, а кто-то другой продолжает жить, в то время как настоящая Инна заснула и видит всё происходящее во сне.              В десятом классе я решила бросить танцы. Мне надоело, и я не видела перспектив. Несмотря на все мои усилия, которые, впрочем, я прилагала без должного вдохновения и энтузиазма, закономерно не приводили к результату. Я не была танцовщицей от природы, слишком высокая, слишком тяжёлая, не гибкая. Единственное, что получалось у меня неплохо – это медленные, плывущие народные танцы, в длинных просторных платьях. А стоило ли ради лишь этого продолжать?              Своё решение я озвучила маме и Вере в конце лета, перед началом занятий. Вместе с тем у меня была новая идея.              – Я хочу пойти на подготовительные курсы для поступления в университет. Математика и информатика. Куда поступать – я уже определилась.              – Ой, какая скукота... – зевнула Вера. – Я не пойду. Ты там уже сама, окей?              Мама внимательно посмотрела на меня:              – Инна, ты уверена?              – Вполне. В отличие от Веры я никогда не стремилась к эстрадной карьере.              Сестра закатила глаза, ощипывая корочку с кусочка хлеба. В то время она увлекалась всевозможными диетами и, надо сказать, они работали. Вера значительно похудела и делала успехи на танцевальном поприще. Я же не была худышкой, но моя фигура, копия маминой, хорошо смотрелась в любой одежде, и этого было достаточно. После расставания с Никитой я перестала крутиться возле зеркала, следила лишь за чистотой, гигиеной и аккуратным видом, а вот посмотреть на своё лицо, глаза в глаза, мне было почему-то страшно. Я боялась увидеть там, в зазеркальном мире, ту девочку, которая с замирающим сердцем сбегала по ступенькам навстречу «своему мальчику».              – Ну, а ты что будешь делать после школы? Куда хочешь поступать? – повернулась мама к Вере.              – Хм... – Вера отрешённо постукивала ложкой по краю тарелки. – Не думала пока. Но точно не на техническую специальность. От математики, физики и подобной нудотины меня тошнит... Может, на журналистику?              – Вера, ты знаешь, какой там конкурс?              – Я на платное отделение пойду, пусть папаша оплатит.              Мама рассмеялась.              – Ну, разве что так. Я уж точно не смогу оплачивать твою учёбу. Но рекомендую тебе хорошенько подумать, прежде, чем выбрать своё будущее.              – Мама, я тебя умоляю! Ещё два года!              – Два года пролетят, как два дня. Поверь.              Вера презрительно фыркнула. Но два года и правда промелькнули незаметно.              Вера продолжала танцевать и училась, спустя рукава. Но, будучи умной от природы, предприимчивой и общительной, она всегда умудрялась получать неплохие оценки и ни разу не съехала на тройки.              Я начала посещать подготовительные курсы для будущих абитуриентов, которые, помимо знаний, обещали возможность упрощённого поступления в университет. Курсы были вечерние, и в аудитории собиралась группа – около тридцати старшеклассников из разных школ. В основном это были парни характерного ботанического вида. Все они казались мне во всём одинаковыми, как близнецы. Девушек, вместе со мной, было всего лишь трое. Одна из них приходила с мальчиком, которого я вначале посчитала её парнем. Они оба были худенькие, невысокие, светловолосые, в очках с толстыми линзами. Лишь через несколько недель, когда мы все более-менее раззнакомились, я узнала, что они двойняшки – брат и сестра, полностью разделяющие интересы друг друга. «Как удивительно, – думала я, –Они разнополые, но мыслят одинаково, и даже говорят одними и теми же словами. А мы с Верой – однояйцевые близнецы, наши гены практически идентичны, и при этом мы такие разные!»              Вторая девушка в группе, Лена, лелеяла честолюбивые планы поехать учиться в столицу. Она рассказала, что в университете, куда ей хотелось поступить, тоже проходили занятия для будущих абитуриентов, но они длились только один год, непосредственно перед поступлением. Поэтому во время предпоследнего года учёбы Лена решила позаниматься здесь, по месту, планируя уже в будущем году ездить раз в две недели на занятия в столицу.              Мы с Леной сразу поладили и весь год просидели на занятиях рядом. К нам присоединился и одноклассник Лены – Толик. Высокий светловолосый парень со специфическим чувством юмора, в тот момент он был для меня случайным знакомым, но ему ещё предстояло сыграть важную роль в моей жизни.              Начался и закончился десятый год учёбы, пролетело последнее лето нашего детства. Если спросить сейчас, что я помню о том лете, отвечу лишь одно – почти ничего. Я спала, ела, читала книги, периодически садилась за учебники, дабы не растерять накопленные знания. Вера, чья жизнь бурлила событиями, периодически вытаскивала меня на дискотеки в парк или в местный бар. Но там я чувствовала себя не в своей тарелке – я никого толком не знала, алкоголь не пила, не курила, не танцевала. Зато часами сидела за столиком или подпирала стенку. Я чувствовала себя нелепо и неправильно одетой, серым воробьём среди райских птичек. От слишком громкой раздражающей музыки болела голова. Периодически меня приглашали на медляк либо Верины знакомые (подозреваю, что по её же просьбе), либо незнакомцы, которые, правда, никогда не подходили во второй раз. Мне они были откровенно неинтересны, поэтому разговор я поддерживала весьма условно, а после танца сразу же сбегала в тёмный уголок.              Несколько раз на дискотеку приходил в компании друзей Никита. В первый раз я заметила его не сразу. В тот вечер, как всегда,я сидела за столиком подальше от танцпола, карауля сумочки Веры и её подруг. Подняв голову от созерцания царапин на столешнице, я упёрлась взглядом в его лицо. Он смотрел прямо на меня, и, очевидно, уже достаточно долго. От нахлынувших чувств – испуга, отвращения, злости, обиды, разочарования и что самое ужасное – болезненной любви– у меня затряслись руки. Я снова опустила голову, закрыла глаза и так просидела, наверное, не менее получаса, пока подошедшая за сумкой Вера не спросила:              – Эй, ты в порядке?              После этой встречи я несколько раз упорно отказывалась ходить с Верой. И только уговоры мамы («Ты должна развлекаться, тебе нельзя всё время сидеть дома, прошу тебя – присмотри за сестрой») возымели действие. В пару следующих моих походов на дискотеку Никиту я не встречала. Ощущая одновременно разочарование и облегчение, я стала больше времени проводить на танцполе с Верой и её друзьями, которые уж конечно точно знали, как именно нужно проводить беззаботную юность.              Один раз, после того как я по привычке заставляла Веру упрашивать себя пойти с ней, она сердито сказала:              – Тебе, похоже, нравится, когда тебя умоляют, да? Ты от этого кайф ловишь?              – Ой, Вера, перестань, пожалуйста. Я иду с тобой. Чего тебе ещё надо? – устало ответила я.              – Идёт она… Инка, ты меня прости, но нужно что-то делать с твоим видом, – заявила сестра.              – Чем тебя не устраивает мой вид?              – Ты на себя в зеркало давно смотрела? Ну, ради бога! Что это за причёска? Что за одежда?              Я опустила глаза и растерянно осмотрела свои прямые джинсы и простую чёрную футболку.              – Надень сегодня мою. – Вера покопалась в своём шкафу, где царил ужасающий бардак, и протянула мне белую кофточку с большим вырезом на спине.              – Как? Лифчик будет видно.              – А ты без лифчика.              Я ошарашенно посмотрела на сестру.              – Как без лифчика?              – Фу, ты что, из прошлого века? Ничего не будет видно. Давай, снимай его.              Внезапно я подумала – и действительно, что со мной не так? Сняла лифчик, надела Верину блузку.              – Вау, да ты богиня просто! Как грудь подчёркивает, обалдеть! – воскликнула сестра. – Давай, губы накрась.              – Нет, хватит. Я ж не на панель иду.              – Инна, ты выглядишь, как монашка. Серьёзно. Мне стыдно с тобой ходить... Прошу, ну хоть глаза накрась...              – Ладно, дай тушь.              – И волосы распусти, ну! Давай, вот так. – Вера сняла резинку с моего «конского хвоста», зачесала чёлку набок. Отступила на шаг, снова подошла и поколдовала над моими волосами ещё. Взяла со стола баллончик с лаком и обильно опрыскала мою голову. Я закашлялась. Вера помахала рукой перед лицом и посмотрела вниз.              – Господи, и не надевай эти свои уродские кеды!              – А что надеть?              – А я знаю? Ну, хотя бы эти лодочки.              – Твои? Они же мне жмут.              – Красота требует жертв.              – Да уж, – фыркнула я и посмотрела на Веру. Она была в короткой юбке и майке, которая открывала значительно больше, чем прикрывала. Колготы в сеточку, высокие сапожки. Яркая помада завершала образ.              – Мама тебя на улицу не выпустит.              – А я на плечи вот – куртку накину, – Вера набросила джинсовку, и хотя бы в верхней части стала выглядеть не так развратно.              – Идём, – вздохнула я. – Хотя я сама не понимаю, зачем туда хожу?              – Зачем-зачем – повеселиться, – поучительным тоном заявила Вера.              – А, точно! – вслед за сестрой я вышла из нашей комнаты и заглянула на кухню. – Мам, мы пошли. Закрой дверь, пожалуйста.              – Чтоб до двенадцати дома были, слышите, девочки? – мама окинула взглядом наши прикиды. – Ох, Вера... Отец бы тебя в ванной запер... Смотри мне, без глупостей.              – Батя пусть жену свою учит, – легкомысленно брякнула Вера, и, цокая каблучками, сбежала по ступенькам.              – Ты – красавица, и не забывай об этом, – сказала мне тихонько мама. – Выровняй спину, выше носик.              Я вытянулась, как по стойке смирно.              – Хорошо, мам. Пока!              – И чтобы в половине первого дома были!              – Будем. – Пообещала я и вышла догонять сестру.              В кофте с открытой спиной, лодочках и с накрашенными глазами я чувствовала себя кем-то другим, а не собой, той скромной тихоней, которая в последние годы совсем ушла в тень своей яркой сестры. Я чувствовала себя красивой, уверенной, сильной. Подумалось – а ведь мама права, я трачу свою короткую юность на одиночество.              – Послушай, давай-ка сперва в ларьке кой-чего купим, – вдруг перебила мои размышления Вера. И резко свернула в сторону с дороги. Возле ларька она покопалась в сумочке, достала банкноту и пропихнула её в окошко, что-то пробормотав. Раздалось позвякивание стекла, и вот сестра направилась ко мне с двумя бутылками в руках.              – Что это ещё такое? – нахмурившись спросила я. К разным видам алкогольных напитков я относилась с подозрением.              – Водка с лимоном. Ну, типа джин-тоник, только вкуснее.              – Ты с ума сошла! Не буду это пить.              – Инна, ты можешь расслабиться хоть немного? А? Хоть один раз перестать быть нудной зубрилой? Там градусов меньше, чем в пиве!              – Ты и пиво пьёшь?              – Ой, да ну тебя! – взмахнула бутылками Вера, затем ловко подцепила крышку одной из них донышком второй. С пшиком бутылка открылась.              – Ну, за нас! – продекламировала Вера и глотнула прямо из горла. Даже не глотнула, а нормально так приложилась. – Теперь ты. Давай же, оно расслабляет. А то ты как ледяная.              Со мной в тот день что-то было категорически не так. Я нерешительно поднесла бутылку к губам и отпила маленький глоток. Честно – мне не понравилось, вкус был резкий и слишком уж отдавал спиртом. Но мне так нравилась эта новая, смелая Инна, что я отхлебнула ещё, и ещё, пока на дне ничего не осталось.              – Люблю эту девочку! – воскликнула Вера. – Всегда бы так! А теперь – вперёд!              Наша, а точнее – Верина, компания, была уже в сборе. Мой наряд внезапно произвёл фурор. Девчонки отвешивали комплименты, а парни пялились на мою грудь, обтянутую белой тканью. На Вере эта кофта сидела посвободнее.              От выпитого напитка в теле ощущалась расслабленность, ноги стали лёгкими, а голова – удивительно пустой. В бессмысленном дёргании под музыку внезапно появился смысл. Я впервые не пропускала ни одной мелодии, а на медляки просто отбоя не было от парней, желающих меня пригласить. И каждый из них замирал на секунду, кладя руку на мою обнажённую спину. Час пролетел как минута.              – Ну как? – спросила меня сестра в туалете, пока я мыла руки, а она сама освежала помаду на губах. – Веселишься?              – Верка, ты была права... Мне сегодня весело, – я рассмеялась, вспоминая, как один из парней, на полголовы ниже меня, вцепился в ремень моих джинсов, не осмеливаясь притронуться к голому телу над ним.              – То ли ещё будет! Вечер только начинается! – Вера с довольным видом кивнула своему отражению в зеркале. – Давай ещё по глоточку?              Она извлекла из сумочки вторую бутылку и ловко открыла её при помощи ключа из связки. Я мысленно задала себе вопрос – как часто Вера делала подобные вещи, чтобы отточить такую ловкость рук.              – За любовь! – провозгласила она и выпила. Я взяла бутылку из рук сестры и допила содержимое до дна.              – Пошли, – я бросила бутылку в мусорное ведро и вышла за дверь.              Не успела я дойти до танцпола, как чьи-то ладони сзади закрыли мне глаза.              – Вер, ты чего? – возмутилась я, и лишь после этого сообразила, что это вовсе не Вера. – Кто это?              Раздался смех, который я узнала сразу, несмотря на громко играющую музыку. Меня бросило в жар и в холод одновременно, ноги ослабели, и в этот момент Никита развернул меня лицом к себе, положив ладони на мою покрывшуюся мурашками спину и уткнулся лицом в мою шею. Эти тёплые, суховатые ладони, это тяжёлое дыхание...              – Мне кажется, мы с тобой ни разу не танцевали, – коснувшись губами моего виска, прошептал он.              Громко играла быстрая музыка, вокруг толпились весёлые молодые люди, а мы застыли в объятиях друг друга.              – Я должен был тебе объяснить. Я и Вера... Всё было не так.              Внезапно желудок подпрыгнул к моему горлу. Отталкивая Никиту обеими руками, я упала на колени, и выпитая за вечер водка и лимоном исторглась из меня на пол, забрызгивая и меня саму, и ближайших окружающих, которым банально не повезло оказаться в этот момент рядом. Кто-то выругался, кто-то засмеялся. Я почувствовала, что сейчас расплачусь. Распущенные волосы лезли на лицо, в глазах всё расплывалось, резкая боль в висках заставила меня сжать их руками. Музыка продолжала греметь. Какой-то незнакомый парень поднял меня за локоть и отвёл к двери.              – Не парься, – сказал он, – со всеми бывает. Закусывать надо. Ну, пока!              Никита вышел вслед за нами, Вера тоже бежала вслед, стуча каблучками. Я, ускоряя шаг, бросилась прочь.              – Инна, послушай... – попытался заговорить со мной Никита. – Постой!              Я развернулась, оттолкнула его снова и закричала подбегающей к нам Вере:              – Это ты подстроила, да? Признавайся! Напоила меня специально? И как, довольна результатом? Повеселилась?              – Инна, не будь смешной! Ну к чему эта трагедия? – закатила глаза сестра.              – Ты издеваешься? – я буквально задохнулась от возмущения и злости.              – Ну ладно. Хорошо. Признаюсь,мы с Никитосом договорились, поняла? Вам нужно выяснить отношения! Я уже не могу видеть твою обиженную морду! Ты почти два года по нему сохнешь! Не было ничего между нами, пойми наконец! Дурная ситуация, мы просто прикалывались, понимаешь? Один единственный поцелуй всего-то! Я его учила целоваться с языком, понимаешь? Никитос, подтверди!              – Да, Инна, ничего серьёзного...              – А, так ты его учила?! И как? Успешно? Может, тебе в педагогический поступать, продолжать учительскую карьеру? – закричала я, напрочь игнорируя Никиту. Или пытаясь это сделать, безуспешно, впрочем, он был слишком близко.              Вера развела руками:              – Да пошла ты!..              – Пойду! Можешь на меня больше не рассчитывать в своих похождениях, поняла? И родителям расскажу, что ты спиртное покупаешь!              – Ах ты, предательница!              – От такой же точно слышу!              – Инна, ну выслушай же! – Никита схватил мои ладони, и я почувствовала, что снова покрываюсь мурашками. Это было невыносимо, то, что он имел такое невероятное влияние на меня. Он подавлял меня и окрылял. Я не могла быть рядом с ним больше ни секунды.              – Не хочу тебя слышать и видеть! Вас обоих! – собрав все свои силы, я вырвала свои руки из его рук, развернулась и быстрым шагом пошла прочь. Проклиная себя за гордость и безумно желая броситься назад, выслушать, простить и забыть. Но мне было шестнадцать, и юношеский максимализм преобладал над жалкими остатками здравого смысла.              ***              Я вернулась домой за полчаса до установленного времени, и, сказав встревоженной маме, что плохо себя чувствую, приняла душ и легла в кровать. Скорее всего не весь алкоголь вышел из моего организма с рвотой. Я неподвижно лежала, но казалось, что кровать вращается и качается, как лодка на волнах.              После того, как на электронных часах установились цифры, показывающие два ночи, я услышала за дверью разговор на повышенных тонах между мамой и Верой, а потом сестра зашла в комнату, хлопнув дверью.              – Ну и дура ты, – прошипела она. К кому при этом обращалась? Ко мне или к себе?              Я сделала вид, что сплю. Вера разделась, натыкаясь на мебель в темноте и матерясь. Потом забралась в свою кровать и затихла. Я лежала и смотрела на потолок, по которому периодически пробегал свет от редко проезжающих машин.              Внезапно я услышала всхлипывания. Вера плакала. Совсем не этого я ожидала. Чего угодно, но не этого. Так мы и лежали в темноте – она плакала, а я молчала. Потом уснули, обе.              Наутро и в последующие дни я упорно делала вид, что ничего не случилось. Мне не хотелось объясняться с Верой, оправдываться и доказывать что-либо. Её я могла простить, да что уж там –опять простила, почти сразу. Но никаких дискотек до конца лета больше не было. Я снова погрузилась в сонное состояние и практически перестала выходить из дома. Вера тоже присмирела, по вечерам уходила редко и возвращалась всегда вовремя.              ***              Снова наступил долгожданный для меня сентябрь, и мы пошли в последний, выпускной класс. За лето все наши друзья повзрослели, и большинство уже чётко знали – куда они планируют поступать по окончании школы.              Начались и занятия на подготовительных курсах. С сожалением я обнаружила отсутствие Лены, хотя оно и было ожидаемым. Мы здорово подружились за последний год, и я понимала, как мне будет не хватать её разумных, рациональных объяснений и комментариев по непонятным мне математическим решениям.              Зато меня поджидали две неожиданности.              