Пасадена

      Yoongi: Твоя улыбка – на закуску, а на десерт – твое падение в чужие руки; взгляд все еще цепляется за меня, но прости, нет, я не могу, я не могу тебе ничем помочь.       …Только смотрю, как завороженный, как безумный, на твое падение – и влюбляюсь в него, и влюбляюсь в тебя, черт бы тебя побрал; эта грань между острой ненавистью и припадками нежности и любви сводит меня с ума, и это правда, но я… но я и не пытаюсь всему сопротивляться.       Мы с Чимином порвали, мы с ним давно не вместе. Но я не могу больше притворяться, что все хорошо: что я спокоен, когда смотрю, как они с Чонгуком тискают друг друга и хихикают, я не могу делать вид, что мне с Тэхёном хорошо тоже и я от всего этого счастлив и всем этим доволен. То есть, я…       Ну… Тэхён ведь не при чем. Он – мое утешение.       А ты – моя причина.       Я стиснут твоими зубами       И мои сто поцелуев -       Ты чувствуешь? Чувствуешь?       И каждый сантиметр тебя меня знает как будто.       Черт бы тебя побрал.       Я из-за тебя возненавидел кровати в отелях. Они все и везде всегда одинаковые, - за единым лишь различием: раньше в белом смятом одеяле я мог найти тебя, твое еще горячее ото сна тело, с золотым шелком кожи, - и золотым шелком убийственно-опасной для меня души, таящей в себе жестокость, - а теперь, здесь, я тебя уже вряд ли смогу найти.       Ну и как мне теперь оставаться в такой же точно постели, зная, что тебя там точно не будет?..

***

      - Алло?       - Ну привет, - усмехаюсь я криво, совсем не скрывая своего призрения, - ну и как тебе?       - Ммм… что?       - Ну, - прикрываю глаза, разминая плечи и прислоняясь затылком к стене, сидя на полу в углу комнаты, - как тебе там, а? Чимин? Все хорошо, а? Все отлично?       - Ну, эм… да?.. Ты… ты что, выпил?       - С чего это ты взял?       - По голосу слышу.       С утра -       Я плыл по течению,       Со всеми;       Я пустил тебя в сердце -       Ломает как будто       По вене, по вене       - Юнги, ты… Ты как? Ты в порядке? Где ты сейчас?       - Тебя не должно это заботить. Ты сам решил от меня отказаться. Так что ты зря тратишь свое драгоценное время, и…       - Юнги, но… ты ведь сам мне звонишь сейчас.       - Не… А. Подожди-ка.       Моя бутылка уже совсем пуста, мне нужна другая, - до журнального столика приходится тянуться, вот черт, и почему только он так далеко?..       - Юнги, слушай, я… хм, не очень могу… сейчас… гово…       - Конечно, ты ведь никогда не можешь. Ты ебешься с другими. С кем попало. Это же так интересно, да? Как это будет, каждый раз, с кем-то другим, а? Да? И зачем оставаться с кем-то одним, когда можно со всем миром перетрахаться, оставаясь никому больше не нужным, такое тебе нравится, не правда ли? Нравится быть…       …не могу договорить «никем».       Потому то он для меня – всё. Всегда был.       И всегда будет.       И снова ты с ними,       Без тебя здесь пиздец дерьмо.       И мои 100 поцелуев -       Надень их, одень их       Получше..

***

      Он – вор.       Пак Чимин – вор.       Он украл у меня меня.       - Послушай, Юнги, ты не мог бы…       - Нет, это ты послушай, - начинаю я, не имея ни малейшего представления о том, чем собираюсь закончить свою мысль. – Я скучаю по тебе, ясно? И я не понимаю, как можно было…       - Так, где ты? Где ты сейчас? – Он вздыхает, а я ведь этими вздохами жил когда-то. Совсем недавно.       Они у меня до сих пор в коже. Под кожей. А на шее – даже в крови наверняка. Еще сохранились… Потому что иногда Чимин кусает всерьез, надрывая зубами так больно, едва ли не до треска, так, что кричать хочется, - но я никогда не хотел его в такие моменты останавливать. Я никогда не…       - Алло? Ты здесь? Ты куда пропал?       - Я у себя, - отвечаю тихо и совсем обессиленно, воспоминания слишком тяжелы. – Я хочу поговорить с тобой. Приди, пожалуйста. Хотя бы в последний раз, хотя бы на одну минуту… Я с ума схожу, я не верю, что ты существуешь, когда тебя не вижу. А еще… я… а еще я…       - Что?..       - …А еще я разбил лампу. Кажется.       Я жму твои цифры по пьяни       Я - робот, а ты - мой механик.       И я стиснут твоими зубами,       И мои 100 поцелуев...       Ты чувствуешь, чувствуешь?..

