хорошо у нас в аду

Там, на дальнем берегу рая цветут холмы, пахнущие медом и свободой. Такой свободой, которую не меряют деньгами, капающими на счет вместе с кровью, оседающей на песок чужой земли. Вообще дихотомия свой-чужой это то, что Вадима заботило в жизни редко. Слишком быстро закончились в жизни "свои" и слишком быстро кончались "чужие". Быстрее, чем разряжался магазин. Там, на дальнем берегу рая и Волков — молодой, зеленый, а уже насквозь прожженный чем-то, чему Вадим при всей своей гуманитарности в ядре названия не подберет. Чувствительные и сентиментальные говорят, что есть такие вещи, которые меняют человеческую личность так, что даже глядя на личину, личность вмещающую, хрен поймешь, что там, когда смотрит на тебя из чужих глаз прекрасная в своем первозданном уродстве голодная бездна. Поначалу Дракон, конечно, очень хотел знать, где у этой бездны дно, какое у нее имя существительное и собственное, но, начав догадываться, знать расхотел. А вот этого хотел — почти живого Волчка, задумчиво и вязко ходящего по траве. В конце или в начале, но такого. Пробующего тишину на вкус, хотящего в ней остаться. Здесь, в ближнем аду, они оба немного другие, чем там. И пахнут не тем, и выглядят не так, как их добрые близнецы на других концах неслучившейся карты, непроявившейся пленки. Чего уж греха таить, Вад здесь тоже не такой. Там — разжигал бы костер, обтряс непременно растущую в садике снятой дачи корявую неприглядную яблоню (удивительная вольность, стоит не как на построении, а еще туда же — цветет), ставил бы настойку на вишне и клюкве. "А потом бы подождал пару недель... Да и свинтил, да?" Райский Вад может и не свинтил бы. А тот, что видел РБК, падающие на Ас-Сахур, ещё как. Чтобы смеяться, как угашенный, пока пресловутые чужие плачут. Это было то, что их с Волковым по-настоящему, больше иного роднило — чувство упоения в центре любых боевых действий, если удавалось его поймать, даже если проявлялось по-разному. Адский Вад — громкий, большой, он не прячется иначе, как стратегически, он многое готов сожрать буквально с дерьмом. Ему не жалко обойм, не жалко себя, не жаль в общем-то никого и ничего. Пока он читал исторические сводки, он понял, что нет иного пути, кроме победы, потому что для истории всё остальное совершенно не в счёт. И убежденно решил себя в нее вписать. И Волкова тоже — в свою кожу, в свою историю, захватить с собой, присвоить. Совершенно бесплатно, что удивительно. Адский Волков — он тихий, как дух, но злой. Злой настолько, что взглядом можно порезаться, он весь — угроза, сосредоточение воли к отнятию жизни, лезвие, которое вот-вот выпьет крови. И даже это сделает практически бесшумно, если захочет. А экстатические переживания Вад считывал в нём по-другому, чем у себя. Он сам поглощал глазами, ушами, преобразовывал информацию в память, закидывал в архив. У Олега наслаждалось все тело. Он весь был не здесь, пусть и подчинялся приказам, он врастал в "сотку", будто присоединяясь к прикладу каким-то особым разъемным портом, летел вместе с пулей в объект и это, безусловно, было чем-то божественным. Потому что он становился войной, он был везде. А потом Волков был собой прежним — угловатым в движениях, по-прежнему тихим, по-прежнему подзастывшим, только иногда, когда курил, а случалось такое редко, на лице его останавливалось почти мечтательное выражение. Настолько одухотворенное, что Вад без сомнения видел этого пиздюка, которому бы вот на те райские холмы. Пообвыкся бы со временем, выветрилось бы, как запах гари с волос сходит. Не снились бы взрывы бункерных, сон бы ночью в общем шёл, без ощущения застигнутости, без адреналина, мешающего даже тику проявляться, потому что некогда. А потом Вад думал, что он это сам выбрал. Война позвала — и Волков пошёл. И не понимал, от чего его больше воротит — то ли от того, что не понимает, какая должна быть жизнь, чтобы от неё бежать в войну, то ли потому, что для него всё это вообще не Волков. Хотя бы потому, что у самого Дракона с войной всё было глубоко по любви. Она была для него точкой зрения, объектом изучения, отчасти поклонения и профита, а ещё — колыбелью его человечности. Ведь где еще обнаруживать свое гуманистическое начало, как не на войне? А сколько жизни в этих райских холмах на самом-то деле? Что там, кроме чертополоха, который и тут есть местами, кроме травы мятной, кроме яблони корявой, кроме Волкова, который, может, под рубашкой крестик таскает, кроме запаха уходящего, неизбежно уходящего в России лета? Что там, кроме крупитчатого песка, кудрявых перелесков, скрипучих велосипедов и дерьмового образования, отдающего советскими портянками и выбиваемыми на турниках коврами? "Нихуя там нет, Вад. И вас там не было и не будет." Вот и не надо нам такого рая. "Лучше уж так — пока раны не зажили, объяснять ему разницу между Вакхом и Загреем. Лучше так — после позывного еще будить шепотом, зная, что вскинется по привычке уже. Лучше так — если сдохнет, то хоть запомню, как. Мир не запомнит, а я запомню." Хорошо у нас в аду.