Пасадена

      …И если каждый мой поцелуй на твоей коже – это розы цветок,       То ты – моя Пасадена; мой Фестиваль Роз, что не дает забыть о себе ни единой минуты. Каждый божий день.. повторяешься. Но во имя чего?..       Я счастлив от тебя, сколько бы своих алых бутонов я не жертвовал тебе, и на тебе не оставлял, снова и снова…

***

      Небо за окном с каждой минутой все темнее и темнее; ветер смягчается, и плотно задёрнутые занавески из тяжёлого тёмного атласа с вышивкой из золотой нити перестают колыхаться от каждого порыва; прибой больше не хлещет волнами о края песчаной пристани – лишь только гладит, лишь только мурчит почти примирительно, оставляя небрежные и неровные следы на всем побережье… И каждый след стирается каждым новым поцелуем.       Неровный, небрежный жест – лишь нервный кивок головы, и волосы тут же освобождают взмокший лоб от своих навязчивых, колких и липких касаний, - «Давай же, дыши»       «Вспомни все, что было, и вернись, - неужели тебе не хочется помнить? Неужели ты предпочтешь так просто забыть?»       Lately I’ve been feeling like a renegade,       Somebody, save me.       С недавнего времени я чувствую себя предателем,       Кто-нибудь, избавьте меня от этого чувства.       - Сильнее… больше…       Голос Мин Юнги, такой уверенный, спокойный и четкий, - и такой… и такой провоцирующий, такой сексуальный, такой… властный и направляющий, как и всегда. Чертовски знакомо.       И Чимин слушается – и тут же слегка замедляется, делая движения члену навстречу себе едва глубже… едва ли… Но нет, это и впрямь заслуживает всех похвал.       А когда Юнги смело сжимает зад Чимина пальцами, - то понимает, что, кажется, все-таки не заслуживает.       Заслуживает гораздо больше.       Впрочем, эта задница и впрямь всегда заслуживала только самого лучшего.       Эта невыносимо вызывающая, провокационная, и до неприличия манящая фигура – талия в Юнги пальцах, ноги – расставлены так широко, как им и приказали, а шикарная элегантная шея опустилась вниз, к груди, пряча бесстыдно-счастливое лицо…       И Юнги позволяет себе оставить еще парочку приторно-глупых, но таких болезненных алых бутонов на чужом горле, наклоняясь к плечу Пак Чимина ближе, - оставляя на нём нежное, едва уловимое касание своих губ… крепко впиваясь через секунду зубами в чужое горло. Со всей дури, со всей злости, со всей боли.       All in the name of love,       Look what you made me       Всё – во имя любви,       Посмотри, кем ты меня сделал

***

      - Может быть… когда-нибудь ты… перестанешь меня игнорировать?.. – Переводит дыхание Чимин, повернув голову. – Кроме как по ночам, я имею ввиду, – усмехается, не сдержавшись, – то есть…       - Я понял, о чем ты, - перебивает Юнги.       Чимин вскидывает брови, ожидая ответа, но Юнги по-прежнему молчит, полузакрытыми глазами равнодушно глядя в потолок.       - Слушай, я… - Чимин переворачивается на живот и всё безуспешно пытается поймать чужой взгляд, продолжая: - Если бы я только знал, понимаешь, что когда-нибудь… что когда-нибудь ты сможешь, я хочу сказать, что я хочу знать, стоит ли мне надеяться? И ждать… Сможешь когда-нибудь ли ты… снова… меня…       «…полюбить» -       Но договорить не успевает. И закончить свой глупый серьезный вопрос.       …Цветник разрастается – распускается еще одна, сладкая и алая, остро и больно царапая шипами края губ; он, Юнги, и не переставал никогда, он – всё ещё.       Он и влюбляться-то никогда толком до Чимина не умел, а разлюбить… не умеет и подавно.