Во-первых, среди ребят, посещающих нашу группу, появился новый парень. Он в первый же день очень дружелюбно поздоровался со мной, как будто бы мы уже знали друг друга. Потом он подошёл к однокласснику Лены Толику, хлопнул его по плечу и пожал руку. Они явно и очевидно были уже знакомы. Толик, казалось, был рад меня видеть, передал привет от Лены и сел на своё место позади меня. Мой новый, или глубоко забытый старый знакомый, которого звали Денис, устроился рядом с ним, периодически вытягиваясь вперёд чтобы заглянуть в мою тетрадь или отпустить какое-то забавное замечание. Всё занятие я перебирала в уме людей, с которыми могла сталкиваться когда-либо, но так и не вспомнила никого похожего на него. После занятий мы втроём вышли из аудитории и медленно направились на остановку. Тогда я и решила удовлетворить своё любопытство.              – Извини, – сказала я Денису, – но, если честно, мне кажется, что мы с тобой не знакомы.              – А ты не помнишь, нет? – удивлённо спросил он.              Я снова окинула его взглядом и пожалела о том, что совсем не пытаюсь запоминать людей.              – Неа. Извини...              – Мы летом на «клетке» с тобой танцевали.              – Инна ходила на «клетку»? – изумлённо спросил Толик. Мне стало обидно, что в его глазах я была настолько синим чулком. Очевидно, даже мысль о том, что я могу ходить на дискотеку, казалась ему бредовой.              Денис смущённо посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на своего приятеля:              – Ну да, она с одной компашкой завсегдатаев там тусовалась. А потом, один раз...              Я мгновенно поняла, что именно он будет рассказывать.              – Денис, я тебя прошу... – взмолилась я, сразу же раскаявшись в своих недавних мыслях о синих чулках. Меньше всего хотелось, чтобы среди моих будущих однокурсников распространялись сплетни о том, как я пьяная блевала на дискотеке.              Денис хмыкнул и сказал:              – Всё нормально, со всеми случается.              И тогда я вспомнила – именно он тогда вывел меня на улицу из переполненного людьми шумного павильона. Я ещё раз внимательно посмотрела на него и произнесла:              – О, теперь я тебя вспомнила! Кажется, я должна сказать тебе спасибо.              – Вы такие загадочные... – немного обиженно произнёс Толик. А Денис мне подмигнул. И в тот момент я подумала, что, кажется, у меня появился ещё один друг.              ***              Вторая неожиданность последовала со стороны Веры. Однажды, когда мы ложились спать, она мне объявила, что будет поступать вместе со мной на прикладную математику. Сказать, что я удивилась – ничего не сказать.              – Но почему, Вера? – от неожиданности я села на кровати. – Тебе же это совсем не нравится.              Вера вздохнула:              – Мне вообще не нравится учиться, чтобы ты понимала, но где-то же нужно. Этот диплом, мать его… Без бумажки – ты какашка. А вообще – тебе мать объяснит.              В последнее время отношения с мамой у сестры были сложные, и слово «мать» прочно поселилось в её лексиконе.              На следующее утро я попросила маму разъяснить мне странные заявления Веры. Мама взяла меня за руку и усадила рядом с собой на диван.              – Инна, ты взрослая и разумная девочка, я надеюсь, что ты меня поймёшь.              – И я надеюсь, – пробормотала я, борясь с плохими предчувствиями.              – Ты знаешь, что конкурс на одно место в университете высок.              – Да, – ответила я, уже изучившая этот вопрос. – От 3 до 17 человек на место в зависимости от специальности.              – Верно, – Мама помолчала, задумчиво качая головой. – Вера не поступит. На бесплатное не поступит точно.              – Ну, мам. Зря ты так думаешь. Она же умная. Не глупее меня. Даже умнее. Она ещё может подтянуть и тогда...              Мама усмехнулась.              – Ты серьёзно думаешь, что Вера возьмётся за ум? Да, она закончит школу с хорошими оценками, благодаря своей изумительной наглости и харизме. Но в том, что она не поступит на бесплатное обучение – я уверена.              – Но я тогда не понимаю... – нахмурилась я, пытаясь связать концы с концами в этом странном разговоре.              – Короче. Твой отец согласился оплатить ей обучение по контракту, но при условии, что вы будете учиться вместе. Вместе ходить на пары, сдавать сессию и так далее. Твой отец считает, что только ты одна являешься авторитетом для Веры.              Я расхохоталась.              – А что думаешь ты, мам?              Она улыбнулась.              – Почему ты так себя обесцениваешь? Да, я согласна с отцом – только ты можешь повлиять на Веру.              Я недоверчиво смотрела на маму. Она на секундочку крепко сжала губы, а потом сказала:              – И ещё одно... Со следующего года, когда начнёте учиться в университете, вы с Верой будете жить отдельно. Не перебивай! Мы с твоим отцом так решили. Вы будете получать личные карманные деньги каждая. Плюс некоторую сумму на оплату счетов и питание. Жить будете в квартире моей покойной матери. Если ты помнишь, она находится рядом с остановкой автобуса, который едет прямо к главному корпусу, очень удобно – не придётся рано вставать.              – Мама... Почему? Ты нас выгоняешь?              – Не обижайся, солнышко. Пойми меня тоже. Я родила вас в 24 года, в 34 я осталась с вами одна. Я растила вас, работала, перечеркнув всю свою личную жизнь. Теперь вы выросли. Мне 40 лет, но я хочу ещё немного счастья. Личного женского счастья, понимаешь?              Я смотрела на маму и видела всё ещё молодую, прекрасную женщину с грустной улыбкой. Бросившись к ней на грудь я прошептала:              – Мам, прости, я такая эгоистка!              – О, узнаю свою чудесную старшую дочку, – рассмеялась мама.              – Ты... Ты собираешься выйти замуж снова?              – Пффф... Кто тут говорит о замужестве? Ну уж нет. По крайней мере – не сейчас. Но ты же понимаешь, что я не могу привести мужчину, который мне нравится, в квартиру, где обитают двое сходящих с ума тинэйджеров? Какой нормальный человек это выдержит?              – Ха-ха-ха, ты права. Значит, теперь Вера на моей совести, верно? И ты полагаешь, я с нею справлюсь?              – Вы справитесь вместе. Я верю в вас. А теперь буди эту засранку, быстро завтракайте и отправляйтесь в школу.              ***              В выпускном одиннадцатом классе время летело мимо нас, как сумасшедшее. Уроки и подготовка к поступлению занимали большую часть моего дня. Как и раньше, с одноклассниками я проводила очень мало времени вне школы. Мы окончательно перестали гулять всей толпой, многие ребята спешили на дополнительные занятия, на курсы или к репетиторам.              Зато после занятий на подготовительных курсах мы с Толиком и Денисом часто гуляли пешком по близлежащим к университету улицам, так как жили в разных районах. Иногда мы ходили в кино на вечерние сеансы. И в таком случае к нам присоединялась девушка Дениса – Маша. Она была на год нас старше и уже училась в университете, на факультете французской лингвистики. Как выяснилось в один наш совместный поход на очередной ужастик, Маша тоже была свидетельницей моих злоключений на дискотеке, и именно она отправила Дениса на помощь.              – Сестру твою я знаю. В смысле – имела честь неоднократно наблюдать её выходки. Периодически в одной компании тусовались. Но вот поговорить толком с ней не получалось, – сказала она после нашего официального знакомства. – Вы близнецы? Удивительно!              – Чего же тут удивительного? – пожала я плечами.              – Вы так похожи, но в то же время очень разные. Как будто вообще из разных вселенных. Вера, она, ну... Забавная такая девочка, в общем.              – Да уж, – рассмеялся Денис. – Меня она пугает, если честно. Слишком уж обезбашенная.              – Что там за пресловутая Вера такая? – поинтересовался Толик. – Столько разговоров о ней, прямо интересно посмотреть.              – Таких, как ты, – снисходительно объяснил Денис, – она разжуёт и выплюнет.              – Спасибо, друг! – хлопнул его по плечу Толик. – Буду знать.              Все трое рассмеялись. А я в который раз задумалась о том, что знаю очень и очень мало о времяпровождении и развлечениях своей родной сестры.              ***              По мере моего взросления я всё больше жалела, что так и не выяснила отношения с Никитой, продолжая упорно его избегать. Мне пришлось посмотреть правде в глаза –я любила его и безумно тосковала. Много раз, лёжа в кровати перед сном, я вспоминала случившееся летом на дискотеке и рисовала в своей фантазии совсем другой сценарий. Я мечтала о том, что я смогла быть выше обид и забыть свою гордость, что мы смогли объясниться и теперь были вместе. Конечно, это были лишь мечты. Мы с ним так и продолжали вращаться на удалённых друг от друга орбитах одной вселенной. Я продолжала тщательно следить, чтобы ни дай бог не остаться с ним наедине, и вскоре с горечью и облегчением поняла, что и он, в свою очередь, тоже меня избегает.              На Новый год мама познакомила нас со своим другом. Им оказался очень приятный культурный мужчина в возрасте около пятидесяти лет. На маму он смотрел с обожанием и нежностью. Но мы с Верой были изрядно озадачены и расстроены, когда узнали, что он был женат.              – Вы ещё слишком юные, девочки. Вы меня не поймёте. Мы вместе для души. Бывают такие отношения, когда два человека чувствуют себя рядом друг с другом, как… Как в раю. Но в реальности они прокляты и изгнаны из рая. Вот так у нас с Юрой, – попыталась объяснить нам мама.              – Мам, ты взрослая женщина, тебе виднее, с кем быть, – махнула рукой Вера.              – Спасибо, солнышко. – Мама обняла её и выжидающе посмотрела на меня, дожидаясь реакции. Я вымученно улыбнулась, пытаясь не вдумываться и не осуждать:              – Всё нормально, мам. Ты счастлива с ним – это главное.              Но в глубине души, должна признать, я её не понимала и мелочно осуждала.              ***              Наступила благодатная весна. В воздухе запахло чем-то тёплым, вкусным, волшебным. На деревьях надулись почки – эти зародыши новой, трепетной жизни – зелёных листков. Но на душе у меня почему-то образовалась странная тяжесть. Я ходила как во сне, механически совершала какие-то движения, но порой казалось, что настоящая Инна смотрит на всё это со стороны, и лишь управляет своей безвольной марионеткой – телом.              Вера, ко всеобщему удивлению, взялась за ум и теперь больше и больше времени сидела над учебниками.              «Может же, когда хочет», – сварливо заметил однажды отец.              Теперь вечерами мы с сестрой сидели в разных концах одного стола, обложившись учебниками и периодически отвлекаясь от учёбы мечтали каждая о чём-то своём.              Все наши одноклассники интенсивно готовились к выпускным и вступительным экзаменам. Но и подготовка к выпускному вечеру тоже отнимала время и нервы.              В апреле мы с мамой и Верой исходили несколько крупных магазинов в поисках выпускных нарядов. В одном из салонов я увидела чёрное платье с узором из нежно-зелёных листиков. Сверху оно шло корсетом, а снизу – пышной юбкой-колокольчиком, чуть ниже колена. Я сняла его с вешалки и приложила к себе.              – Мама, я хочу вот это!              Мама скептически рассмотрела платье.              – Инна, чёрное? Ты уверена? Я думала о сиреневых, или белых...              – Мама, какое ещё белое? Я что, замуж выхожу? Ну, правда? Мне очень-очень нравится это платье! Ну, пожалуйста! – начала клянчить я, вцепившись в завороживший меня наряд.              – Ладно, раз ты так загорелась… – мама аккуратно взяла пальцами этикетку с ценой. Её глаза на секунду расширились, но она улыбнулась и кивнула. Я побежала в примерочную.              И вот я была в примерочной – смотрела на себя в зеркало. Смотрела внимательно – кто она такая, эта статная девушка с золотистыми волосами? Гладкая белая кожа, прозрачные каре-зелёные глаза, пышная грудь. За последний год я ещё немного подросла и округлилась. Отрешённо любуясь на себя, я приподняла волосы, скрутив их в небрежный пучок, оставив лишь один локон, спускавшийся на шею.              «Я ведь красивая», – подумала я ошеломлённо, и мне почему-то стало немножечко стыдно.              Вера и мама поторапливали меня из-за занавески. Я вышла. Покрутилась перед ними и с виноватым видом ждала вердикта.              – Охренеть, – последовал комплимент от Веры. Она всегда умела передать массу информации одним ёмким словом.              Мама промолчала. Подошла, и снова посмотрела на ценник. Закусила губу, но затем решительно хлопнула в ладоши.              – Берём! Инна, ты права. Оно идеально тебе подходит. Только нужно будет подобрать туфли.              Я вышла из магазина с огромным пакетом, оглушённая, вспоминая тот образ, который увидела в зеркало. Как же так? Из нескладной прыщавой девочки я превратилась во взрослую женщину, а сама этого и не заметила. Я исподтишка внимательно посмотрела на Веру. Ведь она всегда была моим отражением. Но нет. Теперь она была намного худее меня, и к тому же носила модную короткую стрижку – волосы покрывали её голову пышной шапочкой. А недавно она умудрилась покраситься в чёрный цвет. Мама была ужасно недовольна, но дала понять, что теперь Вера достаточно взрослая, чтобы расхлёбывать последствия своих поступков самостоятельно. И это мама ещё не знала о проколотом пупке, который сестра скрывала от маминых глаз, предчувствуя, что одним неодобрением тут дело не ограничится.              Мы ходили из магазина в магазин, но Вера всё не могла выбрать достойное её платье.              – Господи, неужели мы ещё одни выходные потратим на поиск наряда? У меня эти платья уже в голове перемешались... – простонала мама. – Вера, почему ты не взяла то, голубое?              – Я в нём похожа на пастушку.              – На кого???              – На пастушку-простушку. Мам! Ну как я буду выглядеть в голубом, если Инна наденет чёрное?              – Конечно, Инна виновата, – немного обиделась я. – Всё. Устала. Давайте вы дальше без меня?              – Последний магазин, ладно? Ну, пожалуйста!!! – начала умолять Вера. – Если я не найду, чёрт с ним, возьмём голубое.              Мама вздохнула. Но к нашему удивлению именно в этом последнем магазине Вера наконец-то выбрала себе платье. Оно тоже было чуть ниже колен, золотистого цвета, с прямым элегантным силуэтом. По довольному лицу мамы было понятно, что и младшая дочь угодила её совершенному вкусу.              ***              Мои подготовительные занятия к поступлению тоже подошли к завершению. Не все будущие абитуриенты, однако, осилили курс до конца. Денис почему-то перестал ходить ещё в начале месяца, вероятно надеясь, что ему и полученных знаний для сдачи экзаменов хватит с лихвой. В середине мая состоялось наше последнее, заключительное занятие.              Попрощавшись с нашими соучениками и пожелав им удачи, мы с Толиком вместе медленно пошли по улице. За этот год я сильно к нему привыкла и про себя радовалась, что мы планируем поступать на одну и ту же специальность в университете. Меня успокаивало, что как минимум нескольких человек я буду знать сразу, а не запутаюсь в круговороте новых лиц и без того пребывая в стрессовых условиях. Толик был удивительно умным и культурным парнем, который, как мне казалось, превосходно разбирается, что делать и как поступать в любых новых и непривычных ситуациях.              – Я буду скучать по курсам, – мечтательно проговорил он, когда мы не спеша шагали мимо залитых электрическим светом уличных витрин.              – Да ладно! Это же только способ достижения цели. А цель – поступить и стать студентами, – легкомысленно заявила я. В моей голове уже выстроилась определённая концепция моего самодостаточного и самостоятельного будущего, где я – взрослая и уверенная в себе студентка, а не глупая закомплексованная школьница, которая должна навсегда остаться в прошлом.              – Думаешь, это прикольно? Я имею в виду – быть студентами? – лукаво спросил Толик.              – Ну конечно! Взрослая жизнь… Самостоятельность. Свобода. Всё будет по-другому.              Толик рассмеялся.              – Мне кажется, что у тебя завышенные ожидания. Хотя, это неплохо. Кстати, какие у тебя планы? – спросил он. – Может, сходим в кино?              Я вдохнула пьянящий весенний воздух.              – Знаешь, так не хочется в душный кинозал. Давай лучше в городском саду погуляем? Тут совсем недалеко.              – С тобой – куда угодно.              Мне показалось, что я ослышалась. Я остановилась и с подозрением посмотрела на него.              – Ты шутишь?              – Есть немного. Так когда у вас выпускной? – не глядя на меня, Толик шагал вперёд, сохраняя спокойный и уверенный вид, но его голос казался напряжённым.              – Двадцать первого, а у вас?              – Тоже.              – Галстук уже купил?       – Обижаешь, у меня бабочка будет. Это концептуальнее.              – Ух ты! Хотела бы на тебя посмотреть!              – А я – на тебя.              – Не дразнись, – я в шутку слегка его толкнула локтем.              Толик остановился, и глядя на меня, обеими руками схватился за голову и взъерошил свои светлые волосы. Обычно он так делал, когда решение задачи было трудным, и ему приходилось прилагать дополнительные усилия при поиске правильного ответа.              – Я и не думал. Что собираешься делать на выпускном?              – Господи, не знаю... – я пожала плечами, продолжая медленно идти вперёд, весь этот разговор начал меня изрядно обескураживать. –Ты не поверишь, но я ненавижу все эти танцульки. Был отвратительный опыт в прошлом. И одноклассники отжигают… Пацаны обсуждают, как они будут прятать тайком принесённую водку, а девчонки – с кем они будут терять девственность.              Толик остановился и схватил меня за руку.              – Инна, ты серьёзно?              – Что-то мы сегодня не верим друг другу. Да, вполне. Это же, типа, круто. Выйти за ворота школы не ребёнком, а взрослым во всех смыслах человеком.              – Круто? И ты тоже собираешься, ну, терять девственность?              Я почувствовала, что вся эта беседа окончательно заходит куда-то не туда, но уже не могла остановиться. Перестав откровенничать с Верой, я так нуждалась в ком-то, кто смог бы выслушать и понять. Но глядя на Толика, я внезапно осознала, что выбрала решительноне того человека для своих откровений. Поэтому, явно переигрывая, изобразила скуку и пресыщенность.              – Господи, да мне что, делать нечего? Но даже если бы мне этого очень захотелось, боюсь, что весь вечер придётся блюсти девственность своей сестры. Впрочем, не уверена, что она у неё ещё сохранилась.              Несколько минут мы шли молча. Потом он вдруг сказал:              – Знаешь, я вспомнил... Мне срочно нужно кое-что сделать. Прости, не могу составить тебе компанию. Удачи! Пока.              Развернулся и быстрым шагом пошёл прочь. А я ещё некоторое время стояла и с сожалением смотрела ему вслед.              ***              Экзамены я сдала отлично. Ещё бы – столько часов просидеть над учебниками и тетрадями. Вера тоже была молодцом и получила прекрасные оценки, после чего ходила по квартире торжествующая и самодовольная.              Наступил день выпускного. Я проснулась рано и всё оставшееся до начала этого мероприятия время провела в каком-то нервном и суматошном состоянии, в то время как Вера была удивительно спокойна. Она вышагивала по нашей комнате, повторяя благодарственную речь, которую ей доверили произнести перед выпускниками, педагогическим коллективом, родителями и гостями.              