26

ЧАСТЬ 4

      

      Рассказывая столь подробно об отношениях с Толиком, о том, как всё у нас начиналось, я хочу лишь подчеркнуть, что если бы Вера встретила такого же человека на своём пути, то, возможно, она осталась бы жива. Но в жизни всё складывается непредсказуемо, и порой мы сами не ведаем которая из множества альтернатив закончится счастливо, а какая принесёт разочарование и боль. Я продолжаю верить в то, что именно Толик и его любовь вырвали меня из сетейот депрессии и уберегли возможного саморазрушения, и в то же время ни моих, ни чьих-либо чужих преданности, поддержки и заботыбыло недостаточно для спасения Веры.              Я не буду много писать о том, что происходило, когда я училась на старших курсах университета. Это были спокойные, наполненные счастьем и благополучием годы. Мы с Толиком были вместе, всегда и везде. Не знаю, почему мы не уставали друг от друга, практически никогда не ссорились, а если и ругались, то по мелочам и ненадолго. Несмотря на лёгкий характер, он был не тем человеком, который прощает легко. Поэтому чаще всего первый шаг к примирению делала я, но, нужно признать, обычно и наши ссоры происходили по моей вине. Уж такая я была неугомонная.              Мы вместе ездили на пары, потом гуляли, а после – возвращались в нашу общую с Верой квартиру, в нашу ставшую тесной комнатку, чтобы остаться, наконец, наедине друг с другом. Обнимая его, я забывала все свои горести и проблемы, какими бы серьёзными они не казались. Родители с обеих сторон постепенно смирились с тем, что их дети живут вместе с такого достаточно юного возраста без каких-либо обязательств друг перед другом. Хотя мама Толика в данном случае была более консервативна, и часто высказывала нам свои сомнения и делала осуждающие намёки, после которых Толику часто приходилось меня успокаивать и убеждать в том, что я вовсе не легкомысленная и не распутная.              – Хотя, если вспомнить, кто кого затащил в постель, – мечтательно сказал он после очередного нелицеприятного намёка со стороны Екатерины, – то она не так уж неправа.              – Ага, если бы я ждала первый шаг от тебя, то, наверное, мы бы до сих пор на пионерском расстоянии гуляли, – игриво подтолкнула его локтем я.              – Да уж. Хорошо, что вы, девушки, не знаете, каких усилий требуется парням, чтобы себя сдерживать. Особенно, когда приходите на пары в облегающих кофточках и сердитесь, что все на вас смотрят…              Я рассмеялась и ладонью закрыла ему глаза.              Моя мама, наоборот, каждый раз не уставала отвешивать Толику такое количество комплиментов, что я периодически чувствовала себя недостойной его и какой-то второсортной.              – Береги его, Инна, как зеницу ока. Таких мальчиков и раньше-то почти не было, а сейчас – один на миллион, я уверена в этом. Не обижай его, не отталкивай. Конечно, в мои годы такие отношения, как у вас, обществом всячески порицались. Но хорошо, что время не стоит на месте, – говорила она. При этом её гостевой «брак» для души так и не перешёл ни в какую другую форму. Мы так ничего и не узнали про вторую, официальную семью Юрия Владимировича. Как не узнали и причин, почему он не мог развестись со своей законной супругой.              Вера, как и мы с мамой, вела, можно сказать, аморальный образ жизни. Она стала любовницей женатого мужчины – своего шефа. Случилось это как-то очень быстро и органично, буквально за несколько дней. Сперва Вера возвращалась поздно, потом периодически перестала ночевать дома, потом оповестила, что её мужчина снимет ей квартиру, где они будут фактически жить вместе. Она казалась такой счастливой, что я, скрепя сердце, радовалась вместе с ней.              Учёбу Вера так и не возобновила. Даже более того, как я и предвидела, она окончательно забрала документы из университета, заявив, что после того, как начала работать, полностью потеряла интерес к учёбе.              – Быть может, потом, когда-то, я что-нибудь закончу. Но что-то нормальное, практическое. И заочно. За деньги. Какие пары? Надоел мне этот детский сад, – заявила она.              Она продолжала быть личным помощником своего шефа и любовника Вадима, полностью контролируя его финансовую и прочую деятельность, и получая очень высокую по меркам нашего города зарплату. В разгар моей учёбы на пятом курсе Вера смогла купить себе собственное жильё – небольшую уютную квартиру в новостройке, которая находилась далековато от нашего района.              – Зато она новая и только моя! – похвасталась Вера и устроила по поводу новоселья фуршет для друзей и знакомых, почти никого из которых мы с мамой и Толиком не знали. Я глазела на этих по-настоящему «взрослых» людей, которые и выглядели дорого, и вели себя соответственно, и чувствовала себя бедной родственницей и глупой студенткой, которой, собственно и являлась. Толик тоже заметно нервничал, а вот мама, немного избалованная Юрием Владимировичем, вполне вписалась в компанию, тем более она умела держаться так, как будто являлась, по меньшей мере, особой благородных кровей. Но эта её способность была унаследована исключительно Верой, и, увы, не мной.              Таким образом, в какой-то момент мы с Толиком стали единоличными хозяевами бабушкиной квартиры, и после этого он перестал даже изредка ночевать дома у своих родителей, перевезя практически все свои вещи ко мне.              ***              Чем ближе подходило время окончания университета, тем больше страхов и опасений по поводу дальнейшей жизни возникало у меня в голове. Иногда я просыпалась ночью и думала о том, что мне придётся выходить на какую-то нудную работу, и целый день проводить в офисе, перекладывая бессмысленные бумажки. Я мечтала, чтобы последние месяцы учёбы продолжались подольше. Окончательное вступление во взрослую жизнь вызывало панику.              Однако у Толика были свои планы. И к некоторому облегчению родителей как с моей, так и с его стороны, в конце пятого курса он решил сделать мне предложение.              Сама я не ожидала, что он захочет совершить такой решительный шаг, ведь мы были ещё так молоды. Но, учитывая его упёртый характер и оригинальное чувство юмора, от него вообще было не понятно, чего ожидать. Предложение Толик сделал прямо в разгар сессии и момент для этого выбрал крайне странный.              Мы стояли напротив аудитории, в которой мне предстояло сдать один из последних экзаменов. Я повторяла материал – монотонно бубнила, уткнувшись в конспект, периодически поднимая голову и глядя отсутствующим взглядом куда-то сквозь толпу таких же бубнящих одногруппников. Толик отирался рядом, мешая сосредоточиться. Он сам уже сдал этот предмет и мог с чистой совестью забыть о нём навсегда.              – Господи, да не мельтеши, а? Отвлекать меня от повторения просто… Противозаконно! – попросила я его. – У меня из головы всё повылетало... Не могу запомнить, как это называется…– я с досадой подглянула в конспект. – А, точно...              – Выходи за меня замуж.              – Что? –я опустила конспект и ошарашенно уставилась на него. От удивления у меня, вероятно, отпала челюсть.              – Замуж, говорю, выходи за меня. Тогда буду мельтешить рядом на законных основаниях.              Тут открылась дверь, и преподаватель пригласил нашу группу в аудиторию. Я округлила глаза и прошептала:              – Никогда!              Толик закрыл руками уши и прошептал в ответ:              – Я этого не слышал.              Естественно, я сдала тот экзамен. Естественно, на пять баллов. Естественно, эта оценка была не совсем заслуженной, но добренький профессор не смог испортить идеальную зачётку одной из двух девушек в группе, состоящей из сплошных парней (кроме Веры ещё одна наша соученица не выдержала пытки техническими дисциплинами и бросила учёбу).              Я вышла из аудитории с чувством выполненного долга и в то же время некоторым сожалением – оставался всего один экзамен и всё, здравствуй, взрослая жизнь.Толик сидел на ступеньках.Увидев меня, он вскочил на ноги:              – Ну что?              – Отлично.              – Что отлично?              – Оценка «отлично», а ты думал...? – с застенчивой улыбкой спросила я.              – А я-то думал… Хотя, ты знаешь, я думаю, и продолжаю думать, что это был ответ на моё предложение, – он хитро посмотрел на меня.              – Ты шутишь. Скажи честно. Я же доверчивая.              – Ни капельки! Я просто волнуюсь, что скоро мы не будем видеться каждый день на лекциях. И я не смогу тебя спасать из всяких дурацких ситуаций, в которые ты постоянно лезешь... А когда мы поженимся, я буду тебя контролировать хотя бы всё свободное от работы время.              – Если мы поженимся.              – Когда мы поженимся.              – Контролировать он хочет... Так, когда мы поженимся?              – Это значит «да»?              – Это значит «найди сперва работу, чтобы меня контролировать в свободное от неё время».              Толик с довольным видом хлопнул в ладоши:              – Уже нашёл! Приступаю сразу после получения диплома.              – А как же поездка на море? – огорчилась я. – Я так мечтала, что мы поедем вместе...              – Я тебе устрою собственное море. На даче у Дэна, в корыте. Это будет незабываемо, я обещаю. И мы сможем там делать всё, что захотим. Даже бегать голыми по полю…              – Извращенец! – притворно возмутилась я.              – Ты пробуждаешь во мне самые лучшие, чистые и самые худшие, грязные, чувства и мысли. Причём одновременно.              – С кем я связалась?              – Это значит «да»? – он не мог сдержать торжествующей улыбки.              – Это значит «да»! – прошептала я и поцеловала его в губы.              ***              Заявление в ЗАГС мы подали на следующий день после получения своих дипломов о высшем образовании. Рано утром поехали туда, очень серьёзные и молчаливые, выстояли очередь, состоящую из таких же юных влюблённых пар. Дату выбрали в самом начале сентября, когда спадёт летняя жара.              Толик предлагал тихо расписаться, а после поужинать в тесном семейном кругу. А мне хотелось, чтобы всё происходило более-менее традиционно, но самым главным атрибутом считала длинное белое платье.              – Вам, девушкам, постоянно нужен какой-то бессмысленный пафос. Платья и прочая ерунда...              – Платье – это не ерунда. Это, возможно, моя единственная возможность в жизни почувствовать себя принцессой, кроме...              Я вспомнила, как выбирала себе платье на выпускной, и чем это всё завершилось. Толик внимательно меня разглядывал, и я почувствовала себя ужасно виноватой за эти мимолётные мысли.              Думаю, он понял, о чём я подумала, потому что его взгляд стал каким-то потерянным и грустным. Он немного помолчал и сказал:              – Да, теперь я понимаю, что ты права. Это на сто процентов единственная возможность. Ты же, надеюсь, больше замуж не собираешься?              – Нет уж, спасибо, – со всей убедительностью ответила я, – я хочу один раз и на всю жизнь. И чтобы мы умерли в один день, только ты позже меня, хорошо?              – Почему? – удивился Толик.              – Как это – почему? А кто после твоей смерти будет меня спасать из всех нелепых ситуаций, в которых я протупила?              Он улыбнулся и ответил:              – Согласен. Прожить дольше. На пол часика.              Целый день мы ходили по свадебным салонам, где я примерила множество платьев. Уже не помню, в каком по счёту из них, Толик устало присел на диван, и я заметила, что лицо у него стало нездорового зеленоватого цвета.              – Вот это беру! – сказала я, указав на одно из множества мне понравившихся платьев. Оно было лёгкого золотистого оттенка с открытыми плечами и красиво оттеняло мои волосы и белую кожу.              – Что, уже? – встрепенулся Толик. – Ты решила точно? Прям точно-преточно? Не передумаешь? Залог оставляем?              – Я решила точнее некуда.              Мы отдали залог и вышли на улицу. Толик довольно потянулся и с хитрым выражением лица спросил:              – А ты хоть запомнила, какое из платьев выбрала?              – Конечно, – кивнула я, – очень хорошо запомнила. Оно весьма отличалось от остальных.              – Как на мой взгляд, все они были одинаковые. И мне, чёрт возьми, всё равно, какое я с тебя буду снимать, – сказал он. – А теперь давай-ка что-то перекусим, меня уже тошнит от голода и мелькания этих дурацких кружев перед глазами.              ***              Ночь накануне свадьбы Вера провела со мной в нашей бывшей девичьей квартирке, а Толик отправился ночевать к родителям.За несколько прошедших лет не было ни дня, чтобы мы не увиделись хоть ненадолго, хотя бы на несколько минут. Да и такие дни можно было пересчитать по пальцам, почти все вечера и ночи были наши. Но последний день холостой жизни мы решили провести порознь, чтобы соскучиться друг по другу и подготовиться к началу чего-то нового.              – Ты ведь не передумаешь, нет? – несколько раз обеспокоенно переспросил Толик. – Вера тебя отговаривать не собирается, надеюсь?              – С чего бы? – удивилась я, – Даже если бы отговаривала, я тебе обещаю – не передумаю. Не настолько я склонна к драматическим поступкам, чтобы передумать в последний день. Отец за ресторан столько денег отвалил, все уже наряды приготовили… Да Вера сама меня сожрёт, если я не дам ей возможность покрасоваться в новом французском платье под ручку со своим «папиком».              На секунду мне стало стыдно за свои слова, ведь Вера любила этого человека. Я не знаю – как сильно и насколько искренне, но свою юность она провела с ним, а значит – были чувства, пусть даже непонятные такому неопытному и ограниченному человеку, как я. Закусив губу, я притихла, но Толик не заметил моей некорректности, сосредоточенно думая о чём-то своём. Ночь в родительском доме его почему-то пугала.              Вечером, когда я уже устала ждать наступления этого долгожданного завтра, заявилась Вера. Она приехала на такси и с трудом вылезла из него с несколькими огромными пакетами в руках.              – Что это? – удивилась я, когда она со всем этим добром ввалилась в дверь.              – Платье, туфли, сумочка, косметика... – начала перечислять запыхавшаяся Вера, вручая часть своей ноши мне. – Конфетки и шампанское. Это нам на вечер. Надеюсь, ты сегодня не ешь ничего?              – Почему не ем? Ем. Я же хочу завтра быть в нормальном состоянии, а не падать в обморок от голода...              – Ну-ну, – скептически произнесла Вера, пристально меня рассматривая. – В платье хоть влезешь? А ну, посмотрю на тебя... Хороша. Ты что, похудела?              – Да нет, вроде.              – Точно похудела. Я тебе говорю. Мой глаз видит каждый лишний килограмм. А у тебя их ещё штук 7-8 осталось.              – Прошу тебя, Вера! Не наезжай. Да, я не такая тощая, как ты. Но как бы то ни было, это мне не мешает так же, как и тебе, регулярно заниматься сексом с любимым человеком... А завтра я выйду за него замуж.              – И правда... – вздохнула она. – Ладно. Вы меня, конечно, не спросили, поставили перед фактом… Что тут скажешь? К этому всё шло годами. Я уже смирилась, что ты нашла себе принца на коне… – она покрутила головой по сторонам. – Куда это всё можно сложить? Моя комната доступна?              – Конечно! Мы там ничего не трогали. Я только иногда захожу протереть пыль.              – Хорошо. Тогда спать я буду там, – сказала Вера и протащила пакеты в свою девичью спальню.              За окном постепенно темнело. Я ходила по квартире, не находя себе места. Хотела поужинать, но в горло ничего не лезло. Взялась за книгу, но не могла сосредоточиться на сюжете. Вера уже часа полтора сидела в ванной. Я периодически подходила и прислушивалась под дверью – ну что там можно так долго делать? Наконец она вышла, обернувшись полотенцами, и заявила:              – Завтра рано утром придёт парикмахер, и тебя причешет, и меня. Я уже договорилась, поэтому не спорь.              – Ой, зачем так заморачиваться? Я хотела просто распустить волосы и заколкой приколоть фату... – неуверенно возразила я.              – Фату? У тебя на полном серьёзе фата будет? – поморщилась Вера.              – Да... А что?              – Не знаю. Всё это как-то по-мещански. Белое платье, фата... Как в девятнадцатом веке. Ты же не семнадцатилетняя девственница.              – Спасибо, что напомнила об этом, – обиженно проговорила я.              – Ну извини, ладно? Это я от зависти, понимаешь? Сама хочу замуж, да никто не зовёт.              – Вера... Но ты же сама решила связаться с женатым. Я не осуждаю! Другого бы человека, наверное, осуждала, но не тебя. Я не эксперт в отношениях. А если говорить обо мне, то я иногда и сама не верю в то, как сильно мне повезло.              – Эх! Повезло – не то слово. Но, знаешь, Инка, такие мальчики, как твой будущий супруг, на таких, как я, никогда не посмотрят. Я знаю, о чём говорю. Но, по правде, и такие, как я, смотрят в другом направлении. Поэтому нам достаются роли любовниц. Но это на самом деле не важно. Скажи мне лучше, маму ты осуждаешь? За связь с женатым.              Я задумалась. Мать много лет прожила в счастливом симбиозе с Юрием Владимировичем, при наличии у него законной жены. В последние годы мы настолько привыкли к нему, что даже не спрашивали ни о чём, принимая их отношения, как должное. Мама была счастлива – этого вполне хватало.              – Осуждала,– смущённо призналась я. – Но недолго, правда. И всё же для меня измена – это измена... Это низко, это неправильно. Мне жалко этих обманутых жён. Я завтра сама стану женой. И страшно подумать… Нет, даже мысли не допускаю. Поэтому, прости, женская солидарность.              Вера закатила глаза.              – Я открою шампанское. Достань бокалы.              Мы улеглись рядышком на Верину кровать, поставив на колени коробку с конфетами, и пили холодное сухое шампанское, болтая и смеясь.              – Скажи мне ещё одно, – Вера положила голову мне на плечо и задумчиво крутила в руках бокал. – Скажи мне, Инна, только честно. Ты его любишь? Я всё время боялась, что ты никогда не забудешь этого чистоплюя Никиту… Боялась, что останешься старой девой до скончания веков. А ты обманула мои ожидания, что, впрочем, неплохо. Однако, ты прости, но мне не хочется, чтобы ты связывала свою жизнь с кем-то только потому, что это удобно, или чтобы не быть одинокой, или потому, что мама его обожает, или чтобы кому-то что-то доказать…              – Нет, Вера, нет! – я резко села на кровати, отстранившись от неё. – Ты думаешь, что я могу быть настолько циничной, чтобы пользоваться Толиком, не испытывая к нему никаких чувств?Конечно, я люблю его! А Никита… Я о нём не думаю. Я забыла.              – А если вспомнишь? – с хитрым выражением лица поинтересовалась Вера. Моё сердце дрогнуло.              – Не вспомню, – твёрдо ответила я, искренне надеясь на правдивость своих слов. – И давай закроем эту тему. Я не хочу говорить об этом сегодня.              Вера испытывающе на меня посмотрела, подняла брови и потянулась за бутылкой. Она разлила остатки шампанского по бокалам и протянула мне руку:              – Знай, что я всегда буду на твоей стороне. Обещаю. И пусть твой Анатолий только попробует где-то стратить! – она чокнулась своим бокалом об мой, раздался мелодичный звон. Мы выпили до дна и обнялись. Это был один из тех уникальных и редких моментов наивысшего духовного единения, полной гармонии и взаимопонимания между нами. Мы обе были такими молодыми, влюблёнными, полными надежд, уверенными в себе и в правильности своего выбора. Мы смотрели только вперёд в будущее, блестящими, восторженными глазами. До полного краха оставалось четыре года.              ***              Я не буду много рассказывать о дне нашей свадьбы. Скажу лишь, что в этот день все мы были счастливы.              Наши родители, которые познакомились буквально за месяц до события, держались, как старые друзья. Даже мама с отцом достаточно любезно разговаривали друг с другом, чего не происходило уже долгие годы. Из наших друзей пришли несколько ребят и девчонок из университета. Я поразилась, насколько зрелыми и взрослыми они стали за прошедшие пару месяцев взрослой жизни. Маша и Денис, которые были вместе уже много лет, шутили, что в плане женитьбы мы их специально опередили хитрым образом.              Я, как и мечтала, надела выбранное в салоне длинное платье, расшитое тонкой золотистой вышивкой, с открытыми плечами, и туфли на таких высоких каблуках, что Толику приходилось немного поднимать голову, чтобы встретиться со мной глазами.              Весь день он, казалось, смотрел только на меня. Каждый раз, танцуя ли, разговаривая ли с родными и знакомыми, я оглядывалась на него и встречала его тёплый счастливый взгляд, и не верила, что это происходит со мной, что я чем-то заслужила встретить этого невероятного мужчину и завоевать его любовь.              Вера, в шикарном кружевом платье цвета слоновой кости, под руку с Вадимом, который также почтил своим присутствием мою свадьбу, выглядела как современная принцесса. Весь день и вечер она вела себя непривычно тихо, никак не желая отвлекать на себя даже крохи причитающегося мне внимания. С поистине королевским видом держала она голову, спокойно реагируя на бестактные вопросы о том, когда же она и её мужчина последуют нашему примеру. Могу только представить, сколько сил ей потребовалось приложить, чтобы сохранять невозмутимость.              Говорят, что сама свадьба не так важна, как то, что будет после свадьбы. Могу сказать, что моя семейная жизнь с самого начала складывалась благополучно. Каждое утро, просыпаясь раньше Толика, который любил подольше поспать, я лежала, смотрела на него и не верила своему счастью. Не верила, что это я оказалась достаточно умной, привлекательной, интересной, чтобы стать женой, чтобы разделить судьбу и счастье другого человека. Но каждый день рядом с ним делал меня увереннее, сильнее, лучше. Я стала с оптимизмом и смелостью смотреть вперёд и больше не пасовала перед мелкими и крупными сложностями. Я наконец-то повзрослела духовно.              ***              Незаметно пролетели два с лишним года. Бывают такие времена, когда окружающая действительность состоит из уютных, счастливых, тихих дней. Для нас наступило именно такое время. Мы с Толиком работали, каждый был в целом доволен как своим занятием, так и общими условиями работы. По вечерам он каждый день встречал меня после работы, и мы гуляли. Иногда ходили в кино или в какие-то уютные кафешки. На выходных Толик долго спал, тогда как я просыпалась рано, но лежала в его объятиях с книгой, наслаждаясь каждой секундой этого тепла. Периодически мы ужинали у родителей. Мама продолжала обожать моего мужа до такой степени, что я порой начинала ревновать. Отец держался с ним очень вежливо, а Татьяна каждый раз на ухо шептала мне слова одобрения. Со временем мои собственные отношения со второй женой отца становились всё более дружелюбными и уважительными. В конце концов, она сделала его счастливым и подарила нам братишку.              Отношения с родителями Толика складывались сложнее. Екатерина, которая в один момент пыталась возражать против нашей скоропалительной женитьбы, подозревая, что всё затевалось неспроста, через какое-то время успокоилась. Но на годовщину свадьбы принялась всячески намекать на то, что нам пора бы и о детях подумать. В течение долгих месяцев она делала намёки на несостоявшуюся до сих беременность и задавала риторические вопросы. Отец Толика и он сам каждый раз пытались перевести разговор на другие темы, но это было бесполезно. Она не могла успокоиться, пока не добивалась ответа именно от меня. А что мне было ей ответить?              Мы и в то время, когда встречались, предохранялись по принципу – то успели, то не успели. А после свадьбы стали беспокоиться по этому поводу ещё реже. Но беременность так и не наступила. После одного из слишком уж навязчивых замечаний Екатерины, в моей голове поселились сомнения и страхи по поводу того, всё ли у нас с Толиком в порядке. Я принялась читать разную литературу на этот счёт, искать информацию в интернете и пытаться выполнять все полученные оттуда рекомендации. Толик постоянно смеялся и саботировал мои усилия. Я несколько раз предлагала ему обратиться к врачу, но он всякий раз отшучивался. Прошёл ещё год, потом ещё один. Пару раз у меня случалась задержка, я с надеждой и радостью покупала тесты на беременность, но всякий раз со слезами наблюдала отрицательный результат.              В итоге я заставила Толика пойти вместе со мной к врачу. Я никак не могла смириться с тем, что у нас, таких молодых и здоровых, что-то может быть не в порядке.Я редко видела, чтобы Толик так сильно волновался, как это было на жёстких креслах в коридоре клиники, вот только результаты его анализов были идеальны. В то же время как у меня обнаружились серьёзные проблемы.Именно я оказалась виновата в том, что у нас не было и не могло быть детей.              ***              Конечно же он меня утешал. Говорил, что всё это не важно, и что нашей любви не нужны никакие дополнительные поддерживающие факторы в виде детей. А я слушала его и не слышала. Хотела в это поверить, но понимала – я так не смогу. В тот же день, после разговора с врачом и отправив мужа на работу, я позвонила начальнику и отпросилась домой. Мне казалось невыносимым и бессмысленным идти в офис, общаться с людьми, выполнять какие-то действия, которые теперь, в свете обрушившихся на меня новостей, казались ни капли ненужными и не имеющими цели. Хотелось исчезнуть, забиться в норку и там зализывать раны. В отсутствии Толика я хотя бы могла выплакаться от всей души, упасть на дно колодца своего отчаяния. Он меня никогда так далеко не отпускал.              Я зашторила окна, свернулась калачиком в кровати, укрылась с головой, как в детстве, и дала волю слезам. И тут зазвонил мобильный. Я вынырнула из успокоительной темноты и взглянула на экран. Вера. У меня была мысль – не возьму трубку! Пусть звонит! Но она не успокаивалась, набирая снова и снова, и я в итоге сдалась.              – Алё, – произнесла охрипшим от рыданий голосом.              – Чёрт, Инна? Это ты хоть? Что с голосом? Ты на работе? Ты заболела?              Я промолчала, пытаясь ответить связно хотя бы на один из этих вопросов, но не смогла, поэтому спросила в ответ:              – Ты что-то хотела?              – Да. То есть нет. Хочу поговорить. А что с тобой произошло? Голос странный. Я заеду к тебе на обеденныйперерыв, и мы пообедаем вместе?              – Вера, я дома... Типа заболела. Давай в другой раз, ладно?              – Я сейчас приеду.              – Не нужно, пожалуйста!              – Уже едууу! –на этом сестра положила трубку.              Я со злостью бросила телефон на пол. А потом, испугавшись этого приступа ярости и его возможных последствий, вскочила и подняла злосчастный аппарат. Внимательно его рассмотрела – телефон был в порядке. Сама не знаю, почему, но я почувствовала разочарование от того, что даже разбить телефон не могу и снова разрыдалась от собственного бессилия.Мне хотелось просто побыть одной, но и этой малости не было суждено в тот день.Однако через несколько минут я взяла себя в руки, умылась холодной водой и пригладила щёткойрастрепавшиеся волосы.              Вера зашла в квартиру, окинула меня недовольным взглядом, и прямо в туфлях прошествовала в комнату. Уселась в кресло, осмотрелась вокруг и заявила:              – Давай!              – Что давать? – опешила я.              – Рассказывай, что случилось? Ты не болеешь. Ты ревела. Скажи, в чём дело? Он тебя обидел? – она кивнула в сторону нашего с Толиком свадебного портрета, который висел на стене. – Изменил? Ударил? Говори правду, и я прикончу этого ботаника.              – Нет-нет, – поспешно пробормотала я. – Толик ни в чём не виноват... Это я... Неправильная и неполноценная... – слёзы вновь полились из глаз.              – Кто сказал эту чушь?              – Это не чушь, Вера! Я не могу иметь детей...              – Что? Бред. Это полный бред! С чего ты взяла? – возмутилась сестра, нахмурив свои тонкие брови.              – Вера, я не могу забеременеть...              – И что? С первого раза не у всех получается. Нужно время.              – С чего ты взяла? Какое время? – закричала в отчаянии я. – Мы почти с самой свадьбы не предохраняемся! А прошло уже почти три года...              Вера задумалась, закинула одну ногу на другую, потом снова поменяла позу. Я стояла перед ней, как провинившийся ребёнок, размазывая слёзы по щекам.              – А ты уверена, – спросила сестра, – что причина именно в тебе? А не в...? –ещё один кивок на портрет.              – Уверена, – кивнула я. – На двести процентов. Мы сегодня были у врача. Он считает, что это из-за операции по удалению аппендикса... Говорит, нужно ещё раз разрезать и посмотреть, почистить...              – Так говорит? Этим врачам лишь бы резать.А что говорит по этому поводу Анатолий? Я имею в виду – по поводу операции.              – Он против. Категорически. Говорит, нам дети не обязательны. Но... Я ему не верю. Сейчас дети не важны, а через десять лет?              Вера встала и начала молча ходить туда-сюда по комнате. Я стояла бессильно опустив руки. Вера остановилась и сказала:              – Знаешь... Я так волновалась тогда, после Никиты... Ночами не спала, думала, что ты забеременеешь. В кино так всегда – залёт с первого раза. А ты не забеременела.              – Я тоже об этом думала. Наверное, уже тогда со мной было всё не так.              – Инна! – сестра схватила меня за руки. – Ты же согласишься на операцию? Я знаю, чувствую, что ты уже решила. Но ты уверена, целиком и полностью, что оно того стоит?              – Уверена.              Вера вздохнула.              – Я помогу тебе. Чем смогу. Деньги нужны?              – Не знаю. Нет, не нужны. Ох, голова болит от всех этих мыслей…              – Мать знает?              – Да.              – Я не могу в это поверить! Ты сказала маме раньше, чем мне? А я из тебя каждое слово тут клещами вытягиваю?              – Прости, Вера… У тебя своих проблем хватает.              – У меня не проблемы, а приключения. Слушай… Мы с Вадимом уезжаем на пару недель. Я вернусь и тогда мы поговорим ещё раз, решим, что делать. Хорошо? Ты и я? Обещай, что не будешь ничего предпринимать до моего возвращения.              – Вы на отдых?              – Нет. – Вера махнула рукой. – В столицу. У Вадима там работа, а я хочу потусоваться. Ну, прости, такая я легкомысленная засранка.              – Мне не за что тебя прощать. Рада, что у вас всё хорошо.              Вера взяла свою сумочку и сказала:              – Я полетела. Выезжаем в ночь. Надо ещё вещи собрать. Не унывай. Я уверена, что твоя проблема решится.              Она прикоснулась щекой к моей мокрой щеке и выскользнула в дверь.              ***              Я практически не боялась приближающейся операции. Точнее, старалась не думать о ней как о чём-то неприятном или опасном – подумаешь, рутинная процедура, подумаешь – наркоз. Всё это у меня уже однажды было. Но Толик не находил себе места. Ему повезло быть одним из тех редких людей, кто больницу видел только по телевизору, и ничем, серьёзнее насморка, не болел.              – А если ты не очнёшься после наркоза? Я читал, что иногда от этого останавливается сердце, – волновался он.              Я раздражённо качала головой:              – Что за бред? Меня уже один раз оперировали – и сердце моё в полном порядке.              – Эх, лучше бы я, а не ты, должен был пройти через всё это! – сокрушённо восклицал он.              Его гиперопека всегда мне льстила, ведь так приятно почувствовать себя маленькой и беспомощной девочкой, за которую трудные решения принимает кто-то другой. Но в этот раз я буквально взорвалась от гнева.              – Знаешь, что? Ты не сможешь меня защитить от всех опасностей и проблем. Иногда мне нужно пройти через какие-то испытания самой. Тем более, что вина в нашей бездетности полностью лежит не мне...              Толик легонько встряхнул меня за плечи.              – Мы не говорим ни о чьей вине! Что ты несёшь? Ты не виновата!              Я понимала, что он всего лишь хочет меня успокоить, и сделала вид, что это ему удалось, только бы не продолжать этот тяжёлый разговор. Но меня буквально распирало от желания с кем-то поговорить, кому-то поплакаться в жилетку.              Через неделю после возвращения Веры из столицы я позвонила ей, чтобы предложить встретиться и куда-то сходить вместе. В последнее время мы встречались всё реже и реже. Она вела какую-то свою насыщенную жизнь, иногда работала до ночи, зато потом до полудня отсыпалась. На выходных они с Вадимом постоянно уезжали из города.              Вера долго не брала трубку, а когда взяла, то голос у неё был крайне раздражённый. Я почувствовала, что звоню не вовремя, поэтому жалобно промямлила своё предложение, заранее предчувствуя, что получу отрицательный ответ.              – Нет у меня желания никуда идти. Настроение поганое, – холодным тоном ответила сестра.              – Верочка, давай я к тебе заеду? На выходных? В субботу, например? Ты будешь свободна? – моё желание оказаться рядом с нею становилось всё навязчивее.              – В субботу? Ну, ладно. Заезжай. Только прошу тебя – не слишком рано, хорошо? Дай мне поспать, – ответила Вера и повесила трубку.              ***              В субботу я, как назло, проснулась очень рано. Смотрела на предрассветную темноту, не решаясь встать с кровати. На душе было тяжело и грустно, странное оглушающее одиночество заполнило всё вокруг. Толик в это время всегда спал так крепко, что казалось – его и пушка не разбудит. Я ворочались с боку на бок, будучи не в состоянии снова заснуть и наблюдая, как за окном начинает становиться всё светлее. Когда окончательно рассвело, и за окном зачирикали птицы, я встала и пошла на кухню – сделать себе кофе. Долго сидела, сжимая тёплую чашку в руках и прислушиваясь к просыпающемуся миру вокруг. Стрелки часов ползли еле-еле. После десяти проснулся Толик. Я совершенно по-детски на него обиделась за глубокий и умиротворённый сон человека с чистой совестью, каковой я нисколечконе обладала. И с досадой подумала, что уж ему-тодети точно бы помешали высыпаться на выходных.              Мы позавтракали яичницей и салатом. Выпили чай.              – Ты к Вере идёшь? – спросил он. – Прямо сейчас?              – Нет. Она просила не слишком рано... Наверное, после двенадцати пойду.              – Я тебя провожу, хорошо?              – Господи, Толик... Со мной ничего не случится, – я с трудом сдерживалась, чтобы не говорить слишком резко.              – Ну хорошо, хорошо... – он ласково погладил меня по руке. – Действительно, ты уже взрослая девочка.              Я крепко стиснула зубы и сжала кулаки, чтобы хватило сил не нагрубить ему.              После завтрака он улёгся на диван со своим ноутбуком, а я вышла из дому. Это был странно прохладный летний день. На дороге лежали первые опавшие листья. Казалось, всё вокруг дышит приближающейся осенью. До дома Веры было довольно далеко, но я решила прогуляться пешком, подышать и попытаться разобраться в себе – почему всё на свете меня стало так сильно раздражать, а в первую очередь – мой любимый и заботливый муж. Я сначала шла медленно, но по мере того, как нетерпение излить душу Вере нарастало, я ускоряла шаг, и последние метры буквально бежала бегом.              Возле двери отдышалась и робко позвонила в звонок. Долго никто не открывал. Внезапно я подумала о том, что Вера может быть не одна. И тогда мой визит потеряет всякий смысл. Но сестра была одна. Она открыла дверь и, пробормотав: «Заходи», быстро пошла в свою полутёмную спальню. Я сняла кроссовки и последовала за ней. Вера с размаху бросилась в разворошённую постель. Я аккуратно села на краешек кровати. Она повозилась под одеялом, вздохнула и попросила:              – Ин, сходи на кухню, а? Там в холодильнике есть холодное пивко.              – Чего? – изумилась я.              – Пивка холодного, говорю, принеси. Голова болит ужасно.              – Может, лучше таблетку?              – Неа, – Вера перевернулась на спину. – Таблетки мне не помогут. Пивка надо. А то я не в силах встать.              Я пожала плечами и отправилась на кухню. В полупустом холодильнике Веры стояло несколько банок пива. Я захватила одну из них и отнесла в спальню.              Сестра села на кровати, почесала рукой растрёпанную голову, открыла банку и с очевидным удовольствием выпила всё содержимое за один присест.              – Хорошо погуляли вчера с Вадимом? – полюбопытствовала я.              – Фух, – с облегчением выдохнула Вера. – Погуляли хорошо. Но без Вадима.              Я молчала, зная, что вопросы только взбесят сестру. Захочет – расскажет сама.              – Мы поругались с ним, ясно? Не хочу его видеть.              – Ну, может, это временно? – неуверенно предположила я. Ведь они были вместе более пяти лет.              – Может быть, – уклончиво сказала Вера. – Так чего там у тебя? А! Погоди, пошли на кухню, там расскажешь. Пиво зашло, теперь организм кофеина хочет.              Она поднялась с кровати и открыла жалюзи. Наконец-то я смогла рассмотреть её опухшее и усталое лицо, но комментировать воздержалась. Уже было понятно, что у Веры какие-то проблемы, а говорить на эту тему она не желает.              На кухне я уселась на табуретку, предоставив сестре загружать кофеварку. Она сосредоточенно готовила кофе. Мы обе молчали. Когда всё было готово, а Вера присела с чашкой в руках, я пожаловалась:              – Слушай… В последнее время я постоянно сержусь на Толика за то, что он достаёт меня своей постоянной опекой. Такое чувство, что я – его собственность и не могу решать в своей жизни абсолютно ничего.              Вера пожала плечами.              – Ты сама за него замуж выходила, никто не заставлял.              – Да знаю я! – ответила я с досадой. –Но дело в том, что…              – Ты что, жалеешь? –изумилась Вера. – Не гони, Инна. Вытри сопли и иди к нему домой. Возможно, он – это лучшее, что случилось в твоей бессмысленной жизни. Какие решения ты хочешь принимать? Что-то я не припоминаю, чтобы у тебя это хорошо получалось.              – Да-да, это я тоже знаю. Но, чёрт возьми, я хочу сделать эту операцию! Понимаешь! Но из-за того, что он мне постоянно компостирует мозги и отговаривает, я не могу даже записаться. И мама ещё… Она тоже постоянно сомневается и делится этими сомнениями с ним…              – Тебе дать телефон? – Вера встала и сняла с вешалки сумку. – Вот. Бери и звони. Записывайся.              – Это так не делается, – покачала головой я. – Нужно сначала на работе договориться, потом…              – Ты хочешь, чтобы я договаривалась на твоей работе? – возмутилась Вера.              Я замахала руками.              – Нет, что ты! Я сама договорюсь… Мне просто нужен кто-то, кто не станет отговаривать или пугать. Мне нужен кто-то, кто скажет – Инна, ты всё делаешь правильно, это твоя жизнь и ты решаешь, как ты хочешь её прожить, – взволнованно и сбивчиво сказала я.              Вера серьёзно на меня посмотрела.              – Тебе нужно моё благословение? Правда, что ли?              – На самом деле – нет. Но мне бы не помешала твоя поддержка. А если ты поговоришь с мамой и сможешь её убедить перейти на мою сторону – будет вообще отлично, – я некоторое время молча думала, а потом добавила. – Но я в любом случае буду делать эту операцию, даже если вы все будете против! – сказав это, я почувствовала облегчение и уверенность в том, что всё идёт по плану.              Сестра протянула мне свою руку:              – Я с тобой. Только в завещании меня не забудь упомянуть, лады?              Я засмеялась, на сердце стало удивительно легко.              ***              Хотя операция сама по себе была вполне рутинная, и в больнице я провела всего лишь несколько дней, всё это время Толик не мог найти себе места. Среди дня он постоянно терзал меня звонками и сообщениями, а по вечерам сидел в палате до тех пор, пока больница не закрывалась для посетителей. В конце концов я разозлилась и высказала ему:              – Перестань, пожалуйста! Ты потеряешь работу, если весь день будешь висеть на телефоне, и совсем не обязательно постоянно мотаться в другой конец города по вечерам. Со мной всё в порядке. Меня прооперировали, зашили, я очнулась – всё нормально. Уже и боли-то нет. Через пару дней я буду дома. Прошу тебя, не веди себя как маленький.              – А я и есть маленький. Без тебя я чувствую себя как ребёнок в детдоме. Особенно по вечерам. Ничего не хочется. Хожу как неприкаянный. Поем сосисок с хлебом и ложусь спать. И сон не идёт. Ворочаюсь с боку на бок и твою подушку ощупываю. А потом по утрам не могу встать от недосыпа.              – Бедный мой!.. Нельзя же так. Ты похудел… – Я погладила его по небритой щеке. – Слушай, сходи поужинать к своим родителям. Или к моей маме – она будет очень рада. Кстати, это мама сама мне предложила, чтобы ты зашёл. Представляешь, постеснялась лично с тобой говорить! Уж не знаю, почему, но ты для неё какой-то возвышенный идеал, которого можно обидеть такими приземлёнными вопросами, как рыбные котлеты, пюре и салат.              – Я не знаю, удобно ли...              – А сам ты от голода умрёшь. Кроме того, мне понадобится сильный и выносливый во всех смыслах мужчина, понимаешь?              Толик рассмеялся и потёрся своим колючим подбородком о мои ладони.              – Хорошо, пойду сегодня к тёще отъедаться.              Я удовлетворённо вздохнула. Мне была мучительная сама мысль, что я создаю проблемы своим близким. Но отступиться, бросить бороться за мечту – этого сделать я не могла. Никакая боль, никакой страх уже не пугали. Я думала только об одном – с каждым днём, каким бы тяжёлым он не был, моя заветная цель становится всё более реальной, всё более достижимой.              Доктор, проводивший операцию, был полностью доволен результатом.              – Операция прошла успешно. Всё, что планировалось сделать – мы всё сделали. Теперь все Ваши органы находятся на своём месте и будут функционировать правильно. Но учтите – даже у операции есть свой гарантийный срок. Любое хирургическое вмешательство приводит к спаечному процессу. Поэтому я даю Вам год. Если беременность не наступит, тогда придётся думать о других путях. Но вы не отчаивайтесь заранее. Большинство моих пациенток через год после выписки присылают фото своих карапузов.              Пребывание в больнице в какой-то мере шло мне на пользу. Здесь я обрела то вожделенное одиночество и относительную свободу, которых так желала. Я долго спала, много читала и бродила по коридорам. Было скучно, я тосковала по дому, по мужу, но иногда бессмысленная скука спасает от снедающих душу тревог.Украдкой япосматривала на других пациенток в моей палате. Кто-то сохранял свою беременность, кто-то, наоборот, приезжал её прерывать. К этим вторым женщинам я чувствовала мучительную смесь зависти и негодования. Как же так получилось, что им дана благословенная возможность подарить жизнь, а они её отвергали? Что могло толкнуть на подобный шаг? Есть ли оправдание совершаемому страшному поступку? Я пыталась придумать такое оправдание для каждой, иначе всё это было бы невыносимо. Женщины были очень разные, молодые и средних лет, красивые и несимпатичные, культурные и вульгарные. Некоторые испытывали стыд, некоторые сожалели и плакали. Но таких было мало. Большинство с каменными лицами ждали своей очереди, потом стонали, приходя в себя после наркоза, бегали с окровавленными пелёнками, а к вечеру уходили домой, к своим семьям, часто даже не прощаясь с теми, кто оставался.              Когда я вернулась домой, Толик окружил меня такой трогательной заботой, как будто я была хрустальная. Он, как и обещал, несколько раз поужинал у мамы, и их отношения стали ещё теплее, если такое было вообще реально.              – Держись за него, Инна! –в те дни часто повторяла навещавшая меня мама. – Таких очень мало, поверь мне. Будь к нему добрее, иногда ты бываешь слишком жёсткой. Как бы больно тебе не было, помни – он уже есть, он рядом и любит тебя. А ребёнок... Пока существует только и исключительно в твоей голове. И без детей можно быть счастливыми.              – Нельзя, – качала головой я. – Я не хочу жить без детей! Какой в этом смысл? Я хочу пережить всё это – беременность, когда внутри растёт крошечное существо, родовые муки, первое слово, первый шаг...              