***

      Я поворачиваю голову на стук – хмурясь, подтягиваю колени к груди, и на твое «Эй, ты здесь? Открой» не отвечаю ничего. Значит, пришел все-таки. Значит, решился…       - Я могу войти?       Через секунду он робко приоткрывает дверь моего номера, неуверенно заглядывая внутрь, - и, заметив меня, становится чуть смелее…       - О, черт! Что ты наделал?       Протискивается внутрь, закрывая за собой, - и через несколько шагов оказывается вдруг уже прямо передо мной, и я… чувствую… тепло его рук. Его глаза так встревожены, так близки ко мне.       Мне хочется плакать, глядя на него, клянусь; я изо всех сил стараюсь не верить, что он…       - Что с твоей рукой?       Пожимаю плечами:       - Не знаю. Плевать. У меня только один вопрос,..       - Юнги, ты с ума сошел? Да что с тобой такое?       Я закусываю губу; как может быть одновременно и больно, больно до смерти, смотреть в чьи-то глаза, хотеть обнять, рассмеяться, похлопать друг друга по плечу и простить, и сказать: «Да ладно, все в порядке, да?» - и одновременно с этим хотеть разрыдаться прямо у его ног, умоляя, как жалкая сопливая девчонка, никогда и никуда не уходить от меня больше ни на шаг?..       - Ты совсем… странный какой-то стал. Пойдем, надо промыть твою рану. Не видно, что там, вдруг стекло осталось… Вставай, идем. Давай, я помогу.       - Что я тебе сделал?       - Что, прости?       Я упрямо повторяю, игнорируя его руку, протянутую мне и готовую помочь подняться:       - Что я тебе сделал, скажи, что ты так обошелся со мной.       - Юнги…       - И не надо мне помогать. Мне не нужно, чтобы ты помог мне встать – и ушел снова. Ты мне этим лучше не сделаешь. Ты ведь… уйдешь. Так смысл вставать?..       Я - дрожь в твоих пальцах,       И каждый сантиметр тебя       Меня знает как будто.       Чимин нервно вздыхает, выпрямляясь:       - Знаешь, может, мне лучше уйти? Мне кажется, ты сейчас сам не понимаешь, что говоришь. Поговорим завтра. Когда… когда придешь в себя.       - Давай. Давай, уходи. Ведь это ты умеешь. Бросать.       Все время, все время был близко       Тысячи нот ни за что не заменят       Твоих вздохов первой четверти дня -       И потерять их рассудок       По вене, - поверь, это слишком легко…       - Я тебя никогда не бросал. Я хотел тебя уберечь.       Он, Чимин, разворачивается ко мне снова, и снова протягивает мне свою раскрытую ладонь:       - Как будто ты не знал, что этим у нас все и закончится. Давай, вставай, я посмотрю, что у тебя с рукой, а потом уложим тебя спать… Тебе надо отдохнуть. А еще – успокоиться.       Я жму на твои цифры по пьяни -       Я робот, и ты - мой механик       Я стиснут твоими зубами,       И каждый сантиметр тебя       Чувствует, чувствует…       Я нехотя поднимаюсь, ворча, что все у меня с рукой нормально (на самом деле я просто влез ладонью в осколки, когда тянулся за телефоном, только и всего, и какого черта она вся теперь кровью залита – я не знаю, но она даже не болит), - и, сфокусировавшись на Чимине, ловлю вдруг странный и встревоженный взгляд его блестящих глаз на мне.       - Чего тебе? Что, почему ты так на меня смотришь?       Я стиснут твоими зубами,       И каждый сантиметр тебя…       Весь мир, существующий вокруг нас, где-то далеко, где-то слишком изолированно, завис как будто вверх ногами – а ведь это всего лишь один поцелуй; ты воруешь его у меня, шагнув вперед, закрыв глаза, спокойно, как будто ничего не случилось, а я – стою как парализованный твоим холодом, что передается одним лишь легким касанием прямиком в мои вены. Для тебя как будто ничего не изменилось, кажется: все тот же густой черный шелк ресниц задевает, гладя ненароком мою кожу, и все та же мягкая и маленькая до неприличия ладонь пробирается воровито и нагло к краю моей одежды.       Я бы руку поднял – я готов, я сдамся, ну же! – ну же, стреляй, стреляй мне прямиком прямо в лоб, чего же медлишь?Добей меня       - Я… я скучаю, Юнги. Я тоже… скучаю. И мне… мне жаль… - Шаг за шагом, слово за словом, мгновение за мгновением моя смерть ко мне все ближе. Та самая, что не успокаивает, а лишь обостряет все страдания и муки. – Я… Мне жаль, что ты так привязан ко мне.       - Чушь.       - Что?       - Я к тебе не привязан. Как ты выразился. – Делаю пару размеренных шагов в сторону. Пряча руки в карманах. – Я тебя… я тобой живу, ты понимаешь. Все, на чем до сих пор держусь – так это то, что все еще помню, как ты смеешься. И твой запах. Тоже.       Чимин прячет взгляд – сжимает свои же пальцы, пряча руки в длинных рукавах, - теряется, не зная, как оправдаться. Как оправдать себя – и как оправдать меня.       - Видишь, в какого я превратился сопливого и жалкого нытика из-за тебя, в этом ты виноват.       - Ну, знаешь, я ведь… я ведь не…       - Добивай, - наклоняюсь я поближе к его лицу, - давай. Добивай меня. Скажи еще раз, как сильно ты меня любишь, скучаешь по мне, жить без меня не можешь – а потом снова уйди. Давай. Ну же?       Jimin:       Иду к тебе, иду к тебе навстречу, как на верную смерть, - а впрочем, ты куда вернее смерти. Ты – мои грязно-темные синяки, что в моей памяти навсегда отпечатались (и довольно приятно), хотя и с кожи на самом деле давным-давно сошли. Ты – тень кошмарных снов, что следит за мной постоянно, постоянно находится рядом, но страдает от всего этого –больше, чем я сам. Мин Юнги - вынужден мириться, мириться с обстоятельствами: Мин Юнги, который презирает компромиссы. Готов гладить голыми руками все мои грехи, предательства и измены годы напролёт, готов сиять и сверкать ради меня, даже если ради этого придётся рассыпаться, разбиться. И порезать руки.       Мой собственный персиковый закат над всем моим миром – а онеще выше; моя самая любимая горечь, мой самый острый привкус, мой самый… Мой самый громкий звон в сердце, выдох, режущий тишину, мой дом, мой сон, мой самый лучший страх и мой самый худший из всех воплощений возможного счастья.       Мой, самый.       - Ты говорил, что хочешь…       Тысячи нот ни за что не заменят твоих вздохов в первой четверти дня.       - …а потом мы поговорить… должны…       Каждый сантиметр меня – чувствуй.       Я никогда бы тебя не предал. Мне просто стало страшно, что однажды я смогу, - и тогда я сделал это.       Пусть уж лучше так, чем когда-нибудь потом - по-настоящему.