Наконец время перевалило за полдень, приближался столь долгожданный вечер. Мамина приятельница, профессиональный парикмахер, сделала нам элегантные причёски, Вера искусно навела полный марафет, да и я на сей раз тоже не побрезговала воспользоваться косметикой. В этот день мы праздновали окончание детства, финал нашей школьной жизни и, возможно, счастливое начало чего-то нового, поэтому, как все девочки, хотели выглядеть самыми красивыми.              Когда нарядные и улыбающиеся мы вышли из своей комнаты, нас встречала целая делегация. Мамин ухажёр, Юрий Владимирович, принёс каждой по букету роз. Отец, который пришёл с женой и сыном и не догадался подарить выпускницам цветы, поглядывал в его сторону с явным недовольством, но был вынужден молчать, чтоб не испортить праздник своим дочерям. Наша мачеха Татьяна взяла с собой дорогую фотокамеру и изображала из себя фотокорреспондента. Мама и тётя Люда, которая не могла пропустить такое важное мероприятие, хлопотали вокруг нас, как наседки. А малыш Максим не узнавал в двух элегантных барышнях своих сестёр.              У меня сохранилась сделанная Татьяной фотография – я и Вера стоим щека к щеке. Она – с чёрными волосами, убранными под золотой обруч, в золотистом платье, в сверкающих туфельках на шпильках. Я – с золотистыми локонами, спадающими из-за чёрного банта, в своём платье с листочками и чёрных балетках. Мы обе юные, счастливые, с воодушевлением шагающие вперёд, в жестокий мир взрослых людей, их сложных отношений и созданных ими запутанных правил.              Отмечали выпускной вечер в небольшом кафе возле парка. Родители, наряженные не менее, а иногда и более торжественно, чем сами выпускники, взволнованно разговаривали друг с другом, мамы вытирали слёзы гордости и умиления.              Я смотрела на своих уже без пяти минут бывших одноклассников, всех этих молодых людей, многих из которых знала беззубыми шести– и семилетками, с которыми виделась почти ежедневно на протяжении многих лет, и не верила, что завтра мы не вернёмся в школьный класс, что каждый из нас пойдёт своей, особенной дорогой.              Мы с Верой влились в нарядную, взволнованную толпу. Наши друзья обнимались, по одному и группами позировали на камеру. Девчонки были одеты в шикарные платья, мальчишки выглядели совсем взрослыми в новеньких костюмах.              Последовало вручение дипломов, прозвучали прощальные речи (одну из которых проникновенно произнесла своим звонким голосом Вера), после чего нас пригласили в банкетный зал.Проголодавшаяся молодёжь набросилась на лёгкие закуски, запивая официальным шампанским и неофициальными, спрятанными под столами, более крепкими напитками. Но я заранее решила, что сегодня у меня есть последний шанс и мне предстоит особенная миссия, которой алкоголь мог лишь помешать. Наученная горьким опытом прошлого лета, я отпила из своего бокалавсего лишь один глоток.              Через пару часов градус веселья значительно повысился. Вера не покидала центр зала, танцуякак быстрые танцы в компании девчонок, многие из которых уже сняли свои неудобные туфли на шпильках и прыгали босиком, так и медляки, чаще всего с кем-то из подвыпивших отцов наших ребят. Она совсем не выглядела как девушка, которая собирается творить глупости. Кроме того, я взяла с неё обещание вести себя прилично, чего сама делать отнюдь не собиралась. Я не успела так много, и этот вечер должен был стать моим.              Сидя на вручении аттестатов, поднимая бокал или прогуливаясь вдоль танцплощадки, я всё время краем глаза наблюдала за Никитой. Он был таким красивым в чёрном костюме-тройке с бордовым галстуком. Тёмные волосы были зачёсаны набок, карие глаза смотрели насмешливо и мягко. Девчонки из класса, младшие сёстры и даже некоторые мамы бросали на него откровенно восхищённые взгляды. Но он был со всеми вместе и сам по себе, как всегда. Он выглядел так, как будто был уже не с нами, а где-то совсем в другом, интересном, значительном и удивительном месте. Он и не танцевалвместе со всеми, а стоял, улыбаясь, засунув руки в карманы брюк. Я прекрасно знала, что он уезжает учиться в столицу. Этот мальчик был не для нашего городка. Единственный из класса, Никита до конца заслуженно получил золотую медаль за успехи в учёбе.              Незадолго до выпускного вечера я решила, что не отпущу его без разговора. Возможно, это случилось во время разговора с Толиком, чьи вопросы помогли мне самой понять, чего же я хочу на самом деле. Несомненным было одно – я бы не смогла идти вперёд, оставив такую ношу своих на плечах– нашу долгую мучительную ссору и всю эту многолетнюю недосказанность.              Становилось жарче, Никита скинул пиджак, оставшись в жилетке, подвернул рукава до локтей. Одна из наших девчонок со смехом потянула его за галстук танцевать на середину зала. А он, смеясь в ответ, аккуратновытащил галстук у неё из рук и остался стоять на месте. В этот момент я подумала: "Сейчас или никогда". На одну секунду вспомнила застывший взгляд Толика и его слова "Ты серьёзно?" Слегка встряхнула головой и выбросила это воспоминание из головы. Прочь. Я хотела забыть, и я уже забыла. Пересекла танцплощадку, глядя на Никиту, не моргая, в упор. Он заметил меня исделал какое-то невнятное движение в мою сторону.Я заметила, как насмешливая улыбка исчезла с его губ, а взгляд стал серьёзным и грустным.              – Я должна тебе танец, помнишь? – прошептала я, подходя к нему так близко, что могла разглядеть каждую ресничку на его глазах, иаккуратным движением поправила его сбившийся в сторону галстук. Он судорожно вздохнул и откинул чёлку с глаз. Потом обнял меня за талию и увлёк в центр зала. Играла какая-то медленная мелодия, всё вокруг погрузилось в полумрак. Я чувствовала его руки на спине и казалось, эти прикосновения оставляют ожоги. Мы молчали. Не было сил говорить, да и были ли нужны слова? Исчезло всё вокруг, остались только его руки, обнимающие меня всё крепче, осталось только прикосновение краешка его ладони к моей обнажённойкоже, осталось только его дыхание возле моего виска. Всё вокруг превратилось в банальный интерьер, и я понимала – именно сейчас, в это мгновение я по-настоящему живу!              Но не успела я впитать, осознать и осмыслить все эти ощущения, как медленная музыка закончилась и началась быстрая. Мы остановились, Никита не отпускал меня, прижав к себе, касаясь губами моих волос. Мне казалось, что я горю, полыхаю огнём. Внезапно всё стало чётким и понятным.              – Идём, – прошептала я, расцепила его руки и потянула за собой, схватив по дороге со спинки стула его чёрный пиджак. Мне казалось, что я всё предусмотрела, и я так гордилась этим.              Он без вопросов шёл за мной, как ребёнок, который не знает, куда его ведут, но послушно шагает вслед за взрослым, которому доверяет. Мы уходили всё дальше от огней светомузыки, от звуков, от людей. В парке тускло горели фонари, и не было никого –часы показывали почти час ночи.              Замерев на секунду на краю убегающей куда-то дальше во тьму дорожки, я шагнула в траву. От земли поднималась ночная прохлада.Я бросила пиджак на землю, повернулась к Никите. Глядя ему в глаза развязала галстук, расстегнула несколько пуговиц рубашки, прижалась лицом к шее и втянула ноздрями его запах. Неужели это я была такой смелой?              – Инна... – Никита взял меня за предплечья. Его глаза блестели в темноте. – Что ты делаешь?              – Ты мне и кроме танца очень много должен... За все эти годы. Забыл? – спросила я и прикоснулась губами к его губам. Он прижал меня к себе и нежно уложил на свой лежащий на сосновых иголках пиджак.              Если бы меня спросили, о чём я жалею в своей жизни, то самым последним, что я бы назвала– была та ночь. Я не жалела, никогда, ни на секунду, даже когда утверждала обратное. Такого в моей жизни больше не было и не будет. Казалось, что я вся, целиком, состою из трепещущих крыльями бабочек, что каждая клетка моего тела кричит его имя. Мы не говорили больше, было не до слов. Лишь раз я сдавленно вскрикнула от боли, и слезинка скатилась по щеке – не сожаления, а прощания. Я прощалась с детством.              ***              Я догадывалась, что кто-то точно заметил наш уход. Слишком заметным был Никита, слишком обсуждаемой была наша с ним история. Да мы и не скрывались, не пряталась.Мы просто ушли и не скоро вернулись назад. Хотя для меня всё это время пролетело, как один короткий миг.              Когда усталые и опустошённые мы направлялись в павильон, к нашим друзьям, к свету и музыке, к праздничным столам, первым человеком, который вышел навстречу, была моя сестра Вера. Она быстрым шагом, ни разу не оступившись в своих золотистых туфельках на высоких каблуках, подошла к нам в тот момент, когда Никита бережно вынимал хвойные иголки из моих волос. Она как будто посерела и осунулась за пару прошедших с момента нашего исчезновениячасов. Осторожно и нежно Вера взяла моё лицо в свои руки и заглянула в глаза. Через секунду в моей голове раздался звон от пощёчины, а щека вспыхнула огнём. Я непроизвольно отшатнулась в сторону, в изумлении глядя на сестру.              – Ну ты и мудак! – с тихой яростью бросила Вера в сторону Никиты, и пошла прочь.              Я растерянно смотрела ей вслед, и все последствия моего поступка начали ясно вырисовываться в сознании.Мы с Никитой перевели глаза друг на друга.              – Она права, я мудак, – он опустил голову и устало потёр лоб тыльной стороной ладони, а мне снова вспомнился Толик с его "Ты серьёзно?" Оказывается, я могу быть очень серьёзной, если захочу. А я захотела. Никита взял меня за руку. – Скажи, чтобы я остался, и я останусь. Инна!              Я улыбнулась дрожащими губами и покачала головой.              – Я не хочу. Ты всегда мечтал уехать, значит, ты должен уехать. Я больше не обижаюсь на тебя, и ты должен это знать. Я не жалею, что так сильно тебя любила, и о том, что было между нами сегодня. Я полюбила тебя в тот первый день, когда нас посадили за одну парту. Ты скажешь, что невозможно полюбить в семь лет, а я скажу – так бывает! Ведь я же любила. Я сгорала и воскресала каждый раз, когда ты ко мне прикасался. Но сегодня мы расстанемся, и ты уедешь. А я не имею права тебя останавливать, твоё место – где угодно, но точно не здесь. Уезжай! Посмотри что-то другое, широкое, свободное, прекрасное. Что-то вне этого серого городка с серыми людьми на улицах, где каждый день похож на предыдущий, и где можно задохнуться от безнадёжности. Уезжай, ты слышишь? И прости, если разочаровала тебя.              – Инна... Я тоже тебя любил. Сам не понимаю, как я мог быть таким придурком, что поддался уговорам Веры. Тебя не было, а я был слишком самоуверенным и недалёким… И с тех пор я чувствовал себя паршиво каждый раз, когда смотрел тебя, а ты отворачивалась.              Я прижала палец к его губам.              – Ты расплатился. Отдал свой долг. И я уверена – теперь ты меня не забудешь. Никогда. А сейчас я ухожу. Прощай.              Поцеловала его в губы в последний раз и ушла. Я шла от него со сжатыми до боли кулаками, чтобы не броситься назад, туда, где мне больше не было места.              ***              В планах вечера была традиционная встреча рассвета. Но у меня не было сил оставаться. Свой собственный рассвет я уже встретила. Поискав глазами маму, я убедилась, что её среди окружающих нет. Но она заранее предупреждала, что уйдёт в районе полуночи, а мы уж дальше должны развлекаться сами. Вера ускользнула. Быть рядом с Никитой, ощущая, что с каждой минутой всё больше его теряю,я физически не могла. Поэтому коротко простилась с теми, кто был поблизости, имедленно побрела в сторону дома, в надежде отыскать сестру и поговорить с ней.              Я осторожношла по тёмной улице, рассматривая редкие горящие окна домов и тёмные силуэты деревьев. Ни о чём не хотелось думать. Казалось, всё то, что мучило меня и терзало месяцами, куда-то внезапно пропало, растворилось в предрассветном тумане. На какие-то короткие минуты мне показалось, что я свободна.              Возле самого нашего дома я услышала тихий свист. В недоумении остановилась и оглянулась по сторонам. Из тени подъезда вышел мужчина и направился ко мне. Я напряглась на секунду, и тут при свете фонаря увидела его лицо – Толик.              – Здорово! А ты чего здесь делаешь? Сбежал с выпускного? – я сделала пару шагов ему навстречу. Удивляться чему-либо в этот день уже не получалось.              – Ага, там было нудно, а водку наши пацаны купили палёную. А ты почему так рано? – тихо спросил он, глядя куда-то в сторону. Я повернулась и тоже посмотрела – там не было ничего интересного.              – Я... – задумалась над ответом. – Устала. Слишком рано встала сегодня, и теперь спать хочу. Мне, если честно, тоже стало нудно.              – Ясно, – он прикусил нижнюю губу, продолжая избегать моего взгляда. – А я тут твою сестру увидел, наконец-то. Не такая уж она ужасная, как её описывали. Но, кажется, сильно не в духе и страшно злится. Сказала на тебя плохое слово.              – О, узнаю Веру... Не принимай близко к сердцу– она ужасно на меня обиделась, – я отметила про себя, что сестра таки отправилась домой. Значит, долго искать её не придётся.              – А был повод? – наконец-то он посмотрел мне прямо в глаза, пристально и немного вызывающе.              Я вздохнула, помолчала и спросила:              – Какое плохое слово?              – Не скажу. Это будет нашим с ней секретом.              – Ладно.              – Ладно.              Мы снова помолчали, присматриваясь друг к другу в тусклом свете уличных фонарей.              – Так чего же ты хотел?              – Посмотреть на тебя, ты же помнишь?              – И как? Посмотрел?              – Да, – кратко ответил он, снова отведя взгляд. – А ещё хотел удачи пожелать. На вступительных.              – Спасибо. И тебе удачи.              – Благодарю. Что ж… Я пойду...              – Да, иди... Спасибо тебе ещё раз.              – Не за что. Пока!              – Пока.              Я стояла у подъезда и смотрела, как он уходил, стройная фигура в сером костюме исчезла в темноте. На несколько секунд мне стало стыдно и горько, тяжесть снова опустилась на плечи, а будущее показалось тоскливым и безвыходным. Но потом я вспомнила тёмный прохладный парк, горячие руки и губы. «В конце концов, я уже не школьница. Я взрослая. Что хочу, то и делаю»– подумалось мне, хотясама была вовсе не уверена в абсолютной правильности этой мысли. Ночь выдалась безумно тяжёлой, но впереди ещё предстояло самое сложное – разговор с Верой.              ***              Я медленно поднялась по ступенькам.Прислушиваясь к тишине, простояла перед квартирой пару минут. Я безумно, отчаянно устала. Не было сил выяснять отношения ещё раз. Хотелось упасть на кровать, и забыть всё, кроме… Но разве я заслужила погрузиться в забвение? Тихонько открыла дверь и на цыпочках зашла, молясь про себя о том, чтобы Вера спала. И одновременно понимала – надеяться глупо, сестрани за что не ляжет спать, пока не устроит мне выволочку.              В своих ожиданиях я не ошиблась – Вера ждала меня. Она сняла своё золотистое платье и сидела на кровати в одном белье. Даже в полутьме были видны свидетельства её горя – блестящие, грязные дорожки слёз на щеках. Сестра настолько редко плакала, что я уже и не помнила, когда в последний раз видела её настолько расстроенной. На секундочку мне стало её жалко. Вера сидела, сложив по-турецки ноги, и я отчётливо видела, какие тонкие и трогательные у неё лодыжки, какие худенькие руки.              Я тяжело опустилась на свою кровать. Так просто было откинуться на спину и заснуть. Но разве я могла уйти от разговора?              – И как? – сухим угрожающим голосом спросила Вера. –Расскажи мне, пожалуйста, как это было?              Я молчала, глядя на прямоугольник окна, пропускающий тусклый свет зарождающегося нового дня. Хотелось в ответ съязвить: «А ты сама до сих пор не знаешь?» Но посмотрев ей в глаза, я ощутилавсепоглощающую жалость и грусть.              – Больно, – сказала я и, помолчав немного, добавила. – И прекрасно.              – Инна, чёрт тебя возьми, ты сама себя слышишь? Скажи мне ещё одно – какого хрена?              – А разве не ты сама прошлым летом подстраивала нашу встречу, и предварительно меня напоила этой слабоалкогольной дрянью? Не ты, нет?              – Господи! Встречу, разговор... А не... – Вера брезгливо встряхнула рукой. – Ты два с лишним года бегала от него десятой дорогой, и внезапно, в последний день, когда всё могло закончиться, раз и навсегда, ты... Ты с ним трахаешься в кустах!              – Так всё закончилось! – закричала я. – Считай, что это был... Прощальный жест?              – Ты что, дура? – закричала в ответ Вера. – Какой жест? А если ты забеременеешь? А если ты заразишься от него какой-нибудь мерзкой болезнью? Спорю на что угодно – о предохранении ты не подумала, так ведь?              Я примиряюще подняла руки и после небольшой паузы спокойным тоном, который мне давался с трудом, ответила:              – Успокойся, пожалуйста. Да, ты права, об этом я не подумала. Но ничем таким от него заразиться я не могу –ведь я была у него первой... И не забеременею – это точно.              Но мой тихий голос не ввёл в заблуждение разошедшуюся не на шутку сестру.              – Откуда, скажи на милость, ты это знаешь? Ты что, ясновидящая? Или врач-гинеколог? Инна, боже мой... Я так старалась быть нормальной, снова быть твоим другом. Я училась, бросила гулять, пить, и даже курить... Месяц уже сигареты не покупаю! А сегодня я была абсолютно трезвой! Понимаешь? Улыбалась, толкала эту дурацкую речь... Чтобы ты мной гордилась. А ты... Не могу поверить... – Вера схватилась руками за голову и горько рассмеялась. – А потом ещё этот придурок из подворотни – «Ты, наверное, сестра Инны?Не подскажешь, где я могу её найти?»– издевательски вежливым тоном продолжала она. – Тьфу! Это что ещё за хрен с горы?       Толик! Я уже и забыла о нём. «Инна, ты серьёзно?» К ощущению горького, виноватого счастья снова добавилась тревога.              – И что же ты ему сказала?              – Правду!              – Какую-такую правду?              – Что его драгоценная Инна трахается в кустах с одним мудаком.              Я задохнулась. «Инна, ты серьёзно?»Сдерживаться дальше не получалось. Слова и эмоции настолько переполнили меня, что я не могла издать ни звука. И не было желания продолжать этот разговор. Я встала и вышла из нашей комнаты. Постояла в коридоре. Потом зашла в комнату мамы. Такая уютная, маленькая комната, аккуратно застеленная постель, на окне – вазончики с фиалками. Я упала на колени перед кроватью и уткнулась лицом в подушку, как уткнулась бы в её колени, будь она рядом.              Сзади раздались лёгкие шаги. Вера босиком прошлёпала по коридору и встала в дверном проёме.              – Где мама? – прошептала я.              – Ночует где-то со своим кавалером. Господи, я в дурдоме с вами обеими. Пора звать санитаров на помощь.              – Уходи, Вера, оставь меня в покое.              – Нет, не уйду, – возмутилась она. – Ты объясни мне сперва. Я, наверное, тупая и чего-то не понимаю. Если для тебя так важны мнение о тебе и чувства этого чувака из подворотни, откуда бы он ни взялся, то какого хера ты трахаешься с Никитосом? У тебя в голове всё на месте?              – Просто. Уйди. Отсюда.              – Хорошо, хорошо. Я уйду. – Вера тяжело дышала, но всё же сбавила тон и продолжала гораздо тише. – Но ты-то от себя не сбежишь. Ведёшь себя, как маленькая девочка, которая разбросала свои игрушки в грязи, а потом плачет из-за того, что они запачкались.              – Уходи!              – Уже ушла, не ори. И да… Бельё своё поменяй. А то от тебя спермой на три метра разит. Спорю, тот хахаль твой обо всём и без моих слов догадался. Спокойной ночи!              Вера вышла из комнаты, оставив меня одну. И лишь тогда рыдания неудержимо вырвались из моей груди. Я оплакивала уходящее детство, свои ошибки, потерянную любовь... Но вместе с тем я безумно злилась на Веру и отчаянно шептала в подушку: «Зачем мне нужна сестра? Зачем ты вообще родилась? Лучше бы тебя не было, не было, не было...»              ***              Проснулась я утром всё там же и в той же позе – сидя на полу и уронив голову на мамину кровать. Солнечный свет лежал на полу косыми полосами. Тело затекло, по рукам бегали иголочки, глаза болели от выплаканных слёз. Меня знобило и подташнивало. Я мельком подумала о том, что мама так и не вернулась, и побрела из её комнаты назад в свою. В коридоре прислушалась – Вера гремела посудой на кухне. На часах было девять утра. Прошло всего лишь пять часов.              В нашей комнате царил беспорядок. Верино платье было небрежно брошено на пол. К нему отправилось и моё. Я вытащила из шкафа чистое бельё и проскользнула в ванную. В зеркале увидела своё бледное лицо, синеватые круги под глазами, опухшие губы, а главное – россыпь сиреневых пятен на шее и груди. Моя кожа была слишком тонкой и нежной, а поцелуи Никиты – слишком страстными. В волосах застряло несколько травинок и сосновых иголок.              Я помылась, долго сидела под душем, но так и не смогла согреться. Не спеша оделась и пошла на кухню, к Вере, которая поджаривала на сковородке хлеб.              – Ну, привет! – достаточно дружелюбно сказала она, и я сразу же устыдилась своих вчерашних мыслей.              – Привет. Прости меня.              Вера посмотрела на меня, недоверчиво прищурившись, и тут её глаза широко раскрылись – она заметила синяки. Сестра прижала кончики пальцев к своим губам и невнятно проговорила:              – Какой мудак, боже мой… Что он с тобой делал?              Я опустила глаза.              – Я сама хотела…              – Понятное дело, что сама. Иначе кое-кто бы сейчас сидел в участке по обвинению в изнасиловании несовершеннолетней вместо наслаждения возможностями большого города... Инна! Ты хоть сегодня осознаёшь, что натворила?              – Не очень.              – И, конечно же, не жалеешь?              – О чём, Вера? О том, что один единственный раз в жизни я поступила глупо? Как можно жалеть, если эта глупость – самое прекрасное, что со мной случилось за семнадцать лет?              Вера подошла ко мне и обняла своими тонкими руками. Мы стояли, застыв, отрешившись от всего мира. Потом она отстранилась и внимательно меня рассмотрела.              – Мама тебя убьёт.              Я понурилась.              – Хотя… Есть идейка. Ну-ка, идём, – Вера потащила меня в нашу комнату. – Так. Где-то здесь у меня был такой крем… В общем, крем такой… О, вот он.              Вера извлекла из массы тюбиков небольшой, похожий на помаду, предмет.              – Это тональный крем! Сейчас мы тебе синяки замажем. И надень что-то другое, ладно? Чтобы вырез поменьше был, – Вера с высунутым от усердия языком принялась зарисовывать мои синяки.              – Ты маме не скажешь, правда? – виновато пробормотала я.              Вера на секунду прервала своё занятие и посмотрела на меня, как на сумасшедшую:              – Ты что? Конечно, нет. Но не из-за тебя, ясно? Ты же у нас умная, всё знаешь лучше всех. А маму жаль. Весь её мир рухнет, если она узнает, чем её идеальная Инна занимается… А ты что, действительно думала, что я всё растреплю?              – Мне показалось, ты очень обиделась…              – Я не обиделась! Меня всё это жутко бесит! – Вера яростно помотала головой, не переставая размазывать крем по моим плечам. – Бесит этот чистенький и правильный придурок, который головой своей не думает, и бесит, что ты от него теряешь остатки мозгов… Инна, он завтра уедет. А ты останешься. Ты это понимаешь?              – Понимаю.              – Нет, не думаю. Если бы понимала – держалась бы от него подальше, – Вера отошла от меня на пару шагов и оценивающе оглядела свою работу. Закрутила крышечку крема и вздохнула.              ***              Мама вернулась домой в районе обеда. К этому времени мы с Верой в состоянии полной взаимной гармонии валялись на диване перед телевизором.              – Привет, девочки! Как вчера всё прошло? Вера, ты отлично выступила, я без преувеличения скажу – ты была лучше всех. Инна, мы уходили в районе часа ночи, я хотела попрощаться, но не нашла тебя.              Вера фыркнула, я промолчала.              – Всё нормально? Ты что-то бледная. Не заболела?              Я отрицательно помотала головой, и, чтобы не расплакаться, уткнулась в подушку.              – Есть хотите? Я сейчас переоденусь и суп поставлю вариться, – мама отправилась в свою комнату.              Вера осуждающе посмотрела на меня.              – Инна, лицо попроще сделай, а? Ты сама себя выдаёшь. И скажи, куда ты своё бельё дела? Ну, в котором ты…              – Положила в кулёк и спрятала в шкаф.              – Фу. Нужно выбросить. На нижней полке? Я в свой рюкзак положу, а вечером, когда гулять пойду, выброшу. Да не вставай уже! На ногах не держишься.              Вера вышла из комнаты, а я поглубже зарылась в одеяло.              ***              Ночью у меня поднялась температура. Мне было то жарко, и я скидывала одеяло, мечась в слипшихся от пота волосах, то резко бросало в холод, и я начинала дрожать в ознобе. Перед глазами снова был свет фонарей, сосновые иголки, брошенный на землю пиджак… Всё мое тело болело, как после интенсивных занятий спортом, болела кожа, каждое прикосновение вызывало содрогание.              Периодически перед глазами мелькало сосредоточенное лицо Веры, которая что-то шептала и прикладывала мокрую тряпочку к моему горящему лбу.              – Тихо, тихо, Инна. Мама проснётся. Не кричи. Да что же это такое?              Я смотрела на неё и снова забывалась в своём безумном сне.              Поздним утром я подняла с мокрой подушки свою всклокоченную голову. Вера, свернувшись калачиком, спала поверх покрывала на своей кровати. Её брови были сдвинуты, как будто даже во сне она продолжала сердиться.              Я подошла к зеркалу и посмотрела на своё отражение. И как я могла подумать даже, что я красивая? Та девушка, которая смотрела на меня, была какой угодно, но только не красивой.              – Да, выглядишь хреново, – сонно прокомментировала Вера. – Я просто не понимаю тебя, если честно… – она зевнула и отвернулась к стене.              ***              Наступила череда похожих друг на друга дней, которые я начала ненавидеть, мечтая повернуть время вспять, вернуться на месяц, на два назад.Но, в то же время, вступительных экзаменов никто не отменял. На протяжении двух недель, каждый день практически с раннего утра и до позднего вечера, с перерывами на быстрый перекус или недолгую прогулку, мы с сестрой просиживали над книжками и тетрадками. Никита уже уехал поступать в столицу, где экзамены начинались немного раньше. Из всех моих знакомых лишь он и Лена с курсов были настолько уверенными в себе и амбициозными, чтобы покинуть родной город в поисках новой, более интересной и насыщенной столичной жизни. Остальные предпочли стены местного университета, благо, выбор специальностей там был довольно широкий.              После краткого потепления в наших сестринских отношениях с Верой, наступила пора прохладного нейтралитета, который мы сохраняли,днями перелистывая страницы учебников. Но если Вера действительно училась, сосредоточеннохмурила брови, шевелила губами, повторяя формулы, и исписывала страницы своим крупным летящим почерком, то я была в состоянии прочесть лишь пару строк и полностью теряла смысл прочитанного. Мысли уплывали в ночной парк, по всему телу разливалось тепло, низ живота скручивало спазмами. Так я и сидела каждый раз, уставившись в страницу учебника и невидящим взглядом смотрела на расплывающиеся перед глазами формулы, пока в один день незадолго до экзамена по математикеголос сестры не вторгся в мою реальность.              – Эй, ку-ку! Ты вообще тут или как? – внезапно резко спросила Вера. – Инна, чувствую, ты завалишь экзамен, – она вскочила на ноги и начала ходить туда-сюда по комнате. – Вот хоть убей, не понимаю. Какого хрена было чахнуть над книжками одиннадцать лет, если в самый важный момент ты не можешь взять себя в руки, а? Посмотри на меня – я учусь! Твою драгоценную математику зубрю, все эти чёртовы производные, интегралы, мать их! А ты? Смотри, что ты тут написала! – Вера ткнула пальцем в мою тетрадь.              Я склонила голову, пряча слёзы. Но одна предательская слезинка капнула на лист, и написанные мною строчкиначали расползаться. Вера хлопнула себя ладонью по лбу.              – Инна, у меня такое чувство, что на нас двоих мозги боженька только мне выделил, – она помолчала немного и спросила тихо. – Месячные были?              – Нет, – прошептала я.              – Твою ж мать… Так я и знала! Ты что, вообще, о себе думаешь? Собираешься свою жизнь испортить, и мою заодно?              – А ты тут каким боком? – шмыгая носом спросила я.              – Слушай. Я уже вас всех удовлетворила. Собираюсь поступать вместе с тобой, чтобы мать не психовала. Экономлю папашины бабки. Ты думаешь, мне это всё нравится? – Вера махнула рукой на разбросанные по столу учебники. – Да в гробу я видела! Я как хотела? Ты учишься, свою любимую математику долбишь, а я гуляю и твои конспекты переписываю. Я хочу пожить нормально, ясно? У нас своя квартира будет, прикинь? Никаких взрослых, никакого контроля, никаких нотаций. Круче, чем в общежитии… А ты что вытворяешь? Звездец полный, просто, Инна, нет слов у меня.              – Не мелькай перед глазами, Вера. И без тебя тошно…              – Тошнит? Серьёзно? – Вера остановилась и посмотрела на меня круглыми глазами.              – Нет, это я фигурально выразилась.              – Смотри мне, Инка. Младенцы в мои планы не входят. Он уехал! Прости прощай! Понятно тебе? Всё. А теперь иди умойся, поменяй голову с задницей местами и переделай этот пример. Не могу на тебя смотреть уже! На кухню бы ушла, но мать задолбает. Да и как тебя тут оставить без контроля? Эх!              Мама давно заметила моё убитое состояние, но озадаченно молчала, бросая в мою сторону встревоженные взгляды. Однако вечером накануне экзамена, за ужином, когда я,ни в коей мере для себя нетипично, вяло ковырялась в картофельном пюре, она не выдержала, и, наконец, спросила:              – Что с тобой, солнышко? – мама положила руку на мой лоб. – Ого, ты вся горишь... Давай измерим температуру?              – Тебя не тошнит, случайно? – заботливо поинтересовалась Вера.              – Со мной всё нормально! –сорвавшись закричала я. – Оставьте меня в покое, пожалуйста! – Вскочила и выбежала из-за стола.              Постояла в коридоре, ощущая себя глубоко и во всём на свете виноватой, вдохнула, выдохнула и вернулась на кухню:              – Извините. Что-то я неважно себя чувствую.              Немедленно последовало замечание Веры:              – Психует по поводу экзаменов.              – Мне кажется, вы поменялись ролями, – ответила ей мама. – Ты так повзрослела, стала серьёзной, а твоя сестра, похоже, начинает впадать в детство.              – М-да... – задумчиво ответила Вера, размазывая картошку по тарелке, и пробормотала: – А на самом-то деле всё наоборот. В каком-то смысле.              Меня бросило в жар. Мама опустила вилку:              – Что?              – Ничего, мам. Я тоже, кажется, не в духе сегодня, – примирительно слащавым тоном сказала сестра.              Ужин продолжался в молчании.              После того, как мы убрали со стола и помыли посуду, мама с Верой сели у телевизора, а я ушла в нашу комнату. Не включая свет легла на кровать, свернувшись в позу эмбриона, отвернулась к стенке, закрыла глаза и вновь очутилась в тёмном парке. В коридоре раздались мамины шаги, тихо открылась дверь. Онанемного постояла в дверном проёме, а затем подошла ближе. Через секундуя ощутила, как прогнулась под её весом кровать.              – Инна, ты ничего не хочешь мне рассказать? Я переживаю. Ты сама не своя в последнее время.              – Мам... Всё в порядке... Правда.              – Волнуешься перед завтрашним?              – Да, немного.              – Я принесу тебе аспирин и валерьянку. Постарайся поспать, хорошо?              И мама прикоснулась своими прохладными губами к моему лбу. Мне захотелось, как в детстве, прижаться к её груди и рассказать всё-всё. Но я была уже слишком взрослой для нытья, и в то же время слишком маленькой для подобных откровений. Поэтому я поблагодарила её, с трудом встала с кровати и направилась в ванную.              Всю ночь меня снова бросало то в жар, то в холод. На грани сна и яви, я боролась с душным одеялом, и дрожала от свежего ветерка, проникающего в форточку. Периодически мягкие руки касались моего лба, и, приоткрыв глаза, я видела Веру. Нахмурив брови, она опять сидела на моей кровати и шептала:              – Ну же, успокойся, пожалуйста, Инна... Возьми себя в руки. Всё хорошо. Не плачь, я тебя прошу. Ну же! Мама услышит... Ну тихо, тихо, моя хорошая...              Утром я проснулась с рассветом. Подушка была мокрой, одеяло сбитой кучей валялось на полу. Вера с тем же хмурым лицом спала на своей нерасстеленной кровати. Кажется, подобные ночи стали традиционно входить в нашу ежедневную рутину.              Мама постучала в дверь комнаты:              – Девочки! Пора вставать! Инна, как ты? Дай свой лоб... Ну, неплохо. Только ты бледная очень. Верунчик, подъём! Сегодня важный день.              Из дому мы вышли на всякий случай пораньше. Задержка автобуса в это утро могла стать фатальной. Одетые в белые блузки, в нарядные брючки, сжимая в руках сумки с конспектами и канцелярскими принадлежностями, мы в сопровождении мамы подошли к дверям университета. Во внутреннем дворе было не протолкнуться от взволнованных абитуриентов и их родителей. Мама крепко обняла нас обеих и пожелала ни пуха, ни пера. Крепко взявшись за руки, мы поднялись по широкой парадной лестнице и зашли в нужную аудиторию. Три длиннющих ряда парт были уже практически заполнены. У нас с сестрой забрали сумки, оставив принадлежности для письма, и рассадили в разные концы помещения. Оглянувшись вокруг, я увидела Толика. Со смущённой улыбкой, подняла руку, чтобы помахать ему, и сразу же опустила. Он смотрел на меня пристально и грустно. Я отвернулась. Из-за спины послышался негромкий голос:              – Привет! Ты как? Я, кажись, завалю. Три дня бухал, башка трещит. – Это был вечно жизнерадостный Денис, улёгшийся животом на парту, на три места позади меня.              – Удачи тебе! – Пробормотала я и повернулась к экзаменаторам, призывавшим аудиторию к тишине.              Раздали билеты. Я прочитала свой и облегчённо выдохнула – ничего сложного. Внезапно все правила и формулы встали в памяти на свои места. Я схватила ручку и начала покрывать чистовик решением задачи. Периодически поглядывала на Веру – она сосредоточенно писала на своём листке. Толик склонился над партой, время от времени он ерошил руками волосы, и я понимала – волнуется. Наверное, попался сложный билет. Денис шумно вздыхал где-то позади. Со всех сторон раздавалось шуршание бумаги, клацанье кнопок на ручках, скрип карандашей.              Время подошло к концу. Экзаменаторы прошли по рядам, собирая листки. Нам разрешили покинуть аудиторию. Вера уже вышла в коридор и ждала там меня:              – Ну, как?              – Мне лёгкий билет попался,–с ощущением свалившегося с плеч груза произнесла я. – Думаю, сдала.              – Вот и чудненько. Мне тоже повезло. – Она оглянулась. – Закурить охота. Где здесь сортир?              Пока Вера курила в туалете, я стояла рядом, созерцая нас обеих в зеркало. Вот мы, две сестры, прошли очередное испытание вместе. Такие похожие, и в то же время такие разные.              Мама сидела на парапете подземного перехода в компании других таких же взволнованных мам. Увидев нас, она бросилась вперёд.              – Всё хорошо! – крикнула ей на опережение Вера. – Билеты были лёгкие.              Мама прижала руку к сердцу и улыбнулась.              – Я в вас верила.              Через четыре дня результаты экзамена были вывешены в холле вместе со списками поступивших. Мы с Верой сдали на отличный балл и были распределены во вторую группу по выбранной нами специальности. Толик попал в первую, а совершенно зря неверивший в себя Денис – в четвёртую. Мы все поступили, и с сентября нас ждала новая жизнь.              В июле мама повезла нас с Верой на море, где в течение двух недель мы спали, ели, купались и совершали долгие прогулки по берегу. Сидя на тёплом песке и наслаждаясь морским воздухом, я постепенно почувствовала, как морок ночного парка и произошедших там событий начал отступать, хотя периодически воспоминания продолжали накатывать лавиной, принося ощущение разрывающих на части счастья и тоски. Я любовалась на уходящую вдаль морскую гладь и вспоминала деревянный домик с резными наличниками в далёком селе, склонившиеся у речки ивы, скрип ставен и бескрайние луга. Но бабушка по отцу уже два года, как умерла, и старый дом моего детства был заброшен.              По возвращении домой мы с мамой и сестрой вплотную занялись ремонтом маленькой двухкомнатной квартиры, где нам предстояло жить с сентября. Вера с энтузиазмом включилась в эти хлопоты, тогда как я постоянно сомневалась – хочу ли так много свободы для себя, пойдёт ли всё это мне впрок?Иногда я делилась своими мыслями с сестрой, и видела в её глазах лёгкую неприязнь и презрение. Со своей стороны,мама мягко и решительно отметала все мои сомнения.              – Вы взрослые, – говорила она. – Вы будете вольны делать всё, что вам угодно. В том числе совершать глупости и нести за них ответственность по полной программе. А я не хочу ни ограничивать вашу свободу, ни сходить с ума от тревоги. Да и вообще – мы будем жить в пятнадцати минутах езды на автобусе. Вашу комнату я сохраню. В любой момент каждая из вас сможет там переночевать или пожить несколько дней. На самом деле, я очень вас люблю, и поэтому отпускаю.              В конце августа отец помог нам перевезти вещи в нашу новую квартиру. Теперь у каждой была своя собственная, отдельная комната. И я видела, как сильно этот факт радовал Веру. Да и сама я понимала, что нуждаюсь в уединении и приватности теперь гораздо больше, чем в школьные годы. О чём мы обе частенько тосковали – так это о невозможности вести долгие беседы, лёжа в кроватях перед сном. Вместо этого теперь мы сидели на кухне, пили чай и делились прожитым за день. После того, как Вера убедилась в том, что я не беременна, она перестала постоянно подначивать меня событиями той ночи, хотя изредка, в минуты злости, продолжала мне припоминать этот злосчастный выпускной. Мы обе стали бережнее относиться друг к другу, щадить чувства и трижды думать, прежде чем сказать что-то обидное.