Однажды после таких моих слов мама долго смеялась, а потом смахнула слезу со щеки и произнесла:              – Господи, ты сама как ребёнок. Думаешь, дети – это сплошная радость? Инна, они кричат, не спят по ночам, срыгивают, размазывают кашу по обоям, болеют! Я как вспомню первый год вашей с Верой жизни... Я почти не спала, ела один раз в день, не успевала почистить зубы и расчесаться... Спасибо Люде, которая мне очень помогала, без неё я бы не справилась. Почти каждый день после работы она приходила и носила вас на руках. Вы мучились от колик и часами монотонно орали. Особенно ты, Вера была поспокойнее. Иногда на меня накатывала безнадёжность, хотелось просто сбежать из дому. Я считала себя неправильной матерью, слабачкой и неудачницей. И твоему отцу, конечно, я тоже благодарна... Тогда он ещё не самоустранился. Он стирал пелёнки, бегал на молочную кухню, гулял с коляской, давая мне возможность отдохнуть. Только я не отдыхала. Не могла. Настолько уставала, что каждая минутка ничегонеделания казалась преступлением, казалась потраченной впустую… Помню, как утром твой отец уходил на работу, а я безумно, отчаянно завидовала ему... Он уйдёт, увидит людей, будет делать что-то не связанное с пелёнками и детским питанием... А я останусь, и никакого просвета... – мама покачала головой, а потом снова засмеялась. – Один раз, он уходил и спросил меня, что мне купить. А я ответила: «Купи верёвку, я повешусь».              Я смотрела на маму, как будто видела её впервые. Почему же до сих пор мне и в голову не приходило, что рождение близнецов с ног на голову перевернуло всё её существование, всю жизнь, всю систему ценностей? А ведь она тогда была моложе, чем я. Мне вспомнились когда-то и где-то услышанные высказывания о том, что рождение детей не всегда делает семьи крепче, а часто даже наоборот – ведёт к их разрушению. Но впервые задумалась, не это ли на самом деле привело к распаду родительского брака? Не постоянная ли и чрезмерная забота мамы о сразу двух беспомощных крохах заставила отца искать понимания и ласки на стороне? От таких мыслей становилось грустно и больно. Я мысленно давала себе наверняка тяжело выполнимую клятву, что после рождения долгожданного ребёнка, вопреки всем радостям и сложностям с этим связанным, мои отношения с мужем, с человеком, которому я доверяю больше, чем себе самой, останутся прочными, полными взаимопонимания и любви. Лишь бы он, этот ребёнок, из мечты поскорее стал явью.              ***              После операции прошло несколько месяцев. Я продолжала считать дни, выполнять все услышанные или прочитанные ритуалы, якобы способствующие зачатию, и безумно страшилась очередной неудачи. Целиком погрузилась в работу, часто выполняя разнообразные обязанности за своих коллег, лишь бы не наступало время для праздных размышлений.По вечерам ходила домой пешком, сворачивая с дороги, делая свой путь и дольше, и сложнее. В отношениях с Толиком наступил настоящий ледниковый период – он изо всех сил старался растопить холод между нами, а я замёрзла, окоченела. Двигалась и реагировала, как будто пребывая в глубоком летаргическом сне. Автоматически совершала самые простые действия, надолго "зависая" над теми, которые требовали применения более сложной логики или концентрации. Наша с мужем интимная жизнь стала подчинена строгому распорядку и определённым правилам, которые убивали и романтику, и страсть.              Толик никогда не обижался, не упрекал и не оставлял меня с проблемой один на один. «Пожалуйста, не отчаивайся», – умолял он меня каждый раз, когда я убитым голосом сообщала ему про очередную неудачу. Я улыбалась и кивала головой, а внутри снова и снова умирала.              Ранней весной, когда растаял снег и ветер приобрёл удивительный, неповторимый аромат возрождения природы после зимнего сна, через несколько дней после моего очередного, двадцать шестого дня рождения, случилась задержка. Я даже сразу не поняла, что произошло, когда, глядя на календарь сообразила своим заторможенным мозгом, что те самые дни должны были начаться почти неделю назад, а их всё нет. В сердце как будто что-то кольнуло. Словно это таял лёд, словно проклевывался росточек надежды. Подождав ещё пару дней для уверенности, мечтая и не веря, с трудом сдерживая желание кричать о случившемся на весь белый свет, я купила тест на беременность. Вечером была вся на иголках, металась по квартире, смеялась без причины, мало ела. Толик смотрел на меня с удивлением, но ни о чём не спрашивал и был очень терпелив. Моё оживление его и радовало, и озадачивало. Не знаю, подозревал ли он о чём-то или нет, но по крайней мере, никаких вопросов не решился задавать. А мне самой казалось, что происходящее совершенно очевидно, что я всем своим существом сигнализирую о случившемся чуде.              Ночью я крутилась в кровати, не могла найти себе места, пока муж не обнял меня, очень крепко прижав к себе и лишив возможности продолжать эту бессмысленную суету. Спала я плохо, каждые полчаса просыпалась и смотрела на часы – когда уже утро, когда же, когда... В пять часов утра, решив, что уже не слишком рано для теста, я потихоньку вылезла из кровати. Спрятавшись в ванной, закрыв дверь на шпингалет, я сидела над тоненькой полоской картона и молилась всем богам, всем звёздам, всей вселенной и с благоговением наблюдала, как на белом фоне прорисовывается тонкая розовая линия – я была несомненно беременна. От счастья сносило крышу, я не могла хранить эту тайну больше ни секунды! Она вырывалась, выплёскивалась из меня наружу, чтобы из тайны стать самой долгожданной новостью.              Я побежала в спальню, размахивая тестовой полоской и с разбега плюхнулись на кровать.              – Толик! Толик! Скорее просыпайся! Я принесла тебе подарок!              Перепуганный спросонья муж посмотрел на меня недоумённо и спросил заспанным голосом:              – Ты с ума сошла?              – Да! – закричала я, а потом, смеясь, добавила, – То есть нет. Я нормальная, просто очень счастливая! Смотри! – и сунула тест ему под нос.              – Что это за штука? – спросил он и покрутил тест в руках.              – Смотри, вот тут, вот – две линии. Видишь?              – Да.              – Это означает, что я беременна! –я торжествующе посмотрела на него.              Толик снова посмотрел на тест, потом мне в глаза, потом на мой живот, и спросил:              – Откуда ты это знаешь? Это точно?              – Да, да, да! – запела я, прыгая по комнате. – Впервые в жизни я уверена на сто один процент! Знаешь, сколько я переделала тестов? Сколько раз, ломая зрение, высматривала то, чего на самом деле не было?              Я остановилась, задыхаясь, и раскинула в стороны руки.              – Ох, Толик! Спасибо тебе за то, что был со мной, поддерживал и прощал... Я была такой невыносимой и вредной. Мне стыдно даже думать об этом.              – А ты не думай! – Он неуклюже вылез из кровати, нежно обнял меня и сказал. –Ты же знаешь, что я люблю тебя больше всего в этом мире! – а потом задумался и спросил, – Наверное, теперь правильно говорить:«Я люблю вас»?              ***              Несмотря на ощущение эйфории, на долгожданное чувство собственной полноценности, какой-то червячок сомнения постоянно копошился у меня в голове. Сначала я увлечённо, но безуспешно искала в себе несомненные признаки беременности, разглядывала в зеркале ничуть не увеличившийся живот, прислушивалась к ощущениям, принюхивалась к запахам. И с отчаянием констатировала – ничего не изменилось. Я оставалась такой же, как и была.Немного расстроившись отсутствием других признаков беременности, кроме тестов, которые продолжали уверенно выдавать яркую вторую полоску, я принялась искать информацию в интернете и сразу же попалась в информационную ловушку. Не знаю, то ли так создан человек, то ли я была не совсем в ладу с собой, но больше всего меня притягивали заметки и комментарии тех женщин, кто потерял ребёнка на ранних сроках. Я читала о замерших беременностях, о выкидышах, о вынужденном прерывании, я искала эти горькие откровения и погружалась в них. Зачем? Сама не знаю. Иногда я думала, что подобное уж конечно не случится со мной, а в иной раз мне казалось – я не заслуживаю такой лёгкой победы над бесплодием, наверняка, мне уготовано ещё немало тревог. Проходили дни, признаков не было, в душе поселились тяжкие сомнения.              Но однажды утром, когда мы завтракали, собираясь на работу, мой рот внезапно и резко наполнился горькой слюной и, едва сдерживая рвотный позыв, я бросилась в ванную. Толик вскочил, опрокинув чашку с чаем, и побежал за мной вслед. Обняв меня за плечи, убрав от лица так невпопад распущенные волосы, он стоял рядом, пока я за несколько подходов не распрощалась со съеденным только что завтраком.              Потом мы сидели, прислонившись к стенам, тяжело дыша и глядя друг на друга.              – Ну что, – спросил Толик. – Тебе ещё нужны признаки, или этого достаточно?              Я кивнула. Мне было более чем достаточно, от спазмов меня бросило в холодный пот, руки и ноги покрылись мурашками. Внутри нудная тошнота боролась с воскресающим ощущением безумного счастья. Теперь даже сам организм подавал сигнал о том, что в нём произошли чудесные глобальные изменения. Теперь можно было рассказать обо всём этом маме, и конечно же Вере.              Едва придя в себя и умывшись, я первым делом позвонила начальнику и отпросилась с работы, сказав, что чувствую себя неважно. Вяло поплелась в кровать. В положении лёжа казалось, что тошнит не так сильно. Я лежала на боку и разрывалась от противоречивого желания что-нибудь съесть и опять бежать в ванную. Толик, встревоженный моим самочувствием, порывался остаться дома, но я уговорила его идти на работу.              – Послушай, – сказала я, – Все девять месяцев ты со мной дома не просидишь. Поверь, я в полном порядке. Подумаешь – рвота. Это у всех беременных так. Подожди, вот ещё начну облизывать со стен побелку… Или землю есть из цветочных горшков… Представляешь? Некоторым и такого хочется. А в общем, беременность – это не болезнь. Все женщины как-то с этим справились, ведя при этом активную жизнь и работая, и я тоже обязательно справлюсь.              Он хмыкнул и ушёл на работу, сказав, чтобы я держала телефон рядом и в случае чего срочно звонила ему. Как же! – подумала я, решив не звонить ни в коем случае. Его тревога лишь усугубляла мою собственную, которая едва-едва начала отступать.              Устроившись уютно среди подушек и одеял, я позвонила сестре, чтобы на сей раз она не упрекала меня в том, что всё узнаёт последней. Вера долго молчала в трубку, а потом спросила неожиданно грустным голосом:              – Я приеду, ладно?              – Как будто тебе нужно моё приглашение, – рассмеялась я в ответ, чувствуя странное беспокойство – обычно Вера не спрашивала, а нагло являлась без приглашения. – Конечно же приезжай! Я не видела тебя миллион лет!              Меня охватило безудержное веселье инепонятное нервное возбуждение. Казалось, происходящее – это какой-то сюрреалистический сон, а вовсе не обыденная реальность.              На самом деле мы с Верой не виделись вовсе не миллион лет, но уже больше месяца не встречались точно, сведя всё общение к звонкам и обмену СМС-сообщениями. Чем занималась сестра после размолвки с Вадимом и насколько серьёзной была их ссора – я так и не смогла от неё добиться. «То тем, то этим» – загадочно отвечала она в трубку. Рискуя вызвать Верин гнев, я задавала наводящие вопросы нашим общим знакомым, но никто толком ничего не знал. Единственное, что удалось выяснить– у сестры осталась доля в фирме Вадима и некая, скорее почётная, должность. Почему-то я решила, чтофинансово она была достаточно обеспечена и дохода ей хватало. А как и с кем она проводила дни и ночи – это оставалось тайной.              Вера ворвалась, как ураган. Вопреки моим ожиданиям, она вовсе не была ни грустной, ни притихшей. Она принялась громко смеяться и отпускать шуточки по поводу моего несчастного вида и бардака в квартире. Сестра преувеличенно эмоционально удивлялась, что «Анатолий осмелился оставить свою ненаглядную на несколько часов одну при таких невероятных обстоятельствах, ха-ха-ха». Но я смотрела на неё и не узнавала. Черты лица сестры необыкновенно заострились, кожа в уголках губ потрескалась, а на руках была сухой и морщинистой. Вера сильно похудела за эти несколько недель, в течение которых была вне моего зрения. Эти изменениярезкобросались в глаза, вопреки объёмному свитеру крупной вязки и мешковатым джинсам. Сестра в последнее время была очень худой, но в этот раз мне показалось, что её вид свидетельствует о явном нездоровье.              – Что с тобой случилось, Вера?              Вера хохотнула и снова прошлась по комнате, как будто не могла ни минутки усидеть на месте.              – Со мной? А что могло случиться? Ничего. Это с тобой что-то случилось. Да-да-да,– она подошла к окну, выглянула на улицу, побарабанила пальцами по подоконнику. Казалось, что остановиться, перестать двигаться хоть на мгновение, для неё подобно смерти.              – Вера... Я серьёзно. – Внезапно моя тошнота куда-то исчезла. – Ты... Выглядишь как-то... Я не знаю... Не так.              Вера посмотрела на меня с внезапной злостью в глазах.              – А ты, конечно, всегда выглядишь, как следует!              – Я этого не говорила! – попыталась оправдаться я, внимательно глядя на неё и пытаясь принять новый образ Веры.              – Но намекала!              – Я тебя прошу... Верочка, подойди сюда,– я примиряюще похлопала по одеялу рядом с собой. – Посиди со мной. Я скучала. Я не хочу с тобой ссориться. Я люблю тебя!              Вера отвернулась и обхватила себя за предплечья руками. В глаза бросились её ужасающе худые запястья, торчащие из широких рукавов свитера. У меня сжалось сердце, но я промолчала.              Вера повернулась ко мне и пристально посмотрела мне в лицо.              – Я не понимаю,– сухим тихим голосом произнесла она. – Я начинаю выглядеть как нормальный человек, а не как жирная уродина, а все вокруг начинают меня критиковать... Даже ты. Делаю вывод, что вы мне просто завидуете!              Я опешила и смутилась. Потом резко села и свесила ноги с кровати. Мир вокруг меня завертелся и остановился. Я вдохнула и встала. Голова побаливала, слегка мутило. Я сделала несколько шагов в сторону сестры. Она так и продолжала стоять сжавшись, как будто готовясь к рывку навстречу враждебным силам, которые в данный момент представляла я.              – Верунчик, ну прости. Ты действительно выглядишь очень... Ммм... Стильно. Я... Завидую, да. Никогда не умела быть худышкой, слишком много ем и лентяйничаю,– я нервно хихикнула, боясь, что сестра раскусит мою неправдивость.              Лицо Веры немного расслабилось. Я быстро заговорила, в страхе, что этот хрупкий контакт между разрушится:              – Спасибо тебе большое, что приехала, что нашла время для меня в своём расписании... – боже, какую чушь я несу – мелькнула мысль, и я сбивчиво продолжала. – Я ещё не говорила маме, хотела, чтобы ты узнала первой... Кроме, Толика, разумеется... Давай, я сейчас наберу маму и попрошу её приехать к нам? Вы останетесь на ужин... Как тебе идея?              – Нет,– резко и немного испуганно выразила Вера.              – Нет? Не звонить маме? Или нет – в плане ужина? – запуталась я.              Вера вздохнула.              – Ты права. Я сейчас очень занята... Мне пора. Позвонишь маме после того, как я уйду.              Я растерянно молчала.              – Привет Анатолию,– Вера сделала шаг ко мне и прикоснулась к моей щеке своей щекой, холодной и по ощущению какой-тоненатурально бумажной.              Развернулась на каблуках и проронила:              – Ложись в кровать. Провожать меня не обязательно.              Когда захлопнулась дверь, я бросилась к окну, где всего несколько минут назад стояла улыбающаяся сестра. Вера вышла из подъезда, остановилась, достала из сумки пачку сигарет. Оглянулась на моё окно – я едва успела спрятаться за шторой. Потом ловким движением вытряхнула из пачки одну сигарету, вставила в уголок рта и прикупила от зажигалки. Я почувствовала стыд за то, что шпионила за сестрой, но я не могла иначе – в голове вопросов было намного больше, чем ответов.              ***              Маме я позвонила через час, который потребовался для того, чтобы прийти в себя. Сперва сообщила ей свою радостную новость, а потом, как бы невзначай, спросила, давно ли она видела Веру.              – Ты знаешь, солнышко, давно,– грустно ответила мама. – Мне кажется, Вера меня избегает.Или она обижается на меня? Но за что? Ума ни приложу. Уже больше месяца, как она придумывает любые отговорки, лишь бы не прийти в гости. А когда я прихожу к ней – дома постоянно никого нет. Ты не знаешь, случайно, она не заболела?              «Заболела! Мама, с Верой случилось что-то очень, очень плохое!»– хотелось закричать мне, но я подавила это желание и неубедительным голосом прошелестела:              – Не знаю. Она заходила сегодня... Но мы не успели поговорить – Вера спешила...              – У меня отличная идея! – бодрым голосом произнесла мама. – Давайте организуем совместный праздничный ужин на выходных? Спроси Толика, а Веру я сама приглашу.              – Ну... – с сомнением протянула я. – Хорошо. На нас точно можешь рассчитывать.              – Ты уж береги себя, Инночка, хорошо? Я помню, первые недели с вами были просто концом света – я всё время ела, а следом меня выворачивало наизнанку... Брр... Во многом поэтому мне больше не хотелось детей. Ха-ха.              – Ты умеешь обнадёжить, мамочка. – улыбнулась я, с этой шуткой в душе стало немного полегче.              ***              В тот день Толик пришёл домой пораньше. Буквально ворвался в дверь и, не снимая ботинки подбежал и упал на колени возле моей кровати.              – Как моя девочка тут справляется?              – Фу, перестань сюсюкать. – рассмеялась я, до ужаса счастливая, что он наконец-то рядом. – Девочка отлично справляется. Даже ела суп! А вот то, что ты в грязной обуви тут натопал – это неуважение к моему труду!              – Прости, прости... – Толик покаянно склонил голову. – Я сам, собственноручно помою пол! Клянусь!.. Скажи лучше, ты всем уже растрезвонила?              – За кого ты меня принимаешь? – обиженно спросила я. – Разве я балаболка? Не всем. Только маме сказала, и Вере...              – Они счастливы за тебя?              – Мама – да, только пугает рассказами про токсикоз. А Вера... – я заколебалась раздумывая, как бы правильно сформулировать и объяснить тот странный разговор, который произошел у меня с сестрой сегодня.              Выслушав меня, Толик нахмурился и задумался.              – Ты знаешь... Давно должен был сказать тебе кое-что, но не сказал. Вообще-то, я дал обещание Вере. Но, думаю, что в данных обстоятельствах имею полное право его нарушить.              Я озадаченно смотрела на него. Какое обещание? Какие секреты могут быть у них от меня?              Толик откашлялся и продолжил, умоляюще глядя мне в глаза.              – Меньше всего в этом мире я хотел бы иметь недосказанности между нами, между мной и тобой. Я всегда был с тобой откровенным... Но... – Он взял мою руку, раскрыл ладонь и начал нежно гладить, повторяя рисунок линий на ней.              – Но? Что «но», Толик? – я села в кровати и обхватила колени второй рукой.              – В общем... Когда ты была в больнице... – он замолчал и сжал губы.              Моё сердце провалилось в желудок. Я быстро вырвала руку у него, посмотрела на неё и попросила:              – Продолжай же, ну!              От его виноватого вида меня затошнило ещё сильнее. Суп, которым я так радостно хвасталась, пытался выйти наружу.              – Когда ты лежала в больнице, – начал свою исповедь Толик, – я ходил ужинать к твоей маме, помнишь? Так вот. Один раз туда пришла Вера. Твоя мама её очень уговаривала остаться на ужин, а она упорно отказывалась. Но после долгого сопротивления всё же согласилась. Я... Не очень обратил внимание, как она ела, но... В общем, мы с нею уходили вместе. На улице попрощались, поскольку шли в разные стороны. Я был в таком состоянии... Безумно переживал за тебя. Поэтому даже не подумал сразу, что уже довольно темно и поздно, и что она – девушка... Короче, я прошёл какое-то расстояние, а потом развернулся и побежал назад... – Толик перевёл дух. – Вышел из-за угла и увидел, как Вера подошла к дереву, засунула руку в рот и вырвала...              Я непонимающе смотрела на мужа.              – Ты имеешь в виду, что уже тогда её тошнило? Но как...? – Я нахмурилась.              – Ты не понимаешь. Её ни черта не тошнило. Она сделала это сама. Она намеренно вызвала у себя рвоту.              – Я не понимаю... – прошептала я. – Зачем?              – Слушай. Я подбежал и спросил, что она делает. Она рассмеялась. За ужином мы выпили немного вина. Юрий принёс. – Виновато посмотрел на меня. – Вера пила с нами, и, думаю, выпила немало, поскольку была не совсем трезвой... Она сказала мне, что это единственный способ не стать толстой и уродливой. «Почему вы всё время что-то едите? Как будто хотите заполнить пустоту внутри? Неужели не понимаете, что эта пустота – и есть блаженство?» – спросила она. Потом Вера сделала шаг ко мне и спросила, не хочу ли я её поцеловать. – Толик вздрогнул с гримасой отвращения. – Прости меня, я и в лучшие дни тяжело строил отношения с твоей сестрой. Но после её слов просто развернулся и ушёл.              – Ты ушёл? Бросил её там, одну, пьяную и невменяемую?              – Виновен,– примиряюще поднял руки Толик. – Но я же не знал, что всё настолько плохо... Я думал, что она... Не знаю, что я подумал... Но мне было противно даже стоять рядом с ней.              Несколько минут мы сидели молча. Потом я робко притянула его к себе и обняла.              – Я не знаю, что происходит с Верой... Она была очень резка со мной сегодня. Я думала, может, у неё рак... Ведь от рака худеют? Беременной она не может быть, правда?              – А твоя мама что говорит?              – Она избегает маму уже больше месяца. Господи, если бы мама её увидела... Ах, да! – вспомнила я. – Мама хочет организовать торжественный ужин в честь нашей новости. И, естественно, хочет пригласить Веру.              Толик задумчиво крутил пряди своих волос.              – Я думаю, ты должна подготовить маму. Иначе она не содержится, и выйдет скандал. Вера вспыхивает как спичка.              – Ты прав, родной. Что бы я без тебя делала?              – Вышла бы замуж за другого. И забеременела от него.              – Никогда! – покачала я головой. Суп подошёл к горлу. – Дай скорее тазик, я не могу...              ***              Но наш званый ужин так и не состоялся. Он был внезапно сорван, как оборвалось и моё недолгое счастье. За день до договоренной даты, ночью мне приснился странный сон. Вообще я никогда не запоминала сны, а чаще всего как будто проваливалась в чёрную яму. Но тот сон был каким-то особенным и остался в моей памяти навсегда.              