***

      I can see you through the smoke –       Not what I imagined.       I’ve been down this road before –       And nothing is changing…       Please, help me up,       Don’t shoot me down,       My failed second chance       But this is true romance.       Я могу видеть тебя как будто сквозь туман –       Но это не то, что я себе представлял.       Я уже проходил всё это –       И ничего с тех пор не изменилось…       Пожалуйста, помоги мне,       Не убивай меня больше,       Мой упущенный шанс –       Но всё же это была настоящая любовь.       - Как только я пойму, как мне жить с этим дальше… - шепчет тихий, низкий шёпот сквозь мягкие касания-поцелуи, - как только я… разберусь… От этого ведь уже не избавиться, только смириться.       - Я знаю…       - Да…       Еще одна – тянет почти жестоко, ранит как игла, оттягивая будто раскаленной докрасна железной нитью губу –       - Скажи мне, как смириться с этим, и я тут же… снова приму тебя обратно. Скажи, как смотреть в глаза… тебе - и ему, и я снова буду. Объясни мне, как? – Вдруг Юнги распахивает веки и смотрит Чимину прямо в глаза, снизу вверх, с такой невероятно-отчаянной мольбой во взгляде, и быстро проговаривает: - Как ты смог влюбиться в кого-то еще? Зная, что я ведь к тебе всегда серьёзно был. Всегда.       Чимин кусает губу.       И правда – как тут ответить? Что сказать? Как объяснить, что другие – гонка, а ты, ты один – любовь? Как показать то, что видели свои собственные глаза, кому-то другому?... Как признаться в том, и объяснить то, чего не понимаешь и сам?       - Я…       Вдруг он порывисто обнимает Юнги за плечи, ложась сверху и крепко прижимаясь к его груди, и горячо шепчет на ухо:       - Я тебя – очень сильно. Я тебя сильнее всех. По-настоящему, понимаешь? Пожалуйста, не бросай… тебя не будет – никого больше для меня не будет. Не оставляй меня, Юнги. Никогда. Пожалуйста.       Тот обнимает за талию в ответ:       - Но ведь это не я тебя, это ты… первый…       I’ve been prayin’ for the rain to fall,       Wash me down so I’ll be born       Open heavens, let it pour, –       You can love me again, again, again…       You better love me again!       Я молился, чтобы пошёл дождь,       Смыл с меня всё это и я бы переродился…       Открылись бы врата Рая, позволив мне очиститься,       И ты смог бы полюбить меня снова… снова, снова…       Тебе и правда лучше бы полюбить меня снова!       До конца ночи ещё так долго – а значит, времени для двоих ещё предостаточно. Достаточно, чтобы вырастить целые лозы тёмно-алых и даже ярко-красных цветов, обвивающие шею, плечи, запястья; мелкие бутоны уходят к вискам, огибая край тёмной брови, - так много любви ещё осталось, нерастраченной, не сгнившей пока, еще цветущей, - что грех забывать о ней. Какое «снова», какое «еще раз» или «заново» вообще может быть, когда Юнги Чимина – все еще?..       Раз и навсегда.       Shoutin’ at the top of my lungs       But nobody hears me.       All in the name of love,       Look what you made me.       Кричу изо всех сил,       Но никто не слышит меня       Всё это – во имя любви,       Посмотри же, в кого я превратился из-за тебя…       …Первые рассветные лучи жгут синее небо алым золотом, смывая все последние лепестки со светлой прохладной кожи: с мягко вздымающейся ото сна груди, с покатых жестких плеч (с разметавшимися на них черными короткими прядями чужих волос), - с шеи, щек, висков и скул; не смывает, не даёт искупления юное солнце только губам Чимина – алым и припухшим, искусанным, едва приоткрытым – задевающим при каждом вдохе и выдохе пару чужих длинных и тонких белоснежных пальцев. У самого своего лица.       …Завтра на тех же местах вновь расцветет целая Пасадена – Юнги позаботится об этом; а Чимин принесёт с собой запах роз в волосах и слегка горчащее на языке чувство обоюдной вины, которым охотно поделится; ядовитое чувство, которое способно уничтожить, и так мучительно убить… Но так восхитительно приправляет всё-таки эти изначально больные и обречённые на своеобразную смерть и погибель, и уже изначально отравленные, отношения.       Ставшие в итоге выше, чем любые ожидания.             Они расцвели бы в любой день в году, в любом штате, в любой Вселенной, и при любых обстоятельствах. И повторялись бы снова и снова, вновь и вновь…       «Всё – во имя любви, но посмотри, кем ты меня сделал».

***

      «И если каждый из моих поцелуев – цветок розы,       То твоя кожа – моя Пасадена       А Пасадена – это город роз, ты знаешь?»