***

      Запускай свои пальцы в мои волосы, марая мне щеки и виски своими ранами, - изящный, почти незаметный жест, -но только для для того, кто никогда ничем не дорожил; ты медлишь, растягивая каждое касание, неужели ты настолько сильно во мне нуждался?.. правда?..       Так сложно найти в себе силы смотреть на тебя – так близко, сидя снова так рядом; твоя постель теперь снова не одинока, ты можешь не бояться…       - Почему ты сидел на полу?       - Я возненавидел из-за тебя все гостиничные кровати. – Юнги не хочет выпускать меня из своих рук ни на миг, ни на самый крошечный миллиметр не хочет оторваться от моего лица, продолжая скользить виском и кончиком носа по моей скуле. – Не могу спать на них, с тех пор, как тебя в них не стало.       - Хочешь, я буду приходить к тебе, чтобы ты мог заснуть? – Улыбаюсь я, забираясь под ткань толстовки Юнги, нащупывая его спину.       - А как же Чонгук?       - Да плевать.       Встречаемся взглядами на долю секунды – само упоминание этого имени оставляет багровые полосы где-то глубоко внутри, на ребрах, на легких и на сердце, у нас у обоих; мне и правда плевать на Чонгука в этот момент, а Юнги и правда до смерти больно слышать одно только это имя лишний раз.       Оставляю, пока Юнги не произнес еще одного справедливого обвинения, поцелуй с оттенком малиново-красной пелены покоя на каждой из всех его последующих фраз в мой адрес: подаюсь вперед, заставляя Юнги лечь на спину, прячу всю его боль и все те слова, которые он хотел бы сказать мне, под дымкой иллюзии того, что теперь я снова рядом, я с тобой, ты можешь расслабиться, ты можешь не бояться… снова меня потерять.       Выпиваю поцелуями все слезы с его губ. Он их никогда не сможет выплакать.       Он не плачет. Никогда. По крайней мере, не при мне.       А я – заберу их. Заберу с собой. Я оставлю их себе, на память.       Боль не имеет значения.       Значение имеет только искренность.       У нас с Юнги ее слишком много.       Иногда – даже больше, чем мы можем вынести.       - Почему… не останешься?.. – Спрашивает он уже почти сквозь сон. – Почему… не… -       Я здесь, я останусь. Засыпай, - я легко сжимаю его руку, теснее прижимаясь сзади, целуя коротко и крепко его за ухом.       - Ты уйдешь…       - Нет. Не уйду.       И вдруг он, все так же не открывая глаза, все так же оставаясь неподвижным и невыносимо близким, невыносимо рядом, произносит – слова, которые…       Которые застывают в моей груди, выбивая остатки дыхания, заставляют как будто все стены вокруг меня рушиться; клубы пыли – вверх, в воздух, и я беззащитен… Он своими словами признает слабость. Он признает ими, что чувствует… до сих пор чувствует… каждый из сотен поцелуев, что я посвящал ему. Каждое новое ощущение и впечатление, которым я научил его. Каждый оттенок… Он все еще помнит. А я после его слов немею надолго, едва ли не навсегда – приходится зажмуриться, чтобы не смотреть больше из-за плеча на его спокойное лицо с закрытыми веками, Юнги почти засыпает уже, а вот я теперь сегодня точно не засну. Долго еще не смогу.       Потому что последнее, что он в ту ночь сказал мне, прежде ем отключиться – лежа на соседней подушке, лежа в моих руках, – было:       - Мне страшно. Не уходи.