Снилось мне, что я лежала в кровати, в нашей с Верой детской комнате, в квартире у мамы. Открылась дверь и вошла Вера. Она была одета в то своё золотистое платье, в котором была на школьном выпускном. Вера подошла ко мне и обеими руками взяла за лицо. Я с ужасом закрыла глаза, ожидая пощёчины, но сестра прошептала:              – Ты знаешь, почему мама на самом деле разошлась с отцом? Нет, ты не знаешь. Но я тебе расскажу. Отец её бил. Часто и сильно. Когда мы не видели. Он бил её в живот. Поэтому я умерла. Родилась только ты, Инна. Инна! Что с тобой? Ты слышишь? Инна, Инна...              В глаза мне ударил свет. Я приподнялась на локтях, заметив перепуганное лицо Толика, который твердил:              – Что с тобой? Инна! Ты слышишь?              – А что со мной? – хрипло, с трудом ворочая языком со сна выговорила я. И тут ужасный спазм скрутил мой живот. Я согнулась и увидела, что одеяло, простынь и моя ночнушка были залиты чем-то тёмным, липким.              – Нет-нет-нет... – прошептала я. – Это неправильно, так не должно быть.              – Я вызову скорую, – Толик схватил телефон и выронил. Его руки дрожали.              ***              Мне запомнились двое крепких мужчин в форме, которые окинули взглядом всю эту сцену, после чего один из них равнодушным тоном спросил:              – Сохранять будете?              – Ч-что? – пролепетала я.              – Беременность, говорю, будете сохранять?              – А... А разве это не всё?              Мужчина пожал плечами.              – Не факт. В больницу едем?              Я кивнула. Не было сил открыть рот, зубы стучали от страха. Пока мы ехали в больницу, Толик отвечал на какие-то вопросы врача, который заполнял какие-то бумажки. А я прислонилась горячим лбом к холодному железному поручню и думала лишь о том, что, возможно, это ещё не конец. Но в глубине души почему-то не верила в это.              Было около трёх часов ночи. Равнодушная отрешённая медсестра отвела меня в палату и поставила капельницу. Толика ко мне не пустили. В телефонную трубку я попросила его поехать домой и отдохнуть, но разве он послушал? Я лежала и смотрела в потолок, отмечая, как он светлел по мере наступления утра. Живот перестал болеть. Я чувствовала себя удивительно бодрой.В предутренних сумерках медсестра отключила капельницу. Солнце бросило в окно свои первые, рассеянные лучи. За окном пели вернувшиеся из тёплых стран птицы. Мне подумалось, что лишь одна я не радуюсь новому дню. Лишь мне одной отчаянно хотелось удержать исчезающее вчера, когда счастье всё ещё было со мной. Мне вспомнилось, как я сидела на работе за компьютером, заполняя бесконечные столбцы и графы, как не спеша шла домой, расстегнув пальто и наслаждаясь свежим, весенним ветром. Как мы с Толиком поужинализапечённой в духовке рыбой, а потом смотрели в обнимку детективный сериал. Как даже выматывающая тошнота куда-то исчезла, отступила. И всё было идеально...              Больница просыпалась, забренчали жестяными вёдрами санитарки. Соседки по палате начали тихо переговариваться по телефонам со своими родными. Я посмотрела на экран своего мобильного, звук которого предусмотрительно отключила, едва попав в палату. Восемнадцать пропущенных! Восемнадцать! Тринадцать от Толика, с промежутками в 10-30 минут. Четыре звонка от мамы и один от Веры. Мне наконец захотелось плакать. Невыплаканные слёзы катились по щекам. Я выключила телефон вообще – мне в тот момент казалась невыносимой забота и жалость близких.              После утреннего обхода и завтрака, который я проигнорировала, за мной пришла медсестра и отвела на УЗИ. Там меня уложили на кушетку, на живот плюхнули голубоватый гель.              – К сожалению, я не могу сказать Вам ничего утешительного, – проговорил врач, нахмурив брови и вглядываясь в монитор. – По расчётам у Вас должно быть семь недель беременности. На этом сроке обычно чётко визуализируется плодное яйцо размером около двух-трёх сантиметров. Но в Вашем случае его нет. В матке пусто. Очень жаль, но, видимо, случился самопроизвольный аборт.              Я изо всех сил сдерживала рыдания, но, вопреки усилиям, странный сухой всхлип вырвался наружу из моих губ.              – Я понимаю, это мало утешит, но у многих женщин беременности прерываются на малых сроках. Причин... Сколько угодно. Вы молоды, не отчаивайтесь. В следующий раз всё получится.              На негнущихся ногах я вернулась в палату. Все звуки и движения вокруг казались стёртыми, растворёнными в тумане. Через пару часов меня выписали, и я могла отправляться домой. Но мне не хотелось. Просидев два часа в коридоре, тупо упёршись взглядом в стенку, я вспоминала каждый момент, каждую бесценную секунду своей короткой беременности.              Когда я вышла из больницы на ослепивший после сумрачных коридоров свет, четыре пары рук схватили меня, и два голоса наперебой начали задавать какие-то бессмысленные и непонятные вопросы. А мне хотелось лишь свернуться калачиком и окунуться в свою боль, чтобы никто меня не терзал, чтобы ничто меня не тревожило.              К счастью, мама и Толик быстро уловили то малоадекватное состояние, в котором я находилась. Они перестали задавать вопросы, перестали упрекать в том, что не брала трубку, а просто посадили в такси и отвезли домой. Дома мы увидели следы произошедшего ночью – разбросанные вещи, следы крови, скомканное одеяло на полу... От увиденного у мамы широко открылись глаза, но, взяв себя в руки, она поручила Толику меня искупать, а сама занялась уборкой. После душа, под которым я стояла, как бесчувственная кукла, Толик отвёл меня в бывшую комнату Веры и уложил в её кровать. Я хотела спросить его о чём-то, но пересохшие губы не выговаривали слов. Коснувшись головой подушки, я провалилась в чёрную яму, без сновидений, без надежды.              ***              Два дня я провалялась в полубреду с высокой температурой. Всё время беспамятства вокруг меня мелькали лица знакомых и незнакомых людей, которые то возникали из неоткуда, то растворялись в никуда. Я бродила по серым комнатам, в поисках чего-то очень важного, но не находила. Чувствовала чьи-то прохладные руки на своём лбу и щеках, кто-то нежно шептал: "Держись, родная! Держись, моя любимая девочка!" В редкие минуты просветления я видела у своей кровати маму или Толика, или их обоих. Мама каждый раз говорила что-то, обращаясь ко мне, но её слова казались бессмысленным гулом. Толик же как правило или нервно ходил по комнате, или дремал, сидя на коленях возле кровати и уронив голову на одеяло.В один из редких моментов бодрствования мне захотелось потрогать его спутанные светлые волосы, но не было сил даже поднять руку. И я снова забылась мучительным сном.              Через два дня, поздним утром, я проснулась вся мокрая от пота. В голове и теле чувствовалась необыкновенная лёгкость. Очень хотелось кушать. Возле моей кровати сидела Вера. На коленях у неё стоял ноутбук, в котором она что-то яростно печатала двумя пальцами. Некоторое время сестра была настолько сосредоточена на своём занятии, что не замечала моё возвращение к действительности, и это позволило мне понаблюдать за нею.              Вера, казалось, ещё сильнее похудела. Её руки стали похожи на птичьи лапки, а кожа предплечий была шершавой и покрытой расчёсанными болячками. Впавшие глаза с синяками под ними, обтянутые кожей скулы, заострившийся нос. Волосы были стянуты в тугой узел на затылке, а через пряди просвечивали участки, на которых волос не было вообще.              – Вера... – прошептала я.              Она резко подняла голову и прищурилась.              – Очнулась, наконец-то! Ты тут всех на уши поставила, знаешь ли, – каким-то странным надтреснутым голосом проговорила Вера.              – Где Толик? – жалобно спросила я. Почему-то было страшно находиться в одном помещении с этой незнакомой странной женщиной, в которую за какие-то недели превратилась моя сестра.              – Твой ненаглядный вышел ненадолго, какая-то важная встреча по работе. На коленях меня умолял посидеть с тобой полчаса. Как ты себя чувствуешь?              Я подумала и неуверенно ответила:              – Хорошо. Это прозвучит удивительно и странно, но я чувствую себя хорошо.              Вера открыла было рот что-то сказать, но потом закрыла и продолжила выжидающе на меня смотреть провалами своих глаз.              – Я не забыла... Я помню, что случилось, правда. Но я с этим справлюсь, – медленно сказала я, как будто произносила мантру. – Раз я забеременела один раз, значит, не всё потеряно. Мне очень жаль, что вы все за меня переживали. Это было какое-то помутнение, но сейчас я всё вижу чётко и ясно.              Я замолчала. Несколько минут молчала и Вера. А потом рассмеялась.              – Скажи, Инна, как это у тебя получается?              – Что получается?              Она поднесла руку к лицу и усталым движением потёрла глаза.              – Ох, Верочка... Что с тобой произошло? Расскажи мне, пожалуйста... Ты такая стала...              – Какая? – горько спросила Вера.              Я никогда не была специалистом называть вещи своими именами, поэтому понуро выдавила:              – Ты выглядишь ужасно.              – Я болела, – быстро произнесла сестра. – Нужно немного отдохнуть и попить витамины.              – Может, вам с Вадимом поехать куда-то отдохнуть?              – С кем, ты говоришь? С Вадимом? Не хотела, Инка, тебя расстраивать в такой момент своими проблемами, но, пожалуй, лучше расставить всё по своим местам. Мы с Вадимом окончательно и бесповоротно расстались.              – Но почему, Вера? Вы же были так счастливы вместе...              – Что там ты знаешь о счастье? – махнула она рукой. – Ты всё время сидишь под крылышком у своего ботаника, а он с тебя пылинки сдувает. Не были мы счастливы, ясно? Мне нравились его деньги, его успех, уверенность в себе, зрелость… А ему… – Она подумала и продолжила, – наверное, его возбуждала моя молодость, моё тело. А потом... – Вера замолчала.              Послышался звук открывающейся двери. Толик торопливо скидывал куртку, заглядывая в комнату. Увидел, что я смотрю на него. Мгновенно встревоженное выражение на его лице сменилось расслабленным и радостным. Он бросился к кровати и уткнулся лицом в мой, теперь уже пустой, живот.              – Ты что это тут надумала, а? – спросил он, по привычке потёршись отросшей светлой щетиной подбородка о мои ладони. – Мы тут с ума сходили...              Вера наблюдала за этой сценой с насмешливо-отстранённым выражением лица. Она закрыла свой ноутбук и проскрипела:              – Ну что же, ребята. Я пойду. Вы тут уж дальше сами… Анатолий, будь поаккуратнее, ладно? Для проявлений страсти рановато. Ей нужно прийти в себя. – Развернулась и вышла из комнаты.              – Подожди, Вера! – воскликнула я. – Не уходи! Мы не успели поговорить…              – Мы поговорили, – отчеканила она, снимая с вешалки пальто. – Выздоравливай!              Вера вышла из квартиры, аккуратно прикрыв за собой дверь. Мы с Толиком посмотрели друг на друга. Я погладила его торчащие во все стороны волосы.              – Я уже в порядке. Я справилась. И теперь я знаю, я уверена, что в следующий раз у меня всё получится. У нас с тобой всё получится.              Толик посмотрел на меня с сомнением и покачал головой.              – Не думай об этом сейчас, хорошо? Думай о том, чтобы выздороветь и окрепнуть. И немножечко, совсем капельку думай обо мне. Хорошо? Мне нужна моя любимая жена. Здесь, сейчас и всегда.              ***              Я быстро восстанавливалась физически, но морально порой было невыносимо тяжело. Я не оставляла себе ни одной лишней секунды. Спешила жить. Хваталась за любые, всевозможные, нужные и надуманные дела, проявляла активность на работе, осуществила дома генеральную уборку. Когда были вымыты даже окна (дважды), я купила себе набор для рисования и принялась рисовать. Зарегистрировалась на форуме любителей книг и ежедневно участвовала в обсуждении прочитанного. По подсмотренным в интернете рецептам пыталась (как правило, безуспешно) приготовить на ужин что-то эдакое, экзотическое. Записалась на аэробику и дважды в неделю прыгала, пыхтя и спотыкаясь, с группой активных общительных женщин. Я делала всё, лишь бы не думать и не вспоминать.              Но иногда они случались, такие минуты, когда я переставала бежать, спешить и окунаться с головой в заботы. Я останавливалась и осознавала, что где-то глубоко внутри всё ещё продолжаю оплакивать того, не родившегося, несбывшегося ребёнка. Кем бы он был, мальчиком или девочкой? Каким бы он был – шумным или тихим, блондином в папу или русоволосым в маму? Иногда я смотрела на календарь, высчитывая примерную дату его рождения, и мечтая, как где-то, не в этом мире, а в параллельном, наша история завершилась счастливо. Наверное, это тоже были своеобразные проявления скорби.              Толик был со мной очень деликатен, он старался предупреждать мои желания, освобождать от домашних обязанностей, почаще устраивать интересный для нас обоих досуг. Я была бесконечно ему признательна, но моё настроение прыгало из стороны в сторону, от искреннего веселья до глубокой тёмной меланхолии. В один момент я смеялась, а через секунду хотелось рыдать.              Немало тревог доставляла и Вера. Я несколько раз пыталась встретиться с ней или хотя бы нормально поговорить по телефону, но она ускользала, как тень, на которую и внешне всё сильнее становилась похожа. Мама тоже переживала за неё и часто забегала к нам домой, посоветоваться со мной, жалобно и испытывающе глядя в глаза:              – Что с нею происходит, Инна? – встревоженно твердила она. – Она ведь такая разумная, приземлённая. Всегда точно знала, чего хочет. Не верю, что всё это из-за этого Вадима, будь он неладен. Тут наверняка что-то другое...              Однажды ночью раздался телефонный звонок. Толик, хоть и спал крепким сном человека, живущего в гармонии с самим собой, в отличие от постоянно во всём сомневающийся меня, схватил трубку первым. Молча выслушав чьё-то неясное бормотание, он передал мне трубку: "Вера".              – Инка, – своим новым непривычным голосом проскрипела она. – Не спрашивай ни о чём, просто приезжай. Без него.              И повесила трубку.              Я секунду сидела неподвижно, пытаясь унять выпрыгивающее из груди сердце. Потом повернулась к выжидающе смотрящему на меня мужу:              – Я должна поехать к ней. Прямо сейчас. Понимаешь?              – Я с тобой, – быстро сказал он, по привычке приглаживая волосы.              – Нет. Вера просила, чтобы я приехала без тебя.              – Ну, знаешь ли. Она думает, что я отпущу тебя одну? Среди ночи? Едем вместе, я буду ждать возле подъезда.              Мы быстренько оделись и вызвали такси. Пока ждали машину на улице, я нервно бегала туда-сюда и заламывала руки.              – От того, что ты так убиваешься, таксист быстрее не приедет.              – Знаю, – ответила я, подошла к Толику и крепко к нему прижалась. – Мне страшно. Почему-то плохие предчувствия.              Наконец приехала машина, мы забились на заднее сиденье. Во время поездки я представляла себе ужасные картины, которые могли бы меня ожидать дома у Веры. Но, как и всегда, действительность оказалась гораздо страшнее самых фантастических фантазий.              Оставив Толика внизу и пообещав перезвонить на мобильный в случае чего, я понеслась наверх, прыгая через ступеньки. Позвонила в звонок. Ответа не было. Я прижалась ухом к двери и снова нажала на кнопку звонка. Раздалось приглушённое треньканье. И снова нет ответа. Я стала громко стучать в дверь и звать Веру по имени. Никто не открыл. Я нажимала на дверную ручку, звонила и стучала – всё было безрезультатно. Через пару минут соседняя дверь открылась и из неё высунулась распатланная голова полусонного пожилого мужчины. Я бросилась к нему, пытаясь сквозь слезы объяснить происходящее. Он задумчиво почесал голову и пошёл будить жену. Из недр квартиры показалась полная женщина с приятным лицом. Они о чём-то пошептались, и жена соседа кивнула. Он повернулся ко мне и сказал:              – Один раз нам уже пришлось мучиться с этой дверью.              А женщина обняла меня за плечи и мягко произнесла:              – Возможно, она просто слишком много выпила и не может открыть. Но... Я думаю, нам не стоит ждать, пока она протрезвеет, правда?              Оказалось, что однажды, не так давно, Вера вернулась домой в стельку пьяная и без ключей, которые потеряла неизвестно где по дороге. Тогда у соседей гостил их восемнадцатилетний внук, который смог с их балкона перелезть на Верин, выбить оконное стекло и открыть дверь изнутри.              – Но я, – пожал плечами сосед, – не смогу совершить такой акробатический трюк...              – Вам и не придётся! – воскликнула я. – Подождите минутку!              Теперь я понеслась по ступенькам вниз. Толик прохаживался вдоль дома, склонив голову и засунув руки в карманы.              – Толь! – закричала я и помахала ему рукой. Он лёгким шагом подбежал ко мне и спросил:              – Ну?              Я перевела дыхание:              – Дверь закрыта, Вера не открывает. Нужно через балкон соседей перелезть к ней и открыть дверь. Сможешь?              Толик смотрел на меня, как на сумасшедшую. Потом взял меня за плечи и медленно произнёс:              – Ты уверена? Что Вера действительно дома и не в состоянии открыть? Я не хочу сесть в тюрьму, знаешь ли. А она такая – посадила бы меня при малейшей возможности.              – Что за бред?! – возмутилась я. – Ей плохо! Я уверена! Возможно, она сейчас умирает...              Толик вздохнул и сказал:              – Идём.              Мы поднялись на нужный этаж, соседи немного настороженно посмотрели на Толика.              – Это мой муж, – умоляюще произнесла я, заглядывая в их глаза по очереди. – Он перелезет в квартиру Веры.              Соседи переглянулись и кивнули. Потом мужчина повёл Толика в квартиру, а его жена осталась со мной на лестничной площадке.              – Я уверена, с Вашей сестрой всё в порядке, – попыталась она меня утешить. – Поверьте, уж я знаю молодёжь... Двоих детей вырастила, сына и дочь. Вечно они что-то натворят... Сколько ночей я не спала, ох! – махнула рукой и усмехнулась.              Я переминались с ноги на ногу и сжимала руки. Тут к двери вернулся муж соседки:              – Всё нормально. Он уже внутри.              Мы замерли, прислушиваясь. Я почему-то начала про себя считать: «один, два, три... Ну почему он не открыл дверь? Двадцать один... Тридцать семь... В чём дело? Пятьдесят...» Но не успела я досчитать до ста, как раздался щелчок замка и дверь отворилась. Толик вышел в подъезд, держа телефон возле уха и прикрыл дверь в квартиру. До меня на секунду долетела странная смесь запахов, от которой мгновенно затошнило. Пахло чем-то вкусным и отвратительным одновременно.              – Какой адрес? – прошептал Толик соседям. Женщина быстро и чётко назвала улицу и номер дома. Толик повторил это в трубку и отключил телефон. Вздохнул и посмотрел на меня:              – Я вызвал скорую. Наверное, бессмысленно просить тебя туда не заходить?              До сих пор не было такого момента в нашей дружбе, любви или семейной жизни, чтобы мне так отчаянно захотелось его ударить. Я зажмурилась и сжала кулаки. Толик нежно взял меня за руку:              – Мне очень жаль, что тебе придётся всё это увидеть, – и открыл дверь в квартиру Веры.              Первое, что я почувствовала там, внутри – это тот самый аромат ванили и сдобы, смешанный с тошнотворным запахом чего-то прелого, затхлого, распадающегося. К горлу подкатил комок рвоты, я сглотнула и подавила желание внести свой взнос в этот ужасающий смрад.              На ощупь прошла в спальню. На прикроватном столике горел ночник. Вера, одетая во что-то светлое, свернулась калачиком поверх покрывала. На секунду мне показалось, что она не дышит. Но вот её рёбра, просвечивающие через тонкую ткань одежды, натужно поднялись и опустились с каким-то неестественным звуком, кажущимся оглушительным в тишине. Мои глаза адаптировались к полумраку, и я разглядела лужи рвоты на полу, мокрую постель. И местами голый череп сестры, между жидкими жирными прядями когда-то шикарных волос.              Я подошла к кровати и прикоснулась к Вериному лбу. Её кожа была сухой и холодной, несмотря на то, что в квартире было удушающе тепло. Она никак не отреагировала на моё прикосновение, продолжая редко и тяжело дышать. Я отошла от кровати и под внимательным взглядом Толика вышла в коридор, а оттуда в кухню.              Я помнила тот день, когда Вера привезла меня сюда, в свою новенькую с иголочки квартиру. Какой уютной и чистой казалась эта маленькая кухонька тогда! Сейчас её было не узнать. Рабочие поверхности и кафель были испещрены пятнами, на столе стояли грязные миски с остатками какого-то протухшего содержимого. Но самое ужасное – почти везде лежали зачерствевшие пироги и пирожки разной формы. Многие покрылись плесенью или странным белым налётом. Некоторые на вид как будто только что из печи, но я понимала, что это обманчивое впечатление.              Мои ноги подкосились, и я неловко опёрлась о стену, покрытую чем-то коричневым и липким. В глазах потемнело, в ушах нарастал шум, почему-то разболелся живот. Из последних сил я бросилась в ванную, где меня несколько раз вывернуло наизнанку. Вытерев рот каким-то полотенцем, я закрыла глаза и без сил осела на грязный пол. Несколько минут просидела, не решаясь встать на дрожащие ноги, не решаясь выйти из утешительной темноты и неизвестности ванной комнаты. В квартире раздались шаги нескольких людей и невнятные разговоры. Дверь открылась, пропустив тусклый свет. Я почувствовала, как Толик помогает мне встать и вытирает лицо смоченным в воде полотенцем. Но открыть глаза и посмотреть страшной правде в лицо я не могла. Хотелось забыть и развидеть всё то, что было за этой дверью.              – Инна, скорая приехала, – тихо сказал мой муж. – Я думаю, что тебе следует поехать с нею в больницу.              От мысли, что я останусь один на один с умирающей Верой меня снова бросило в дрожь. Я умоляюще посмотрела на Толика:              – Ты будешь со мной?              Он покачал головой.       – Там одно место – это раз. Я должен поехать за твоей мамой и срочно её привезти – это два.              – Не бросай меня! – прошептала я, цепляясь за него, как за спасательный круг. – Мне так страшно...              Толик взял моё лицо в свои ладони, заставил меня посмотреть ему в глаза и чётко, с расстановкой, произнёс:              – Я тебя не бросаю. Я приеду в больницу немного позже, но приеду, слышишь? Ты не останешься один на один с Верой, с вами будут медики. Они знают, что делать. Твоя задача –просто быть с нею. Пойми, мы не можем не сообщить твой матери о том, что происходит сейчас. Если что-то случится – она нас не простит.              – Ты думаешь... – язык меня не слушался, во рту стоял противный привкус желчи. – Думаешь, Вера умрёт?              – Я не знаю. Я не врач, и не бог... К огромному моему сожалению. Но, мне кажется, всё плохо, и она в опасности. И тебе стоит быть рядом, чтобы последние минуты она провела с тем человеком, кто был ей дороже всех.              Я разрыдалась, но почти сразу взяла себя в руки и уверенно вышла из ванной. Веру уже переложили на носилки и укрывали одеялом.              – Возьмите что-то, чтобы её переодеть, тапочки, чашку, тарелку, ложку...              «Господи, что за глупости. Какие тапочки, какая тарелка?» билась в моей голове мысль,пока я впопыхах запихивалачто-то из перечисленного в пакет. Затем сбежала по ступенькам вслед за носилками, которые уже погрузили в машину. Соседи стояли возле подъезда о чём-то тихо говоря с Толиком. Сосед бережно обнимал свою супругу за плечи. Они оба грустно посмотрели на меня, соседка перекрестила носилки и что-то прошептала. Я залезла в машину скорой помощи последней, Толик ободряюще кивнул мне. Я присела на жёсткую скамейку и взяла вялую и холодную руку сестры в свои тёплые руки.              ***              Казалось, мы целую вечность тряслись по улицам, которые я не видела через закрытые непрозрачные окна. Куда нас везли – не было ни малейшего понятия. Лишь отчаянная надежда на то,что там будут врачи, которые всё знают, которые разбираются в происходящем, и на то, что они спасут Веру.              Я смотрела на её безжизненное лицо и молилась. Не могу сказать точно, сколько раз я молилась в своей жизни. Наверняка их можно пересчитать по пальцам.Я не умею молиться. И даже тогда, в один из самых страшных дней в моей жизни, я молилась не богу, поскольку никогда не веровала и в церкви заходила лишь любоваться архитектурой и фресками. Я всеми мыслями взывала к неизвестно кому и неизвестно чему лишь об одном – спасти и сохранить мою Веру. И в то же самое время понимала, как нелепо и бессмысленно всё это выглядит. Наверное, есть какое-то глубинное, подсознательное объяснение тому, что люди вспоминают про высшие силы лишь в минуты глубочайшего отчаяния.              Наконец мы прибыли на место, в какую-то больницу с тёмными окнами, долго шли по коридорам, поднимались в скрипучих лифтах, заполняли бесконечные бумажки... Потом Веру забрали в реанимацию, а я осталась одна в коридоре с дрожащим светом единственной лампочки, на твёрдой скамье, в полной неизвестности.              Так я просидела около часа. Время перестало существовать, только сжимающийся вокруг полутёмный коридор, изредка спешно проходящие равнодушные люди, непривычные звуки. Внезапно, как из неоткуда, ко мне подбежали мама, отец и Толик. Я растерянно смотрела на них, и не понимала, что мы все тут делаем, и чего они хотят от меня, если Вера... Вера там. Отец выглядел измученным и раздавленным, он сразу же пошёл с кем-то ругаться и добиваться, чтобы нас поставили в известность о состоянии сестры. Мама дрожала, вся целиком – руки, губы, колени, повторяя без конца: "Я должна была знать, я должна была... Должна." От этих её слов из меня наконец вырвались задавленные ужасом происходящего рыдания. Если кто и должен был знать – так это я. Ведь я – сестра-близнец Веры, самый близкий в мире человек. Ведь мы с ней так долго были вместе, разделяли тесный мирок маминого тела, а потом спали в одной кроватке, ходили в одну группу в садике, в одни класс, вместе жили… Кто, если не я, должен был почувствовать, что Вера живёт на грани? Но будучи полностью и абсолютно поглощена своими собственными проблемами, я не смогла разглядеть и распознать тот самый момент, когда всё ещё можно было повернуть вспять.              Отец бесконечно ходил туда и назад по коридору, не в состоянии успокоиться. Мы сидели в оцепенении, лишь наблюдая за его бессмысленным метанием. У меня пересохли губы, мучительно хотелось пить. Почему-то вспомнилось, как Толик обливал пьяную Веру минералкой на улице, напротив ночного клуба. Как эта прохладная вода капельками стекала по её обиженному лицу, с размазанной под глазами тушью… Такому живому, родному лицу…              Через какое-то время к нам вышел врач. Мне почему-то запомнилось, что он был очень молод.Избегая смотреть нам в глаза, он сообщил, что в реанимацию допускают только в определённые часы и не более двоих человек одновременно. Однако сейчас для нас сделают исключение – можно будет зайти и проведать нашу больную.              На вопрос, что случилось с Верой, врач начал рассказывать какие-то страшные, невероятные вещи, от которых у мамы непрерывно лились слёзы из глаз, лицо отца посерело ещё больше. Вещи,в которые мой собственный рассудок отказывался верить.              По словам доктора, вес Веры на сегодняшний день составлял лишь 32 килограмма, то есть был примерно вполовину меньше её обычного, естественного веса. Её органы частично атрофировались, особенно желудочно-кишечныйтракт, который отказывался принимать и перерабатывать пищу. Вере пытались поставить зонд, но она сопротивлялась и вырывала его. Поэтому ей вкололи небольшое количество успокоительного и поставили капельницу с необходимым для организма питанием.              – Нормальную дозу успокоительного мы не можем ей дать, – сказал врач, с сочувствием глядя на нас всех по очереди. – Для её веса и состояния сложно рассчитать правильную дозировку, но самое главное – сердце может не выдержать. Сейчас наблюдается стабильная брадикардия. Кардиолог будет утром и даст заключение, есть ли необратимые процессы в сердечно-сосудистой системе. Пока вот так…              Мама с отцом направились в палату к Вере, а мы с Толиком остались ждать их всё в том же коридоре. Казалось, вся жизнь теперь сводится к ожиданию новостей. Плохих? Хороших?              Родители вышли достаточно скоро. И если у отца был совершенно убитый вид, то мама немного приободрилась.              – Она спит. Пока мы ничего не можем сделать, Инна. Я хочу, чтобы вы поехали домой и отдохнули, хорошо? – деловито сказала она. – Я останусь здесь, на случай если Вера очнётся. Договорилась с медсестрой, что меня позовут.              Мама повернулась к отцу и смерила его оценивающим взглядом:              – Ты тоже отправляйся домой. А то не хватало ещё тебя откачивать и к кардиологу вести.              Отец посмотрел на неё укоризненно и повернулся ко мне.              – Инна, держи меня в курсе, хорошо? Дочка? Если что-то нужно – сообщи. И береги себя. – поцеловал меня в лоб, так бережно и нежно, как не целовал уже много лет. Вероятно, пытаясь перенести часть нерастраченной любви и ласки на того ребёнка, который жив, здоров и в этот момент оказалсярядом.              – Хорошо, – пересохшими губами прошептала я.              После ухода отца мама снова начала уговаривать нас уехать. Я отказывалась, потому что хотела быть возле Веры, когда она придёт в себя. К моему удивлению, Толик на этот раз поддержал маму.              – Ты уже на ногах не держишься, Инна. Давай поедем домой. Утром позвонишь на работу и объяснишь ситуацию. Возможно, они позволят тебе взять отпуск или за свой счёт. Я тоже отпрошусь. – он задумался, а потом продолжил. – Нужно побывать ещё раз на квартире у Веры, собрать всё нужное, документы…              Мама с признательностью посмотрела на моего мужа.              – Хоть один из нас во всей этой ситуации не потерял ясности ума. Не знаю, что бы мы все без тебя делали?              В итоге мы с Толиком всё же поехали домой. Было пять часов утра. От моральной и физической усталости я заснула прямо в такси, выключилась, как лампочка. Почувствовала, лишь когда муж погладил по щеке и сказал:              – Инна, просыпайся, мы уже возле дома.              Я открыла глаза, не понимая – где я и что происходит. Несколько секунд прошли в благостном забвении, а потом всё вернулось – память, тревога, ощущение пустоты, а самое главное – страх.              ***              К Вере я поехала вечером, после того, как мама позвонила и нарочито бодрым голосом сказала:              – Она в сознании, хочет тебя видеть.              И я поехала, спешила, бежала по лестнице, по дороге к автобусу, по ступенькам… А возле палаты замерла, не в силах зайти. Было страшно.              Вера лежала на койке, в бледную, испещрённую венами руку была поставлена капельница. Голова сестры была повёрнута к окну, через которое пробивался тусклый свет – палата выходила на внутренний, довольно тёмный и тесный дворик больницы. Мама сидела рядом с кроватью на табуретке, которая казалась жутко неудобной, и держала Веру за руку. Когда мама подняла на меня глаза, мне показалось, что за эту ночь она постарела лет на десять, если не больше. Каждая морщинка, каждый участок сухой кожи стал виден на её лице. И среди золотых волос седины стало намного больше. Хотя, возможно, это я была настолько невнимательной, настолько поверхностной в своих отношениях с родными, что не замечала в них таких очевидных изменений.              С огромным чувством вины я опустилась на колени возле кровати. Мама погладила меня по голове, как маленькую.              – Вера, я пришла, – прошептала я. Казалось, голос мой растворился в душной и напряжённой атмосфере.              – А, это ты… – хрипло и тихо констатировала Вера. Головы в мою сторону она не повернула. – Пришла?              – Конечно! Ты же знаешь – я всегда к тебе приду.              Мы все помолчали некоторое время. Затем мама нежно дотронулась до Вериной руки и сказала:              – Я выйду ненадолго, выпью кофе с булкой, и вернусь. Хорошо?              – Можешь не возвращаться, – жёстко ответила Вера. Мама проглотила обиду, не подав вида, и лишь по глазам было заметно, как ранили её слова сестры.              Вера продолжала лежать отвернувшись, пока мама не вышла и не прикрыла за собой дверь. Затем она, с явным трудом, повернула голову и посмотрела на меня. Мне показалось, что она выглядит немного лучше, чем ночью. Хотя, конечно, я просто начинала привыкать к её новому виду.              – Я умру, знаешь?              – Не говори глупости, – со слезами в голосе ответила я, с трудом удерживая их внутри, непрошенных и ненужных.              – Мне надоело бороться. Я ничего не хочу, меня ничто не радует. Понимаешь?              – Верочка, – я прикоснулась тыльной стороной ладони к её наморщенному лбу. – Тебе только двадцать шесть лет… Ты молодая и сильная, ты выздоровеешь и будешь жить…              – Долго и счастливо? – безрадостно рассмеялась сестра. – Нет. Этого не будет. Ты и сама это понимаешь. Всё зашло слишком далеко.              Я хотела возразить, но осознала, что могу сказать лишь какую-то очередную банальность, которая заставит Веру меня презирать. А нужных слов найти я не могла. В отличие от неё, слова не были моей сильной стороной. Моими были бездушные, холодные цифры.              – Я… Больше всего на свете мне хотелось двух противоположных вещей, – продолжала она. – Быть такой, как ты, и в то же время быть совсем другой. Смешно, правда? Тебя никогда не бесила наша похожесть?              – Я не особо часто думала об этом, – честно ответила я. – Иногда очень бесила, иногда вовсе нет.              – А меня бесила постоянно. С самого детства, когда мы с тобой стояли перед зеркалом и сами были как отражения друг друга. Меня бесило, когда люди нас путали! Я так обижалась и сердилась! В такие моменты я ненавидела тебя, мне казалось, что ты забираешь у меня часть жизни, забираешь любовь, уважение, восхищение, предназначенные мне. А когда ты начала гулять с этим Никитой… – Она замолчала. – Меня разрывало от отчаяния и злости.              – Но почему, Вера? Ведь ты сама говорила, что он тебе не нравился… – прошептала я.              – Чёрт его знает… Возможно потому, что ты его любила… А мне не нравился, слишком уж слащавый. Как и Анатолий твой. Вечно ты таких находишь.              Мы замолчали, думая каждая о своём.              – Инна, я скажу сейчас кое-что, за что ты меня возненавидишь, – вдруг хрипло сказала Вера, её голос сорвался. Она сглотнула и закашлялась. Я встала с затёкших колен и поправила подушку сестры. Когда я подтягивала её в полусидящее положение, она поморщилась. Очевидно, я сделала ей больно, сама того не ощутив. Её кожа болталась на предплечьях, казалось, мышц не осталось совсем.              – Послушай… Мне жаль, что ты потеряла ребёнка, – начала Вера. Я замахала руками и энергично завертела головой, не желая продолжать этот разговор. Мне всё ещё было слишком больно.              – Нет, ты послушай меня! – закричала сестра и вцепилась своей похожей на клешню рукой в мою. – Инна, я два раза делала аборт. Два, представляешь? То, что было для тебя даром, для меня было карой… Я два раза была неосторожна, и оба раза залетела. Вот так! – она попыталась щёлкнуть пальцами, но сил на это движение у неё не было. Я ошеломлённо смотрела на Веру и отказывалась верить своим ушам.              – Когда? – с трудом выдавила единственное слово.              – А это важно? – Вера устало откинулась на подушку.              – Да, важно для меня. Скажи – когда?              Вера вздохнула.              – Один раз тогда, помнишь, когда у меня была депрессия и я не выходила из дома. Ну, на третьем курсе, помнишь? Один раз ты ушла рано на пары, а я поехала в больницу и… В общем, это заняло всего лишь несколько часов. Ты и не заметила, правда?              Я покачала головой, попыталась восстановить в памяти события тех дней, но они путались в голове и ускользали. Верину депрессию я помнила. И помнила, что, возвращаясь домой, не всегда заставала её на месте. Но в какой из тех дней она совершила то, о чём рассказала теперь?              – А второй раз?              – Второй раз… Да… – Вера задумалась, прикусив губу. – Помнишь тот день, когда ты мне рассказала, что бесплодна? А я уезжала с Вадимом в столицу? Так вот.Тогда я была беременна. Он отвёз меня в крутую частную клинику. Весь персонал там меня чуть ли в задницу не целовал. На завтрак подавали бутерброды с красной рыбой и фруктовый салат из экзотических фруктов… А какие условия! – она недоверчиво покачала головой. – Только, знаешь, в тот раз я совсем этого не хотела. Правда! После разговора с тобой, мне захотелось оставить того ребёнка. Очень! Всю дорогу я думала о том, что смогу стать другой, стану лучше, добрее, человечнее. Что этот ребёнок исправит то сломанное внутри меня, что мешало мне быть цельной личностью, а не распадающейся на части…              Я слушала эту историю с замершим сердцем, хотя понимала – конец будет полностью и абсолютно не счастливым. Иначе мы с Верой не были бы тут.              – Он заставил меня, – продолжала сестра отстранённым голосом. – Сказал, что в ином случае наши отношения придётся разорвать. Что ему не нужен ещё один ребёнок, тем более, внебрачный. Что наши отношения выше всего этого. Что наша любовь не переживёт бессонных ночей и постоянного младенческого крика. Что он не хочет, чтобы я портила своё чудесное тело… – Вера расхохоталась. Но этот безумный смех перешёл в сухой, изнуряющий кашель. Я вскочила на ноги, не зная, что делать, поглядывая в сторону двери. И уже собиралась звать на помощь персонал, как Вера затихла, продолжая лишь тяжело дышать. – Что же… Тела, которое он любил,больше нет. Я его всё-таки испортила, – с трудом закончила она.              Я молчала, будучи не в состоянии подобрать правильных слов, и не зная, нужны ли слова в такой ситуации вообще.              – Зачем нужны дети, скажи мне? – вновь заговорила сестра. – Они меняют жизнь, ставят её с ног на голову, заковывают тебя в вечные оковы, разрушают семьи… Если родится сын, то вырастет мудаком. А если дочка – будет либо сохнуть по мудаку, либо мучиться от собственного несовершенства в этом требовательном и беспощадном мире.              Я продолжала молчать.              – Скажи что-нибудь! Инна! Почему ты молчишь? Осуждаешь меня? Ненавидишь? Думаешь, я наказана справедливо?              Я сглотнула и проговорила:              – Нет, я не осуждаю тебя. Я… Люблю тебя. Невзирая на всё это. Мне очень, безумно жаль… Что всё получилось вот так.              – Мне тоже жаль, – монотонно произнесла Вера. – Может, я бы действительно могла стать другой, счастливой и полноценной. Но он сказал, и я подумала… Что он прав. Зачем рушить наши отношения? Зачем портить тело? И я пошла в эту клинику. Все мне улыбались, были так добры и предупредительны. Там было так чисто, Инна, кафель – как зеркало… А потом меня забрали в операционную. Срок был уже большой. Я… Всё оттягивала. Операция прошла сложно, я потеряла много крови… Потом я прочитала в интернете, что на таком сроке ребёнка достают оттуда по частям…              Меня бросило в холодный пот, к горлу подкатила рвота. Я вцепилась в край табуретки так крепко, что заболела рука.              – Я три дня провалялась в этом царстве роскоши. Он оплатил счёт. И встретил меня возле выхода. Даже из машины не вышел… И, знаешь, что он сказал?              Я покачала головой. Откуда я могла знать?              – Он сказал: «Теперь мы решили эту маленькую проблему и можем сходить в один отличный клуб». Представляешь? Из меня по частям вытащили нашего мёртвого ребёнка, а он хотел пойти в клуб… А самое ужасное – я поехала с ним. В клуб. И я там пила коктейли, танцевала и флиртовала со всеми подряд… Я веселилась. Праздновала. Только знаешь, Инна, под утро я вышла оттуда сама. Села в такси и уехала. От него. Навсегда. Вот так.              – Он того не стоил, Вера! Ты понимаешь это? – проговорила я с отчаянием.              – Я знаю, – ответила сестра. – Знаю. Но уже поздно. Поздно для меня, для нас. А теперь, пожалуйста, уходи. Я безумно устала. Я хочу просто поспать.              ***              Теперь мой график жизни стал ещё насыщеннее и плотнее. Утром я бежала на работу, а после неслась через весь город к Вере в больницу, где просиживала до позднего вечера, пока Толик не приезжал и не забирал меня домой. Он взял на себя большинство домашних дел и хлопот. Убирал по мере сил, чаще размазывая грязь, нежели реально наводя чистоту. Ходил в магазины, покупая сплошь невообразимые продукты со стрёмным сроком годности, но при этом умудрялся приготовить из них вполне съедобный ужин.              В таком темпе я на многое забила, как никогда раньше в этой жизни. Просиживая возле кровати Веры, пытаясь влить в неё хоть одну ложечку слизистого супа, обычно в тишине, в каком-то заторможенном молчании, я теряла своё собственное я, растворяясь в той атмосфере безысходности, в которой находилась сестра. И лишь когда наступил июнь, я обнаружила, что те самые дни, которые ежемесячно убивали во мне надежду, не наступили. Первая моя мысль была – я тоже больна чем-то ужасным и неизлечимым. Заглядывая ежедневно в бездну мучений Веры, я становилась ипохондриком. Эти дни всё не приходили, и я попробовала рассмотреть другую возможность – беременность. Думать об этом было страшно – я боялась повторения случившегося в прошлый раз, а ещё понимала – всё чертовски, невероятно не вовремя. Думать о новой жизни, когда жизнь моей сестры каждый день находится в опасности? Что скажут мама и отец? А Толик? Он не разрешит мне проводить вечера в больнице, в душной, пропахшей рвотой, болезнью и несвежестью палате. Нет. Чтобы рассказать кому-то, я должна быть уверена на миллион процентов. И только тогда...              Как мне удалось скрыть всё происходящее от Толика – ума не приложу. Но, предполагаю, что он списывал моё нервное напряжение и постоянные капризы на Верину болезнь, и в этом был частично прав.              Однажды проходя мимо аптеки, я остановилась, заворожённая ассортиментом тестов. Но тут же пошла дальше, думая о том, что в этот раз я достаточно опытная для понимания – тест не является гарантией. Мне нужно было что-то посущественнее. Поэтому я, терзаемая сомнениями и страхами, выжидала ещё две недели. Но даже самому ангельскому терпению в мире, которым, собственно, я вовсе не обладала, так или иначе приходит конец.              Как-то раз, в одно будничное утро, я проснулась утром и поняла, что больше не могу выносить эту неизвестность. Ведь ждать смерти всегда ужаснее, чем сразу просто умереть. Всё утро я провела в поисках клиники, где мне вот прямо сегодня сделают УЗИ и развеют все терзающие меня мучительные сомнения. И я такую нашла. В обеденный перерыв вместо обеда я отправилась туда – услышать окончательный приговор.              В клинике мне пришлось какое-то время посидеть возле кабинета в ожидании приёма. Мои ладони были влажными и холодными, а лоб покрылся испариной. Я смотрела на женщин, которые входили и выходили из клиники. Многие из них были явно и заметно беременны. А я сидела и боялась, что услышу совсем другой, ужасный диагноз.              Наконец меня пригласили в кабинет и уложили на кушетку. Врач пыталась разобраться с датами зачатия, но я смогла лишь сбивчиво и нервно рассказать о своей оборвавшейся в начале весны беременности.              – Хорошо, сейчас посмотрим, – ободряюще сказала врач. – Что же вы так дрожите? Холодно?              Я отрицательно повертела головой, сосредоточенно глядя в экран, висевший на стене прямо напротив кушетки – чтобы пациентки могли полюбоваться обитателями своих животов.              Врач нанесла холодный скользкий гель и прикоснулась датчиком к моему животу.              – Ого, – чуть нахмурившись произнесла она.              – Что там такое? – дрожащим голосом спросила я, пытаясь разобраться в серых пятнах различной интенсивности, расплывавшихся и мелькавших на экране.              – Секундочку, я сделаю замеры, – ответила врач и принялась щёлкать мышкой. Через некоторое время она отвела глаза от монитора и посмотрела на меня.              – У вас нормальная прогрессирующая беременность сроком не менее десяти недель.              Я лежала, как ударенная обухом по голове, чувствуя, как напряжение внутри сменяется ощущением бесконечного эгоистичного счастья.              – Он... В порядке? – прошептала я, еле шевеля губами.       –       Конечно! – рассмеялась врач. – Смотрите, вот его головка, вот ручки, тут ножки... Отличный ребёнок. Вам уже необходимо становиться на учёт, чтобы гинеколог дал направления на анализы и рассказал, что делать дальше.              На учёт? Анализы? Десять недель... С ручками и ножками! Я видела, как малыш кувыркается на экране, такойсмешной и настоящий!              – Но как же... – неуверенно произнесла я. – Я уже была беременна один раз, и тогда меня очень сильно тошнило, даже рвота случалась. А сейчас – совсем ничего, ни тошноты, ни рвоты. – я снова посмотрела на экран.– Скажите мне честно – всё это – точно происходит в реальности?              Врач убрала с моего живота датчик и удивлённо покачала головой.              – Нельзя сравнивать одну беременность с другой, – наконец сказала она. – Это некорректно. Мы смотрим не столько на ваше самочувствие, сколько на то, что видим там, – она кивнула на живот.– Жаль, что вы флэшку с собой не взяли, я бы записала для Вас видео, на память.              Флэшку я, конечно, не взяла. Но сидя на лавочке в сквере, час спустя после исследования, я могла закрыть глаза и увидеть все эти кувырки и забавные движения, как наяву.              На этой лавочке я просидела долго. Никуда не хотелось идти, ничего не хотелось делать. Только оставаться в этом заполненном счастьем и гармонией вакууме, и забыть всё, что ждало снаружи. Я позвонила на работу и сказала, что заболела и сегодня уже не вернусь. И было всё равно, что нужно было закончить проект, что систематизируемых мною данных ожидало начальство... Всё это казалось лишь одним из угасающих Красных Карликов в моей вселенной, где совсем другие объекты, такие, как яркие сверхновые звёзды и безрадостные чёрные дыры, поглощали всё внимание, все эмоции и душевные силы.Я просидела там до самого вечера, разглядывая прохожих. Ничего не ела и не пила, пребывая в состоянии полнойзаторможенности. А потом поехала на своё вечернее дежурство у постели сестры.              ***              Вере становилось всё хуже с каждым днём. Самостоятельно принимать пищу она не могла, а зонд не давала себе поставить.              – Я не хочу,чтобы из моего рта торчали трубки и всякая подобная гадость! – кричала она. – Почему вы не можете оставить меня в покое?              От капельниц её вены распухли, вокруг образовались синяки, но такое питание уже не спасало. От глюкозы Веру постоянно тошнило и рвало.              На маму, которая проводила рядом с нею часы, тоже смотреть было страшно. Измученная и исхудавшая, она постоянно ссорилась с Верой, которая говорила ей ужасные и гадкие вещи. Когда я приходила к Вере, мама ехала домой. Верный и в то же время неверный Юрий Владимирович ждал её в машине. Их отношения до сих пор оставались для меня загадкой. Воистину вместе и в горе, и в радости. Что их связывало, что продолжало связывать, что держало вместе? На самом деле, это было не важно. А важным было, что мама была не одна, ибо вечернее одиночество могло привести к крайней степени отчаяния в той страшной ситуации, в которой мы все оказались. Мама была сильной. И, мне думалось порой, лишь её сила духа, оптимизм и упорство помогали поддерживать жизнь Веры.              Иногда сестра находилась в спутанном сознании, не понимая, что происходит. Она невнятно бормотала бессвязные слова или стонала так жалостливо, что наши сердца разрывались на части.              Врачи говорили, что внутренние органы Веры начинают постепенно отказывать. Надеждана то, что она будет жить, утекала так быстро, как мелкий песок через неловкие пальцы.              В то же самое время маленькое существо внутри меня росло. На сроке в 14 недель я всё-таки встала на учёт в женской консультации. Но до сих пор не открылась ни мужу, ни маме, вообще никому. Наверное, я бы продолжала жить со своими трусливыми страхами и далее, но живот тоже начал подрастать. И если какое-то время можно было бы списать его на то, что я просто и банально растолстела, то со временем форма становилась более характерной, и я понимала – вечно это продолжаться не может. Мне было стыдно, как будто кто-то мог подумать, что я таким образом пытаюсь заменить ещё не ушедшую, но несомненно уходящую из жизни Веру. И в то же время осознавала, насколько неправильно скрывать беременность от близких, особенно от мужа.              На работе я сидела, расстегнув пуговицу на поясе джинсов, ощущая, что необходимость сменить гардероб становится всё более острой. И вот, на шестнадцатой неделе, я утром не смогла застегнуть на животе брюки и заплакала. Отчаянно ибезнадежно зарыдала от того, что больше не могу хранить свою тайну. Спавший в тот момент Толик дёрнулся и перепугано вскочил с кровати, оглядываясь по сторонам. Он пригладил волосы и спросил:              – Что случилось? Вера...?              А я отчаянно рыдала взахлёб, будучи не в силах связать и пары слов. Он сел рядом и обнял за плечи.              – Что с тобой? Ты вся дорожишь. Заболела?              Я помотала головой и всхлипывая проговорила:              – Штаны... Не застёгиваются...              Толик чуть отстранился и посмотрел на меня с недоумением.              – И ты поэтому рыдаешь? Из-за штанов?              Я снова помотала головой и судорожно вздохнула.              – Я беременна.              – Что? – он отодвинулся от меня ещё дальше, продолжая сверлить взглядом. – Что ты сказала?              – О, боже... Ты глухой? Я беременна! Беременна! Понимаешь? Шестнадцать недель! Это... Это...              – Четыре месяца. Я умею считать, – сказал он холодно. – И когда же ты собиралась мне рассказать?              – Я и рассказываю...              – Ты четыре месяца от меня скрывала беременность? И только сейчас рассказываешь? Знаешь, Инна, это подло с твоей стороны, – он встал с кровати и вышел из комнаты, а я снова залилась слезами.              Плакала я долго, но постепенно слёзы иссякли. Я почувствовала себя опустошённой и разбитой. Посмотрела на часы – на работу я должна была выйти ещё четверть часа назад. С каким-то ледяным спокойствием я перезвонила своей начальнице и снова сообщила ей, что плохо себя чувствую и сегодня не приду. А про себя решила, что пора бы и на работе поставить всех в известность о своём деликатном положении, а то на меня уже начинали смотреть косо за постоянные «болезни».              Толик так и не вернулся в спальню, поэтому я, как была, в расстёгнутых брюках, побрела его искать. Он за это время уже успел побриться и заварить чай. Я застала его в момент, когда он монотонно окунал пакетик с чаем в кипяток, с отсутствующим взглядом наблюдая за этим процессом.              Я подошла, обняла его и прошептала:              – Извини.              Толик вздохнул.              – Я всегда был у тебя на втором или даже на третьем месте, правда? После Веры и… И…              – Что ты такое говоришь? – возмутилась я.              Он резко развернулся и схватил ладонями моё лицо, пытливо заглядывая в глаза.              – У нас с тобой в последнее время всё как-то... Не так. Я понимаю, на тебя многое свалилось. И я очень старался и стараюсь тебе помочь и поддержать... Но мне важно, понимаешь, действительно важно знать, что тебе не всё равно, что происходит между нами. Скажи, что тебе не всё равно.              – Мне не всё равно! – прорыдала я. – Я очень тебя люблю, но мне так страшно...              Он прижал меня к себе, и мы так стояли, казалось, целую вечность. Потом Толик осторожно разомкнул объятия и посмотрел на мой живот.              – Так что, нужны новые штаны?              – Да! – со смехом и слезами проговорила я.              – А ты... Ты уверена, что знаешь, что нужно делать... И вообще?              – Да, я уже стою на учёте у врача. И нет, – я приложила пальцы к его губам, предупреждая вопрос. – Кроме тебя и моего доктора никто не знает. Ни мама, ни Вера. Я много раз хотела тебе сказать, но... Я безумно боялась... Сама не знаю, чего. Кстати, я и выяснила-то про беременность не так давно – лишь полтора месяца назад, а не четыре, как ты меня обвинил...              – Конспиратор... – Толик покачал головой, глядя на меня укоризненно. – Если ещё раз скроешь от меня хоть что-то – отшлёпаю!              ***              Рассказать о беременности маме и Вере было ещё сложнее. Я несколько раз собиралась и вот уже открывала рот, как внутри поднималась волна паники, и слова так и оставались внутри меня, безвыходные, тяжёлые.              В итоге мама догадалась сама. Было уже около восемнадцати недель, и моя слегка расплывшаяся фигура всё меньше походила на злоупотребление сладостями. Однажды, когда я поправила подушку сестры, то при этом машинально протёрла рукой поясницу, чуть выпятив живот вперёд и начисто забыв о присутствии в комнате мамы. Спохватившись, я виновато посмотрела на неё, встретив изумлённый взгляд в ответ. Вера спала, тяжело вздыхая во сне.Мама взяла меня за руку и отвела от кровати в угол палаты.              – Инна... Сколько? – и глазами показала на живот.              – Уже восемнадцать полных, девятнадцатая... – смущённо пробормотала я.              – Да нет, я не о том, – досадливо махнула рукой мама. – Сколько плодов? Один?              Я кивнула.              – Слава богу, – выдохнула мама.              – Почему? Почему ты так говоришь?              – Тяжело, Инна, с двойней. Поверь мне. Я слышала мнение, что, мол, с близнецами в два раза сложнее, чем с одним. Это всё выдумки некомпетентных в этом вопросе людей! Сложнее во много раз больше.Ну, не о том... – мама неловко улыбнулась. – Я очень рада за тебя, девочка. Мне так нужна была хоть какая-то хорошая новость. Толик... Счастлив, наверное?              Я кивнула, сдерживая слёзы облегчения.              – Что там такое? – раздался скрипучий голос Веры. Мама быстро отпустила мою руку и бросилась к её кровати:              – Как ты, солнышко? Что я могу сделать для тебя?              Вера молчала, а потом произнесла:              – Ничего. Спасибо, мам. Где Инна?              Я вытерла слёзы и подошла.              – Привет, Верочка!              – Посиди со мной... Где твоя рука?              Я схватила её за руку. Вера выдохнула, казалось, с облегчением, и закрыла глаза. Через пару минут мама прошептала мне на ухо:              – Когда ты ей расскажешь?              – Я не знаю, – ответила я. – Мне страшно говорить об этом.              – Скажи поскорее, чтобы она успела порадоваться за тебя.              – Она будет рада? Ты думаешь? – спросила я, не отводя взгляда от изуродованного болезнью лица Веры. Вдруг сестра открыла глаза и сказала:              – Она уже рада. Правда... – и снова их закрыла. А я почувствовала лёгкое пожатие её пальцев.              ***              Однажды утром, пару недель спустя, я проснулась раньше обычного и ощутила, что за прошедшую ночь что-то неуловимо изменилось. Я повернулась на другой бок, нос к носу с Толиком, и положила руку на подрастающий животик. И внезапно почувствовала лёгкий толчок изнутри, как будто там проплыла крошечная рыбка. В сердце поднялась волна тепла и радости. Я взяла безвольную руку сонного Толика и положила её на живот, слегка прижала. Лёгкая вибрация внутри отдалась в мою ладонь через его. Он напряг руку, глядя на меня круглыми спросонья глазами.              – Что это? – шёпотом спросил он.              – Не что, а кто. Наш малыш.              – А тебе не больно, когда он там...?              Я засмеялась.       –       Не только не больно, но и ужасно приятно.              Он с недоверием посмотрел на меня и уже сам осторожно положил свою руку на мой живот, и прошептал:              – Ну, привет, мой маленький конкурент. Ты видишь, ей приятно. А я уже ревную.              ***              Несмотря на яростное сопротивление мамы и Толика, я не перестала ходить к Вере каждый день. Эти посещения приносили много душевной боли, но я не могла, не смела от них отказаться. После работы я спешила к сестре, и просиживала до позднего вечера, пока меня не выставляли из больницы медсёстры.              В мои приходы Вера обычно спала, лишь иногда мы немного разговаривали, в основном о каких-то незначительных мелочах, пытаясь избегать самых важных и, вероятно, самых нужных тем. Вера игнорировала любые положительные прогнозы и надежды, не говоря о будущем вообще, лишь вспоминая что-то уютное и тёплое из прошлого.Но чаще всего она просто спала.              В один день в конце лета, когда внезапно похолодало и на улице запахло скорой осенью, Вера повернула голову в мою сторону и посмотрела затуманенным от лекарств взглядом.              – Инна, – прошептала она. – Ты меня хоть когда-нибудь отпустишь?              Я взяла её за руку, прикасаться к которой было страшно из-за хрупкости и неестественной бледности и сухости кожи:              – Верочка, куда отпущу?              – Туда, – Вера повела глазами вверх.              – О чём ты говоришь? – я попыталась сдержать слёзы, которые уже звенели в голосе. – Я тебя не отпускаю! Ты выздоровеешь! И мы заберём тебя отсюда...              Вера закрыла глаза. Через какое-то время она громко и хрипло проговорила:              – Инна, я не могу. И не хочу. Каждый мой день – это нестерпимые физические страдания, но самое страшное – это моральные муки. Я устала. Ты понимаешь? Я хочу умереть. И только ты меня держишь тут, понятно?              Я сдавленно рыдала, прикрывая рукой рот.              – Единственное, что мне осталось – убедиться, что ты родила этого ребёнка. Ясно? – Вера открыла глаза. – Чего ты рыдаешь?              – Я тебя так люблю... – прошептала я. – Как я без тебя останусь?              Вера хмыкнула и закашлялась.              – У тебя есть он.              – Он? Ещё не известно, мальчик это или девочка, слишком рано. Врач сказала, через две недели на УЗИ скажет точно.              – Причём здесь ребёнок? Я имею в виду твоего мужа. Инна, если ты не полная дура, не умудрись его потерять... – она сглотнула и хрипло застонала.              – Верочка, хочешь, я заберу тебя домой? К себе? В нашу квартиру? Пожалуйста, согласись!              Вера сморщила лицо.              – Нет, ты совсем без мозгов, как я и думала! Оставь меня в покое! Ты что, собираешься менять мне подгузники? Ставить капельницы? Колоть наркотики? Ты это серьёзно собираешься делать, Инна?              – Да! – воскликнула я. – Ты не веришь, что я смогу?              Вера улыбнулась краешком губ.              – Верю. Сможешь. Но в этом нет смысла. Я всё равно умру. А ты за эти недели меня возненавидишь...              Мы помолчали.              – Так что? Ты меня отпускаешь?              Слёзы снова хлынули из моих глаз.              – Ты меня шантажируешь! Как я могу сказать:«Да»?              – Открой рот и скажи: «Вера, я тебя прощаю. И отпускаю».              Я сбивчиво проговорила:              – Мне не за что тебя прощать! Ты всегда была права. Во всём. С самого начала... Если бы я почаще слушала тебя, то меньше наломала бы дров...              Вера вздохнула.              – Инна, ты ломаешь свою жизнь и идёшь по осколкам вперёд к чему-то новому, правильному и удивительному. А я ломаю свою и умираю от осколочных ран.              Мы снова долго молчали. Мне показалось, что Вера заснула. Я нагнулась к её лицу, прикоснулась губами к векам.              – Спасибо... – еле слышно прошептала она.              ***              С каждым днём Вера ускользала от нас всё дальше. Почти весь день она спала, так сказывалось действие обезболивающих. Минуты просветления случались всё реже, а произносимые ею фразы – всё короче. Врачи давно списали мою сестру с любых счетов, да и мы сами уже окончательно потеряли надежду. Только отец продолжал верить с какой бешеной, невероятной страстью, в то, что ничего ещё не потеряно. Только благодаря ему у Веры была отдельная палата.              Много раз мама порывалась забрать её домой. На этой почве между родителями частенько происходили ужасные конфликты.              – Ты что, смерти её хочешь? Она там за два дня угаснет без нормального медицинского обслуживания! – кричал отец.              – Она и так умирает! – заламывал руки мама. – Так пусть это случится дома, а не в безликих, чуждых ей стенах!              В конце концов, спросили саму Веру, чего же хочет она. Я не уверена, что она поняла вопрос, обведя потолок над собой невидящим взглядом. Потом с хрипом вдохнула и проскрипела:              – Оставьте меня в покое, вы все...              ***              На сроке в двадцать две недели мы с Толиком, на этот раз вместе, отправились на УЗИ в тот медицинский центр, где я и узнала о том, что каким-то чудом беременна. Врач меня узнала и подразнивающе улыбнулась:              – Это же моя любимая пациентка, которая весь первый триместр промечтала о чём-то.              И вот я снова лежала на кушетке, со страхом и предвкушением глядя на висящий впереди монитор. Но на этот раз я была не сама – Толик сидел рядом, крепко держа меня за руку и от волнения утратив чувство юмора в частности и способность говорить что-либо в целом.              – Я сейчас запишу протокол исследования, а потом отвечу на ваши вопросы. Итак. Голова... БПР... Соответствует сроку...              На нас посыпались числовые значения и их определения, которые нам совершенно ничего не говорили. Но фраза "соответствует сроку" каждый раз приносила неимоверное облегчение. Мы молча любовались малышом, который на экране казался очень большим, хотя в действительности был около полкило весом.              – Как батон хлеба, – прошептал Толик.              Врач улыбнулась.              – Не совсем так, но если мыслить упрощённо, то да, как батон. А теперь скажите, хотите ли узнать пол ребёнка?              – Да! – ответила я.              – Нет! – внезапно сказал Толик. Я посмотрела на него с широко открытыми от возмущения глазами.              Врач переводила взгляд с одного из нас на другого.              – Да, – ещё раз твёрдо сказала я. – Достаточно неизвестности в моей жизни. Я хочу знать что-то конкретное.              Толик внимательно посмотрел на меня, провёл пальцем по моей щеке, стирая слезу, и кивнул.              – Говорите.              – Мальчик, – сразу же ответила врач. – Смотрите сюда. Вот, видите?              Мы смотрели и не совсем понимали, но доверяли профессиональному мнению. Мальчик! Сын. На самом деле, нам обоим в тот момент было не важно, какого пола будет наш ребёнок. Лишь бы он был.              ***              После УЗИ я отправилась к Вере в больницу. Быстро поднималась по ступенькам, забыв, что делать это становится всё сложнее. Предательски ныл живот, я начинала обильно потеть и задыхаться. А ведь это были всего-то на всего четыре лестничных пролёта! Да я их раньше за полминуты пробегала, шагая через ступеньку.              Восстанавливая дыхание, я медленно шла по коридору, провожаемая то равнодушными, то сочувствующими взглядами персонала и других посетителей. Про Веру и её случай знали многие, возможно, почти все. Возле двери в палату Веры я помешкала. Мне было страшно. Спросила сама себя – чего ты боишься, Инна? И не смогла ответить честно даже самой себе. Заходить не хотелось, хотелось уйти. Не видеть. Забыть. Стереть последние месяцы из памяти. Вернуться туда, в точку невозврата, и повернуть все случившееся по-другому, иначе, не так. Обрести надежду.              Тихонько отворила дверь. В палате было темно – опущены жалюзи, попискивал какой-то прибор. Вера спала. Я прикрыла дверь и замерла, глядя, как тяжело поднимается и опускается её грудная клетка. Из горла сестры раздался тяжёлый полухрип-полустон. Тихо и робко я приблизилась ближе, пододвинула к кровати жёсткий больничный стул со спинкой, сидеть на табуретке мне уже стало тяжело. Скрип его перемещения по линолеуму резко нарушил почти уютную звуковую гамму палаты. Я присела на кончик сидения, сжав колени и стиснув руки. Лицо Веры было повёрнуто в сторону окна. Рука лежала поверх одеяла.              Я посмотрела на эту руку, на кость, обтянутую бледноватой, почти голубой кожей, с просвечивающими сквозь неё фиолетовыми венками. На бурые пятна на тыльной стороне кисти. Потом перевела взгляд на свою собственную руку, округлую, гладкую, с россыпью светлых веснушек и светлыми волосками. Неужели эти руки – руки двух сестёр-близнецов, людей с практически одинаковым набором генов? Как они могли быть такими разными?              Я взяла в ладонь пальцы Веры. Они были такие холодные и твёрдые, подушечки сморщились. Я рассматривала её руки, пытаясь согреть теплом своей мягкой ладони.              Вера с трудом повернула голову в мою сторону. Она не спала. Её глаза лихорадочно блестели в полумраке, рот был приоткрыт, из него вытекала ниточка слюны. Я панически отметила, что щёки сестры запали ещё глубже с прошлого раза. Её лицо окончательно потеряло всё человеческое, что было в нём. Это было лицо самой смерти. И я смотрела в её глаза.              Вера застонала, а потом что-то невнятно прошептала. Я наклонилась ближе, с трудом сдерживаясь, чтобы не отшатнуться назад от ужасного запаха. Слёзы страха, жалости, отвращения и любви полились из моих глаз. Мне снова, в который раз, захотелось схватить это измождённое тело за плечи, встряхнуть изо всех сил и закричать: «Вера! Что ты сделала с собой? Ты не можешь умереть вот так, ты не можешь уйти из моей жизни, ведь мы всегда были вместе, с самого первого момента нашего существования. Ты не можешь уйти сейчас, в 26 лет. Не сейчас. Никогда…» Но я снова промолчала и сглотнула комок, образовавшийся в горле, молясь, чтобы Вера не увидела моих слёз.              – Привет, – прошептала я, свободной рукой гладя сестру по голове. Сокрушаясь по её гладким красивым волосам, которые превратились в паклю. На бледном черепе отчётливее стали видны проплешины от выпавших прядей. – Это я, Инна.              – Я знаю. – Прошептала Вера в ответ. Широко раскрыв глаза, она посмотрела на меня и сморщила губы. – Ты такая толстая.              – Ох, Вера… Я беременная, ты забыла? Теперь ем за двоих.              – За меня тоже ешь? – Хриплый смешок. – Я пошутила. Ты ешь за того парня. Или это девочка?              – Мальчик, – взволнованно проговорила я, и в горле снова поднялось что-то твёрдое. Это была горькая, но в то же время сладкая радость, которая хотела и боялась вырваться наружу рыданиями. – Я только что с УЗИ. У меня будет сын. У нас с Толиком будет сын. – Голос предал меня, начал дрожать и ломаться.              – Хорошо, – прохрипела Вера. – Пацанам легче.              Она прикрыла глаза и замерла. А мой перегруженный эмоциями и находящийся в полном раздрае мозг пытался сообразить – почему же, почему мальчикам вдруг легче жить в этом мире? Разве это так? Я попыталась придумать разумные доводы, но не смогла. Я была не в силах думать логически. Не в тот день.              Какое-то время в палате было тихо. Но внезапно Вера начала хрипеть и метаться по кровати. Я подумала, что ей было больно, страшно и невыносимо. Но не знала, чем я могла бы ей помочь. Слёзы застилали мне глаза, и я украдкой вытирала их рукавом. Как могло быть так, что бесконечное счастье и бездонное горе разрывали меня на части одновременно?Вдругя осознала, что метания Веры имели цель – она сдвинулась на край кровати и успокоилась.              – Полежи рядом со мной рядом, – она провела рукой по простыне.       Находясь в полном замешательстве, но не раздумывая ни секунды, я встала со стула. Нога об ногу– скинула затянутые бахилами кроссовки и тяжело влезла на кровать. Вера стала такая тонкая, она занимала лишь четверть кровати, а на трёх остальных четвертях развалилась я со своим подрастающим животом. Мы лежали лицом к лицу и смотрели друг на друга, глаза в глаза. Всё было как когда-то в далёком детстве, в те редкие и бесценные минуты удивительной близости близнецов, в минуты их духовного единения. Мы были одни в своём уникальном мире. Только Вера и я. И малыш, которому не понравилась столь резкая перемена положения моего тела. Он сделал кульбит у меня в животе, и я вздрогнула.              – Можно?.. – Вера посмотрела на мой живот. – У меня ведь никогда не будет… Не будет… Я сама не хотела. А теперь…              Я взяла её сухую ладонь и прижала к животу. Малыш затих, как будто привыкая к этой новой руке, которая хотела его поприветствовать. Вера тяжело дышала, пыхтела в малоудобной позе и я. И тут мы обе почувствовали в ответ пинок. Ещё один, и ещё. Глаза сестры широко открылись. Её крошечные зрачки расширились. Она вздохнула и убрала руку.              – Прости, – сказала она и отвернулась.              ***              Вера умерла через месяц. С каждым днём она угасала и все глубже погружалась в беспамятство. В последние дни своей жизни в сознание сестра не приходила. Несмотря на сильные дозы обезболивающих препаратов, она периодически стонала, как будто пытаясь что-то сказать. Она протягивала руки и пыталась приоткрыть слезящиеся глаза. Мы с мамой безрезультатно пытались уверить себя, что Вера не чувствует боли и не осознаёт, что смерть стоит за её плечами.              Её не стало в три часа ночи. Самое ужасное – в это время в больнице с нею не было никого. Накануне смерти мама оставалась с Верой весь день, а я, как обычно, сидела с ней вечером. Она была стабильна. Стабильно умирала. Дней, подобных этому, прошла целая череда. Вероятно, мы ждали её ухода в любой момент, но при этом в глубине души не верили, что она однажды перестанет быть, существовать, покинет нас навсегда.              Я не знаю, какими были её последние минуты. Этого не знает никто. Говорила ли она что-то, повторяла ли чьё-то имя, как молитву, звала ли кого-то далёкого и безнадёжно неспособного облегчить её страдания? Скорее всего нет, я не верю, не хочу верить, что в последнюю минуту Вера могла прийти в сознание и понять, что на пороге своего перехода осталась в полном одиночестве.              В момент её кончины я не почувствовала ровно ничего. Никакая пресловутая связь между близнецами не сработала. Я крепко проспала всю ночь, а утром увидела пустую постель рядом, закрытую в спальню дверь и услышала приглушённый голос Толика, говорящего по телефону. Сердце на секунду замерло и забилось в ускоренном ритме, малыш ударил меня изнутри и живот моментально затвердел. Я сползла с кровати и, как была, босиком вышла из комнаты. Толик только закончил говорить и опускал руку с телефоном вниз, а второй рукой уже тянулся терзать свою шевелюру.              – Привет, – сказал он, безуспешно пытаясь улыбнуться непослушными дрожащими губами. – Как спалось?              Я подпёрла руками поясницу и посмотрела на него в упор.              – Кто звонил?              Он отвёл глаза и потянул себя за прядь волос.              – Вера? – спросила я внезапно охрипшим голосом и пошатнулась.              Толик бросился ко мне и схватил в охапку. Мне захотелось оттолкнуть его, ударить, чтобы не слышать те слова, которые он вынужден был сказать, не узнать ту страшную новость, которую ему пришлось мне принести.              – Родная, любимая моя! Мне безумно жаль... Это звонил твой отец. Он в больнице. С твоей матерью. Вера умерла этой ночью. Мне так искренне жаль! Но я прошу тебя прежде всего подумать о нашем ребёнке и беречь себя ради него. Думай о жизни, не о смерти. Я знаю, как эгоистично это, должно быть, звучит... Но постарайся встретить это испытание с достоинством. Постарайся быть сильной… И стать поддержкой для своих родителей в этот час скорби.              Я рыдала в его объятиях, целовала его лицо, руки, просила никогда не покидать меня и быть рядом каждую секунду, сейчас, когда он так мне нужен, и потом, и всегда.              Через какое-то время, через час или два, умывшись и выпив чаю, я немного успокоилась и смогла взять себя в руки настолько, чтобы позвонить маме. Она долго не брала трубку, а когда ответила, то говорила со мной так ласково и нежно, как с маленьким ребёнком, которого необходимо очень срочно утешить. Мама постоянно повторяла, что моего участия или присутствия не требуется, что они с отцом и Юрой всё организуют, а Люда и Таня помогут с похоронами. Я тупо кивала головой, не сразу сообразив, что эта «Таня»– никто иная, как нынешняя жена моего отца, женщина, чьё имя мы никогда в жизни не произносили в разговоре с мамой, пытаясь пощадить её чувства. И тут оказалось, что мама не только может назвать бывшую соперницу по имени, как хорошую знакомую или подругу, но и принимает её помощь и поддержку в один из самых страшных и горьких дней в своей жизни.              – Ты не приезжай сюда, не нужно. – попросила она. – Хватает помощников, а ты должна думать не только о себе, но и о ребёнке.              – Мама, – рыдала я в трубку, – Как я могу помочь? Я хочу помочь… Быть с вами…              – Послушай, ты можешь помочь. Пожалуйста, перестань плакать и послушай.Телефон Веры, где он?              Я заторможено соображала, когда Толик шёпотом напомнил, что телефон остался в Вериной квартире.              – Хорошо, – продолжала мама, – заберите его оттуда. Найдите в телефонной книге тех людей, кого мы должны оповестить о... О... – голос мамы дрогнул. – ... Произошедшем. Скажите, что похороны будут послезавтра. – Мама назвала место и время, которые я пробормотала и жестом попросила Толика записать. – И прошу тебя, родная, не рви себе душу, ты сама должна понимать – теперь ей легче, лучше... Я верю, что моя девочка обрела покой. – она откашлялась, всхлипнула и попрощалась.              Я стояла,с недоумением глядя на телефон в своих руках, пока Толик не обнял меня и не усадил в кресло.              – Она хочет... Мама попросила... – я запнулась.              – Мама хочет,чтобы ты оповестила друзей и знакомых Веры?              Я умоляюще посмотрела на него:              – Ты мне поможешь, правда? Я не знаю, хватит ли у меня душевных сил...              – Конечно. Нужно заехать к ней на квартиру. Я сейчас позвоню на работу и отпрошусь на несколько дней, а потом быстренько смотаюсь за мобильным.              – А если на работе не отпустят?              – Возьму отпуск, больничный... Уволюсь, в конце концов... Не думай об этом. Это всё такая ерунда.              – Толик, я очень ценю всё, что ты делаешь для меня, но только не увольняйся!              – Я пошутил. Считай это глупой шуткой. Ты сама говорила, что умные шутки у меня не выходят, – сказал он, поцеловал меня в висок, и вышел из комнаты.              Я прислушивалась, как он говорит по телефону, потом шуршит одеждой в шкафу, отодвигает и ставит на место коляску. Коляску! Которую мы купили для нашего малыша на прошлой неделе. Коляску нежно-голубого цвета, в которой я буду гордо катать сынишку по дорожкам парка. А Вера этого никогда не увидит... Я залилась слезами.              Толик зашёл в комнату уже полностью одетый.              – Нет, так совсем не годится,– сказал он, покачивая головой. – Как я могу куда-то выйти, если ты в таком состоянии?              – Я немного полежу в кровати, хорошо? – попросила я. – Пока ты не вернёшься.              – Попробуй поспать. Тебе понадобится очень много сил. – прошептал он, целуя мои веки.              И я действительно заснула. Обняв одеяло, провалилась в глубокий сон без сновидений, как в колодец.              Когда я проснулась, на часах было за полдень. В открытую форточку врывался свежий ветерок, развевая занавески. Дверь в комнату была прикрыта, и я слышала тихий голос Толика, который, похоже, снова говорил с кем-то по телефону.              Во рту пересохло, безумно захотелось пить. Я встала, посмотрелась в зеркало. Глаза и нос были красные, волосы растрёпанные. Ребёнок ворочался в животе, как будто пытался напомнить о том, что он тоже тут, что он живой и нуждается во мне больше всех в этом мире.              Я тихонько прошла в ванную, умылась, расчесала волосы и заплела их в косу. Надела чистую футболку и бриджи.              На кухне Толик сидел перед листом бумаги и Вериным телефоном.              – Привет, – ласково сказал он. – Ты так крепко уснула, решил тебя не будить. Вот, составил список. – Он протянул мне листок. – Уже обзвонил большую половину. – Толик вздохнул. – Все... Были в шоке. И передают тебе свои искренние соболезнования.              Я взяла листок.       – А как ты включил телефон? Там был пароль...              – Я его знал.              – Откуда?              Муж опустил глаза.              – Вера... Мне сама сказала.              – Давно?              – Недавно. Буквально накануне того последнего приступа. Наверное, она чувствовала...              Мои глаза застилали слёзы. Я слепо уставилась в длинный список имён, фамилий и нелепых сокращений.              – Я не всем звонил, конечно. Сложно было выбрать. Но, мне кажется, самым близким ей людям я сообщил. Иногда по тому, как записано имя, становится понятно, насколько важным в жизни является тот или иной человек.              – Спасибо... – Я снова вгляделась в список. Как много незнакомых людей! Они все сыграли свою роль в жизни моей сестры, а теперь отдадут ей последнюю дань уважения.              – Я почти никого тут не знаю... – прошептала я. – Кто все эти люди? Совершенно незнакомые имена... – И внезапно задрожала. Одно имя мне было стопроцентно, несомненно, мучительно знакомым! Я сделала маленький шаг в сторону стула и тяжело села. Во рту появился горький привкус.              – Что случилось? – перепугался Толик. – Тебе нехорошо?              – Ты говоришь, что их всех уже обзвонил? – с трудом ворочая языком спросила я.              – Почти всех. Осталось пару человек в конце списка и несколько тех, кто не взял трубку. Но им я отправил СМСки. Смотри – галочками отмечены те люди, которые подтвердили,что они приедут на похороны.              Напротив фамилии Никиты мой муж поставил аккуратную галочку.              ***              Похороны были назначены на десять часов утра. Мы собрались в специальном помещении, предназначенном для прощания с усопшими. Хоронили Веру в закрытом гробу. Когда накануне мама сообщила, что они все вместе приняли такое решение, я всё бросила и поехала в морг. Мне нужно было обязательно повидать Веру перед тем, как мы отдадим её земле. Толик удерживал меня, умолял не ездить. Но как же я могла не повидать её в последний раз? Ведь мы всегда были самыми близкими и родными людьми, большую часть жизни всегда и везде были вместе, и даже в последние годы, вопреки всему происходящему, были по-своему, по-особенному близки.              В последние дни перед смертью Вера выглядела настолько не похожей на саму себя, настолько не похожей на нормального человека, что после смерти её лицо практически не изменилось к худшему. Оно не напиталось смертью, как это происходит с большинством людей, нет. Лицо Веры было маской смерти уже давно. И я не увидела ничего страшнее, чем видела до сих пор. Я поцеловала её в холодный лоб, как делала это каждый день в течение нескольких месяцев, но так редко за все прошедшие годы. Мне хотелось кричать от отчаяния, от бессмысленного понимания того, что наше время вместе истекло. Что отныне я остаюсь одна, без человека, который был моей второй половинкой.              Толик был со мной всё это время, каждый день до похорон, каждый час и каждую минуту. Он боялся выйти из комнаты, наверняка считая, что я только и жду возможности впасть в неадекватное состояние и совершить какую-то глупость. Это было так трогательно и мило, что у меня не хватало сил на него сердиться. Что бы со мной было без него? Иногда я думала, что, если бы он не вытащил меня из депрессии в своё время, я могла оказаться в могиле раньше Веры. Всё-таки, мы с ней были слишком сильно похожи, и, наверное, какой-то общий испорченный ген нёс склонность к депрессии и саморазрушению, которые стали причиной её смерти.              ***              На прощании было траурно и очень тихо, несмотря на множество собравшихся людей. В зале, отделанном серым мрамором, стоял дорогой деревянный гроб. Я знала, что его выбирал отец, а мама разрешила ему «побаловать» дочь в последний раз. Возле изголовья установили большой портрет Веры. На нём она была сфотографирована на прогулке в парке – блестящие волосы, белозубая улыбка, смеющиеся глаза – молодая девушка, стоящая в самом начале своего жизненного пути, который должен был быть самым счастливым…              Пришедших собралось так много, что я сначала подумала, что ошиблась, и это вовсе не похороны моей сестры, а чьи-то другие – какой-то влиятельной и известной персоны. Мы приехали вовремя, но зал был уже наполовину заполнен знакомыми и друзьями Веры. Мама и отец стояли возле гроба и принимали соболезнования. Я в который раз поразилась, какой красивой была мама! Даже в свои пятьдесят лет, несмотря на перенесённые страдания, она гордо держала голову, увенчанную шапкой золотистых волос, в которых появилось так много серебряных нитей. Отец рядом с ней казался маленьким, жалким и старым.              Юрий Владимирович ходил за мамой следом, но всегда держался в паре метров позади неё, как надёжный телохранитель. Татьяна о чём-то с озабоченным видом советовалась с Людой, которая прижимала к заплаканным глазам носовой платок. Она оплакивала девочку, которую носила на руках, которую качала на коленях, и которая ушла на тот свет раньше неё самой. Люда кивнула и снова прижала платок к глазам, а Татьяна погладила её по руке и отошла.              В своём чёрном платье с рукавами до локтя, которое было единственно уместным в данных обстоятельствах одеянием среди всех вещей, и, хотя бы налезало на живот, я чувствовала себя неуютно, как артистка, которой нужно сыграть неизвестную ей роль. Тем более, что оно сильно подчёркивало моё особенное положение. Казалось, все смотрят на меня и перешёптываются за спиной. Толик увидел в другом конце зала своих родителей и направился к ним, увлекаяменя за собой в толпу.              Каждые пару шагов мы останавливались поговорить с кем-то из Вериных друзей, большинство из которых я не знала ни внешне, ни по имени, но меня естественным образом узнавали все. Многие плакали и говорили о нашем с сестрой удивительном сходстве и о том, какой чудесной девушкой и каким замечательным человеком была наша Вера.              Я не знала, был ли в курсе Вадим о смерти Веры. По крайней мере, мы ему не сообщали. Мама порывалась найти его номер телефона, но я была категорически против. Он был недостоин такой, как она, он её предал, сломал. Я со злостью думала о том, что именно он несёт ответственность за её смерть. Так хотелось найти виновного, так хотелось верить, что этот виновный – не я.              Перед выходом из дому я выпила несколько таблеток валерьянки и изо всех сил старалась сдерживать своё горе, не показывать никому, насколько оно меня раздавило. Но через полчаса пребывания в этом пропитанном скорбью помещении, почувствовала, что ещё немного и я могу сорваться.              К нам подошёл друг Толика Денис.Он удручённо выразил мне соболезнования и сказал, что Вера для него навсегда останется той смешливой девчонкой-зажигалкой с дискотеки школьных лет, где они когда-то и познакомились. Я вспомнила нелепые обстоятельства своего собственного знакомства с Денисом, и то,как он с деланным страхом шутил про ужасный Верин характер. А теперь стоял передо мною, вытирая мокрые от слёз щёки на её похоронах.Я обняла его, как любимого старого друга, и спросила, как поживает Маша. В последние пару лет мы общались крайне редко, и ни разу не встречались.              Денис замялся и ответил, что Маша очень хотела прийти на прощание лично, но у их годовалого сына внезапно поднялась температура, и она вынуждена была остаться с ним дома.              – У вас есть сын? – с изумлением спросила я.              – Да, его зовут Кирилл, – ответил Денис. – А ты, разве, не знала? Толик не говорил?              Я посмотрела на своего мужа, который в это время наливал в стаканы воду для Люды и почему-то не отходящей от неё Татьяны. Захотелось накричать на него и поблагодарить. Одновременно.              – Не знала, Дэн, – вздохнула я. Мне подумалось, что Толик пытается защитить меня от любых, даже самых сомнительных опасностей или разочарований этого мира.              ***              Я не была уверена точно, придёт ли на похороны Никита. Обещание, данное им Толику, могло быть просто отговоркой, машинально брошенной в состоянии растерянности.Ведь люди часто соглашаются на что-то немыслимое перед лицом неожиданности, а потом раскаиваются и пытаются убедить себя самих, что этого обещания в реальности не было, или в том, что они имеют полное право его нарушить.              Меня горько поразил тот факт, что у Веры был номер телефона Никиты. Откуда и когда она его узнала? Поддерживали ли они отношения все эти годы? Или Вера записала его по оказии, на всякий случай? Будет ли у меня возможность спросить – что всё-таки связывало его с моей сестрой?              «Он не придёт, он не приедет издалека, это слишком долгий путь ради нескольких часов печали» – думала я про себя. Но он пришёл. Наверное, не мог не прийти. Ведь это была Вера. Наша Вера.              Я узнала его моментально, хотя ни разу не встречала, ни случайно, ни намеренно в течение всех этих лет. Не видела его с той самой ночи, которая годами была камнем преткновения между мной и Верой, между двумя родными сёстрами.              Никита не изменился, точнее – изменился, но очень мало. Он стал крепче, шире в плечах и более мускулистым, волосы были пострижены намного короче, чем он носил в школьные годы, а лёгкая небритость предавала ему особый шарм. Он стал ещё красивее, чем был.              Никита вошёл, сжимая в руке две алые розы, перевитые чёрной траурной лентой, и остановился, никак не ожидая, что мероприятие будет столь многолюдным.Оглянулся, пробегая взглядом по лицам, тем самым внимательным изучающим взглядом, который зачаровывал меня с самого детства. Наши глаза встретились. Пару секунд мы пристально смотрели друг на друга, изучая, отыскивая в повзрослевших незнакомцах того мальчика и ту девочку, которыми они были когда-то давно. Непрошеная, неуместная улыбка тронула его губы, лицо посветлело, и он буквально бросился ко мне через весь зал, сталкиваясь с людьми, извиняясь, протискиваясь вперёд. Я вцепилась в руку Толика, и не моргая смотрела на то, как ко мне идёт человек, которого ягодами бояласьи жаждала увидеть.              Когда между нами было лишь несколько шагов, Никита внезапно заметил и осознал мою столь явную беременность. На его лице появилась неуверенность в правильности собственных намерений, в чём бы они не состояли. Он резко остановился, задумался, но потом встряхнул головой, словно пытаясь стряхнуть пелену перед глазами, и продолжил путь в нашу сторону. При этом смотрел уже только и исключительно на моего мужа. Он приблизился и игнорируя меня, стоящую так близко и за миллионы километров в то же самое время, протянул Толику руку для рукопожатия и, назвав свою фамилию, сказал:              – Вы мне звонили позавчера. Благодарю за то, что сообщили... Это ужасная трагедия. Скорблю вместе с вами.              Толик пожал протянутую руку и приветливо ответил:              – Спасибо, что пришли. – повернулся ко мне и представил: – Это сестра Веры, Инна.              Никита был вынужден посмотреть на меня, в его глазах было море раскаяния и печали.              – Мы знакомы. – Он нежно взял мою внезапно вспотевшую ладонь и пожал. Его руки была такими же тёплыми и шершавыми, как много лет назад. Я вспомнила эти прикосновения и на секунду снова стала той наивной, впервые влюблённой девочкой, которая исчезла и никогда не вернётся. – Я очень сожалею… Мы с Верой виделись не так давно, ты знала? Она приезжала ко мне.              – Нет, – прошептала я. От волнения голос пропал. – Она не говорила.              Никита повернулся к Толику и пояснил:              – Мы учились в одном классе. Все трое. И в детстве дружили. Потом я уехал учиться в столицу, и приезжал сюда раза два или три. – Он посмотрел на меня. – Мы после школы потеряли друг друга из виду.              – Не жалеете, что уехали? – вежливо поинтересовался мой муж.              – Если честно – жалел все эти годы. А сейчас вот вернулся и понял – я поступил тогда всецелоправильно, и перестал жалеть, – он замолчал, как будто собираясь силами, и продолжил. – Я хотел бы выразить соболезнования вашим родителям.              Тут к нам из толпы подошёл Денис и сдавленным голосом сказал:              – Прощание заканчивается, сейчас поедем на кладбище.              Видеть Дениса, обычно такого весёлого и взбалмошного, в серьёзном и расстроенном состоянии было настолько необычно, что хотелось его обнять и пожалеть, как ребёнка. Я мысленно напомнила себе, что этот вечно безмятежный парень уже успел стать отцом, и наверняка на своём собственномребёнкенаучился жалеть других.              Денис достал платок и громко высморкался, потом заметил нового человека в нашей компании и прогудел:              – О, привет, Никитос! Не ожидал тебя увидеть здесь после… – он покосился в мою сторону и произнёс смущённо. – Это всё так печально…              Никита пожал ему руку. Толик нахмурившись заметил:              – Вы тоже знакомы?              Денис замялся:              – Да, по молодости, бывало, тусовались на дискотеке, знаешь…              – Нашёл, о чём вспоминать, Дэн, – резко оборвала его я, внезапно рассердившись.              – Да-да, ты права… – он шмыгнул носом и замолчал.              Я посмотрела на Толика, и заметила, что он побледнел. В душном зале его лоб покрылся испариной. Он, сам того не осознавая, так сильно сжал мою руку, что мне стало больно. Я попыталась заглянуть ему в глаза, но он опустил взгляд, упорно избегая моего. Мысленно проклиная незадачливого Дэна, я пыталась вспомнить, называла ли Вера или я сама в присутствии Толика по имени того самого пресловутого «мудака», которого он так отчаянно ревновал ко мне всю нашу юность.              – Ну что, – заполняя неловкую паузу спросил Денис, – пошли? Автобус ждёт.              Я оглянулась – несколько человек выносили гроб. Отец сгорбившись шёл впереди, провожая одного из своих детей в последний путь.На секунду я представила, как это – ехать в заполненном людьми тесном пространстве рядом с гробом, в котором находится холодная мёртвая Вера.              – Я не хочу ехать в автобусе… – взмолилась я, повернувшись к Толику, который, казалось, был не с нами, а где-то ещё. – Давай вызовем такси.              Он посмотрел мне в глаза, как будто видел впервые.              – Я за рулём, – быстро сказал Никита. – Подвезу вас всех.              – Отличная идея! – не менее быстро сказал Денис и подтолкнул Толика к выходу, – давай, брат.              – Спасибо, – заторможено пробормотал тот и разжал тиски своей руки. Я опустила глаза – на моём запястье остались белые следы от его пальцев.              Мы направились к двери.              ***              В машине Денис уселся рядом с водителем и принялся болтать на какие-то отвлекающие темы, преимущественно комментируя изменения, произошедшие в нашем городке за последние годы. Никита сосредоточился на управлении машиной, периодически кратко выражая своё удивление или одобрение. Мы с Толиком молча сидели сзади. Наверное, я должна была заговорить, что-то сказать ему и всем им, но в голове было настолько пусто, что моё сознание не находило не то что правильных, а абсолютно никаких слов.              Мы ехали минут пятнадцать. Как только в окнах показалась церквушка у кладбища, меня начала бить дрожь. Толик словно очнулся от своих тяжёлых дум, и попытался разжать мои судорожно вцепившиеся в платье пальцы. Я не моргая смотрела на ряды могил за окном. Неужели через какое-то количество минут и Вера будет там, в этой коричнево-бурой земле под чахлыми деревцами? Так далеко от меня.Навсегда.              Машина остановилась. Никита выдохнул:              – Приехали.              Я сидела, глядя перед собой, не в состоянии пошевелиться.              – Инна, – тихо сказал Толик, – мы приехали. Нужно выйти.              У меня начали стучать зубы. Я не могла отвести взгляда от покосившего креста с фотографией молодой, красивой женщины на нём. «Любимой дочери, жене и матери». Вера успела побыть лишь дочерью. Она успела так ничтожно мало!              – Инна, давай я помогу? – Денис распахнул боковую дверь и протянул мне руку.              Я оглянулась на встревоженного Толика.              – Ты помоги мне.              Он отпустил мои руки и быстро вылез из машины, оббежал её сзади и помог мне выйти. Ноги не держали, я пошатнулась и прильнула к мужу. Автобус уже прибыл.              – Мы пойдём и поможем нести гроб, – раздался голос Никиты. Я слабо кивнула. Они с Дэном отошли. Толик укоризненно сказал:              – Инна, может, ты зря поехала? Тебе нужно было остаться дома.              – Не говори со мной таким тоном, – моё раскаяние испарилось, а его поведение и он сам начали меня безумно раздражать.              – Каким тоном? Ты на ногах не стоишь. Тут пыльно, солнце печёт…              – Таким холодным тоном. Мне и так холодно, разве не видишь?              Толик отвернулся, кусая губы. Потом сдавленно сказал:              – Так это и есть твой номер один, да? Ты так на него смотришь, что я чувствую себя пустым местом.              У меня потемнело в глазах. Яростно оттолкнув его, я прошептала:              – Послушай меня. Я понимаю, что сегодня тяжёлый день. Я понимаю, что ты устал от этого всего, – я махнула рукой. – От этих месяцев на грани, от постоянных тревог… Но, пожалуйста, очнись. Подумай, что же ты делаешь? Ты хочешь мне устроить сцену на похоронах сестры? Я не думала, что это в твоём стиле. Ты ведёшь себя, как придурок.И мне впервые за тебя стыдно.              Выплюнув эти жестокие слова в его бледное несчастное лицо, я быстрым шагом пошла вслед за толпой.              ***              Яма уже была вырыта, рядом стояли венки. Юрий Владимирович поддерживал маму, Люда рыдала на плече у Татьяны, отец стоял, как потерянный ребёнок, из его глаз катились слёзы. Вокруг все молчали, изредка всхлипывая и сморкаясь. Начали опускать гроб. Я подошла к самому краю могилы, рыхлая, сухая земля засыпалась в мои туфли. Меня весь день преследовало ощущение невероятности, какой-то театральности происходящего. Казалось, что мы все здесь играем свои роли. И главная роль – у меня самой.              Нещадно светило осеннее тёмное солнце. Гроб медленно опускался в землю. Раздался сухой стук удара об дно. Мама поднесла руку к губам. Отец наклонился, взял горсточку земли и бросил на гроб. Мама бросила вниз белую лилию. Все вокруг начали бросить цветы и жмени сухой, крошащейся почвы. Я увидела, как упали две алые розы, перехваченные чёрной лентой.              Обведя полными слёз глазами тёмные, расплывающиеся фигуры, нагибающиеся к земле, я внезапно вспомнила, что свои цветы оставила в зале, где происходило прощание. Положила их на стул и забыла.Я растеряно посмотрела по сторонам. От слёз все лица казались размытыми пятнами. Всё смешалось. Где мама? Где Толик? Ребёнок сильно пинался в животе, в ушах шумело. Я наклонилась, чтобы взять в руки горсть земли, как вдруг всё вокруг закружилось и свет в глазах померк.              ***              Я пришла в себя на заднем сиденье Никитиной машины, в то время как Толик, изо всех сил сжимал мои ослабевшие руки, а Денис вытирал моё лицо чем-то холодным и мокрым. Голоса вокруг звучали как неразборчивый гул, мне казалось, что я вращаюсь на каком-то безумном аттракционе. Постепенно шум в ушах затихал.              – Инна, Инна… – как заведённый повторял Толик. – Я придурок, что позволил ей сюда приехать! Никогда себе не прощу.              – Никогда не говори никогда – философски заменил Денис. – Беременные женщины всё время падают в обморок, это закон природы такой.              – Но не на краю же могилы! А если бы она… – Толик перестал терзать мои руки и вцепился в свои волосы.              – Она открыла глаза! – обрадовался Денис. – Ну ты даёшь, мать. Перепугала тут всех до кондрашки. Уже думали, вторая могила понадобится.              Толик погладил меня по щеке.              – Прости меня, прости…              Я взяла его за руку и положила на живот. Снова закрыла глаза. В животе было тихо. Я немного надавила на наши руки, ощущая сопротивление Толика. Малыш пнул в ответ. Толик издал странный звук, опустил голову и поцеловал живот через платье.              – Что с нею? Очнулась? – раздался мамин голос.              – Да, уже всё нормально. – отрапортовал ей невидимый мной Никита.              – Господи, Инна… – вступила в разговор тётя Люда. – Тебе нужно домой. Толик, отвези её. И не слушай, если она будет возражать. Это никуда не годится! Хватит. Мы тут все не железные. Достаточно трагедий на сегодня.              Я закрыла глаза и позволила им решить за меня. Я сдалась.              ***              Несколько дней спустя острая скорбь прошла и осталась лишь тихая надрывная тоска. Золотая осень уступила своё место настоящей осени, похолодало. Ветер бросал в лицо мокрые листья. В тот выходной мы с Толиком остались дома. На улице зачастил противный мелкий дождь, который помешал нашей обычной прогулке. Да мне уже и не особо хотелось гулять, долгая ходьба отзывалась болью в пояснице, а после обморока у могилы Веры, когда я неловко подвернула ногу, от мысли о том, что нужно куда-то идти, становилось страшновато. Я читала, лёжа на диване, а Толик сидел рядом сосредоточенно работая на своём ноутбуке. Я закинула ноги ему на колени, и он машинально поглаживал мои отёкшие щиколотки.              Иногда я отвлекалась от книги и смотрела, как по оконному стеклу стекают капельки воды, а мир за окном выглядит размытым, как на картинах импрессионистов.              В районе обеда, когда мы уже было почти проголодались настолько, чтобы нарушить наше ленивое времяпровождение и переместиться на кухню, поближе к еде, раздался резкий звук дверного звонка.              – Кого это в такую погоду принесло? – проворчал Толик, устало потирая глаза и выкарабкиваясь из глубины дивана. Не спеша он отправился открывать дверь, а я задумчиво смотрела на серый день за окном. Раздались приглушённые мужские голоса. "Дэн, наверное, забежал", – отрешённо подумала я, потягиваясь и устраиваясь на подушке поуютнее. Через несколько минут Толик вернулся и встал в дверном проёме, сложив на груди руки.              – К тебе пришли, – тихо сказал он. – Я проводил гостя на кухню. Давай чаю выпьем что ли?              – Кто ещё? – недовольно пробормотала я. Ужасно не хотелось вылезать из-под одеяла в холодный и враждебный мир. Не получив ответа, я встала, одёрнула на животе футболку, заправила волосы за уши и с обречённым видом поплелась на кухню.              Я думала, что заявился отец, сломленный трагедией, случившейся с Верой, и пребывающий в надежде получить утешение от той из дочерей, которая осталась жива.              Но на кухне сидел, устремив сумрачный взгляд в окно, Никита.Мне показалось, что сердце пропустило удар. Я кивнула ему, не в силах сказать ни слова. Хотелось убежать, но Толик стоял за моей спиной.              Никита вздохнул и сказал:              – Извините меня за вторжение. Но послезавтра я улетаю заграницу, довольно далеко, и на неопределенный срок. Я никогда не думал, что мне придётся это рассказывать тебе, Инна, но я должен...              Толик обнял меня за плечи и легонько подтолкнул к стулу. Я присела на краешек, переводя взгляд с одного не другого. Два человека, два мужчины, которые так много значили для меня, находились в нашей крошечной кухне и, кажется, не испытывали никакой видимой взаимной неприязни. Тогда почему же мне было так стыдно и тяжело выносить общество их обоих одновременно?              Я посмотрела на Толика, который набирал воду в чайник. По сравнению с Никитой он выглядел моложе,казался более хрупким и уязвимым. Волна любви и нежности к нему захлестнула меня, а на глазах выступили слёзы, которые я поспешила скрыть.              – Спасибо. Я тебя слушаю, – обратилась я к Никите.              Он, казалось, немного расслабился и продолжил:              – Несколько месяцев назад... Хотя, пожалуй, уже больше года... – он задумался. –Прошлым летом мне неожиданно позвонила Вера. Она приезжала в столицу и захотела со мной встретиться.              Он замолчал. Я подсчитала в уме даты и резко встала со стула. Толик дёрнулся, но остался стоять на месте.              – Это было в августе? Числах в десятых?              – Да, примерно так… – кивнул Никита.              – Пожалуйста, говори, – успокоившись попросила я.              Никита внимательно на меня посмотрел и продолжил.              – Она позвонила очень поздно вечером и сказала, что хочет со мной увидеться. Причём прямо сейчас.Я уже, собственно, лёг спать, поэтому очень разозлился и подумал, что это весьма в духе Веры свалиться на голову через восемь лет со дня последней встречи,в самый неожиданный и неудобный момент и требовать чего-то невероятного. Скажу честно, не хотел встречаться с нею, потому... – он опустил взгляд на свои руки. – Потому что мы на самом деле никогда не были друзьями, даже больше того – я её порой на дух не переносил.              Толик хмыкнул:              – Как это знакомо.              Я нахмурилась, хотя в то же время и испытала к Толику прилив благодарности за эту фразу, которая немного разрядила обстановку. Тем не менее я резко сказала:              – Вы сейчас говорите о моей сестре, которая умерла и лежит в могиле! Понимаю, что она была не самым простым человеком, но я вас прошу... Обоих.              Они смущённо переглянулись, и Никита продолжил:              – В общем, Вера умоляла. Ей нужно было встретиться именно в тот день. Я сказал: «Давай завтра, Вера. Сходим в ресторан, посидим спокойно. Уже слишком поздно». Но она ответила: «Диктуй свой адрес, я сама приеду», – Никита покраснел и покачал головой. – Не знаю, почему я согласился, но Вера с детства умела быть чертовски убедительной. В общем, она приехала.              Мы с Толиком заворожённо следили за рассказом, не замечая кипящий на плите чайник. Никита заметил первым и слегка кивнул головой в ту сторону. Толик выключил газ и залил кипяток в чашки с чайными пакетиками. Мы молча наблюдали за его движениями, после чего Никита продолжил:              – Вера уже была не особо трезвой и привезла с собой бутылку виски. Мы выпили и долго говорили...              – О чём? – нетерпеливо спросила я.              – О тебе говорили, – Никита смело посмотрел мне в глаза, а потом перевёл взгляд на Толика и продолжил: – А потом она рассказала, что приехала в столицу со своим мужчиной, чтобы сделать... Сделать...              – Аборт, – упавшим голосом сказала я.              Толик посмотрел на меня с удивлением:              – Ты знала?              Я кивнула. Никита потёр лоб и продолжил.              – Она хотела, чтобы я её отговорил.              – Что? – одновременно воскликнули мы с Толиком.              – Да. Она хотела, чтобы я нашёл те слова, которые помогут ей изменить решение, – развёл руками Никита.              – Но ты их не нашёл, – укоризненно констатировала я.              – Инна, пойми меня! Как я мог её отговаривать? Как? У меня не было доводов, – он помолчал и добавил. – Мы не виделись много лет. Она была беременна от женатого мужчины, который хотел, чтобы она прервала беременность. Я должен был сказать ей– что? Чтобы она его бросила? Она его любила. Чтобы сама воспитывала ребёнка? Какая из неё мать, ну скажи мне? Я видел её пьяной и... В общем. Как она собиралась растить ребёнка совсем одна? – он махнул рукой. – Или чтобы она его выбросила на помойку? Отдала в детдом? Чёрт его знает! Я не мог принимать никаких решений... Не имел права давать советы в таком деле... Или имел? – в поисках поддержки, которой от меня точно бы не дождался, он посмотрел на Толика. Тот отрицательно покачал головой – не мог, не имел.Мужская солидарность в действии.Я опустила глаза и за ниточку «купала» пакетик чая в чашке.              – Она сказала мне, что я как был трусом, так и остался, – убитым голосом продолжал свой рассказ Никита.              Я усмехнулась – Вера была такой Верой.              – Я посадил её на такси и отправил в гостиницу, – закончил он и тяжело вздохнул.              Я посмотрела на него и жёстко, чётко выговаривая каждое слово, проговорила:              – А на следующее утро она пошла в клинику, где в ней убили ребёнка, а потом достали его мёртвое тело по кускам.              Никита с ужасом смотрел на меня.              – Инна, – Толик опустился рядом со мной на колени и заглянул в глаза, – что ты такое говоришь?              – Да, так и было! – резко сказала я. – А потом она заморила себя голодом из чувства вины за сделанное... – слёзы хлынули из глаз потоком, из горла вырвался всхлип. – И всё потому, что ты не нашёл правильных слов?              – Нет! – Толик встал и опёрся плечами на стену. – Инна, ты не права. Окончательное решение принимает сам человек, и мало кто может его от этого решения отговорить. Вера поступила так, как решила и захотела она. Какие были её мотивы – нам не дано знать. Возможно, она долгое время таила обиду на... Никиту, – Толик сглотнул, – и поэтому решила свалить на него часть своего разочарования в том, что мир не хочет соответствовать её ожиданиям. Она хотела получить две взаимоисключающие вещи сразу. Но ты же сама прекрасно знаешь – так не бывает. Нужно сделать выбор. Ты понимаешь, Инна? Все мы делаем выбор. Я, ты, Вера… И это было её решение. Нельзя ответственность за такие вещи взваливать на плечи людей, которые не имеют никакого отношения к причинам, которые вызвали необходимость такого решения. Иначе во что превратится этот мир? – он зябко повёл плечами. – Если каждый взвалит ответственность за свои проблемы на другого человека?              – Я не знала тогда, – с отчаянием в голосе проговорила я. – Если бы я знала...              – То, что? Ты думаешь, ты смогла бы её отговорить?              – Я не уверена, но... – я задумалась, растеряно глядя на него.              Толик взял свою чашку и ловким движением выбросил пакетик в мусорное ведро. Проделал то же самое с чашкой Никиты. А потом открыл коробочку с сахаром.              – Два?              – Да, спасибо.              Они размешивали свой сахар, монотонно стуча ложечками, а я продолжала греть руки о свою чашку. Все молчали.              Толик сделал глоток и сказал:              – Инна, ты бы её не отговорила. А знаешь, почему? Ты ничего не могла предложить ей взамен, ничего равноценного... – Он прищурился. – Ну, допустим. Давай думать мелодраматично. Например, ты бы предложилазабрать её ребёнка. У тебя нет детей, зато есть проблемы с зачатием. У неё нет проблем с беременностью, но ребёнок ей не нужен… Представляешь? Хорошая идея? Говорю честно – нет. Во-первых, её отношения с Вадимом в этом случае всё равно были бы разрушены. Во-вторых, ребёнок стал бы элементом раздора и ревности между вами. Всё это закончилось бы плохо. А в-третьих… Я бы не захотел этого ребёнка. Не знаю, сколько генов у вас там отличалось, но для меня вы всегда были слишком разными. Я не хотел ребёнка от Веры и… непонятно кого ещё. Я хотел и хочу нашего с тобой ребёнка, в котором будет лучшее, а может быть и худшее, от нас обоих. Но он будет наш. Понимаешь? Частичка тебя и частичка меня – два в одном. И, наконец, при чём здесь Никита, или ты сама, или кто-то ещё? Решение изменить свою жизнь на 180 градусов могла принять лишь сама Вера. Поэтому – как ты собиралась её отговорить? Не плачь. Мы вообще можем очень мало сделать для того, чтобы спасти наших близких. Тем более тех, отношения с кем неоднозначные.              – Но ты же спас меня!              Он улыбнулся и покачал головой.              – Ты сама себя спасла. Ты сама приняла решение жить и постараться стать счастливой, а мне просто повезло в тот момент быть рядом.              Мы молча пили чай. Потом Никита вздохнул и поднялся.       –       Мне пора. Самолёт завтра утром, а мне ещё домой заехать и вещи собрать.              – Далеко летишь?              – В Японию.              – Ого! Круто! И надолго?              – На пять лет. По контракту. А там, глядишь, понравится.              – Я думаю! Сам бы там пару лет пожил...              – Ну, тебе в ближайшие пару лет не до Японии будет.              – Это точно.              Они тихо засмеялись, подходя к входной двери. А у меня в голове не укладывался полный сюрреализм происходящего. Толик первым протянул руку. Никита её с теплотой пожал.              – Ну, давай!              – Ага, счастливо!              Толик кивнул мне и ушёл на кухню. Никита повернулся ко мне и взял меня за руку. Впервые в моей жизни при этом моё сердце не сбилось с ритма, а спокойно продолжило ход.              – Ещё раз прими мои самые искренние соболезнования. И будь счастлива! Твой муж – нормальный мужик, теперь я за тебя спокоен.              – Спасибо. Удачи тебе в новом мире! Ты хоть как-нибудь напиши по электронке, фотки скинь.              – Конечно. Я телефон Анатолия сохранил, потом напишу в СМСке свой адрес.              – Вера тоже так его называла.              – Кого?              – Толика. Анатолием.              – А! Так у нас с нею было ещё что-то общее.              – Ещё?              – Кроме любви к тебе, – он нежно поцеловал меня в щёку и начал спускаться по ступенькам. Я стояла у открытой двери и смотрела, как он уходит из моей жизни, теперь уже навсегда.              ***              А через тринадцать недель, в самый канун Нового Года, на свет появился мой долгожданный. Родила я легко, хотя в последние недели всё чаще вспоминала рассказы мамы о её собственных трудных родах. Вспоминала, тревожилась, но почему-то верила – всё должно быть хорошо. Не может быть в жизни столь широких чёрных полос, однажды ведь наступит белая.              Крик малыша, его сморщенное личико, смешные кулачки, крохотные ножки… Я смотрела на него и говорила себе – это мой ребёнок, мой сын! Смотрела, твердила и не верила. Ну не может же быть такого, что вот это волшебное существо ещё несколько мгновений назад было частью меня, и вот он снаружи, он дышит, он познаёт этот холодный и завораживающий, жестокий и удивительный мир.              Два часа ночи. В роддоме тишина. Все спят. Окна погашены. Лишь изредка из коридора можно услышать писк голодного младенца, который, впрочем, быстро затихает, успокоенный присутствием большого и тёплого божества – его собственной матери.              Толик задремал в кресле, свесив голову на плечо. Он категорически отказался уйти домой, решив провести первую ночь с нами. Сегодня у него был трудный день. День, который изменил всю нашу жизнь навсегда.              Я беру сынишку на руки. Он тяжёленький, мягкий, компактный. Он мирно посапывает, а из-под чепчика торчат длинные тёмные волосёнки. Подхожу к окну, смотрю на освещённые фонарями улицы, на редкие, излучающие рассеянный в тумане свет, окна домов. На тёмные островки сквериков и дворов. Такой спокойный, такой странный и сказочный мир вокруг нас. Мне кажется, что всё это я вижу впервые, ведь это теперь другая, изменившаяся, переродившаяся я.              Склоняю голову к малышу, чувствую его лёгкое, неравномерное дыхание. Во сне он хмурит бровки. Я чувствую исходящее от него тепло, сладкий запах молока и аромат свежести от новенького постиранного и выглаженного белья. Я думаю о том, каким бесценным даром является наша жизнь, и о том, как сильно я хочу жить.