ANGIAK

Маленькая шерстяная кофточка плохо согревала замёрзшее детское тельце. За то время, что он провёл в лесу, одежда успела покрыться цепкими колючками. Крохотными пальчиками он пытался вытащить их, но на месте сорванных появлялись новые. Ботинки тоже доставляли немало хлопот: разбухшие от сырости, они едва успевали высохнуть под скупыми лучами осеннего солнца. Теперь он настолько ослабел, что всё чаще засыпал прямо на гладкой скале, нависшей над стремительной рекой. Здесь он чувствовал себя в безопасности. Большим, тяжёлым людям сюда не добраться: с одной стороны — обрыв, с другой — болото. Дикие звери пока его не трогали. Правда, один назойливый хищник, похожий на собаку, всё же увязался за ним. Было страшно. А вдруг зверь учуял его скорую гибель и просто ждал? Маленькие ножки, искусанные насекомыми, уже не были такими неутомимыми, как раньше, — они не могли долго бежать. А когда он совсем утратит силы, зверь начнёт свою трапезу… Женщина, приставленная следить за ним, говорила: если он и дальше будет отказываться от невкусной еды, за ним прилетит белая сова и утащит в ад — избавит её от лишних хлопот. Он не хотел в ад, а невкусную еду сейчас бы съел с удовольствием. Он повёл аккуратным носиком и уловил запах дыма. Это значило, что человеческое жильё — совсем близко, почти опасно близко. Раньше он ни за что бы не подошёл к людям. Но теперь… голод оказался сильнее страха. С каждым днём он всё крепче овладевал его существом, сковывая маленькое тельце невыносимой болью и ужасом. Ему и раньше часто не хватало еды, но теперь это стало особенно ощутимо. В лесу можно было найти кислые красные ягоды, но от них во рту появлялись болезненные ранки. Пока у него оставались силы, он ловил своими цепкими ручонками рыбу в реке. Ел её сырой. Такая пища убивала: уже несколько дней из него вытекало что-то кровавое и пугающее. Возможно, так открылась плохо зажившая рана…

***

Майкл Тэтчер после службы в армии вернулся в родные края и уже четыре года работал констеблем. Под его надзором находилось поселение, состоявшее из фермерских хозяйств, преимущественно занимающихся выращиванием и сбором клюквы, а также из небольших частных домов, хаотично раскиданных по территории. Майкл отлично знал эту местность — с её болотистыми лесами, кристально чистыми озёрами и скалами. В последние три дня в службу 911 начали поступать странные сообщения: люди жаловались на мифическое существо ростом с пятилетнего ребёнка, которое рыскало по дворам и отбирало еду у собак. Существо описывали как пугливое и агрессивное, полностью покрытое длинными белыми волосами. Некоторые и вовсе утверждали, что волосы были зелёными. ​Суеверные твердили, что это ангиак — дух из древних легенд. Ненужный младенец, брошенный умирать в лесу. Майкл в легенды не верил. Опросив фермеров, он понял: «монстр» — это обычный, крайне истощённый ребёнок. Майкл обошёл немало домов, собирая показания, но ничего правдоподобного не услышал. На Молли — многодетную мать, любившую хорошо выпить, — тоже особой надежды не было. Женщина театрально вздымала руки, гримасничала, демонстрируя немалый актёрский талант. — Молли, прекращай паясничать. Все знают, какая ты хреновая мать, так что не стоит переигрывать. Майкл чертыхнулся, споткнувшись о бутылку из-под горячительного, брошенную в высокой траве у дома. Ещё одна, точно такая же, лежала на коленях у девчушки лет пяти, которая медленно раскачивалась на качелях. Пустая тара заменяла ей куклу. Малышка напевала бутылке колыбельную. — У неё что, игрушек других нет? — проворчал Майкл, не рассчитывая услышать внятный ответ. На девочке была обувь не по размеру — огромные ботинки, скорее всего принадлежавшие одному из её старших братьев, учащихся в средней школе. Резко прекратив истерику, будто её и не было, Молли начала свой путаный рассказ: — Вчера я немного «заработалась». Легла спать поздно. Когда проснулась — старшие дети уже ушли в школу, а Джекки играла. Сейчас по ночам заморозки, я решила растопить печь. Пошла в сарай за дровами. Дочь была вот там, с собакой, — она махнула рукой в сторону будки. — Я растопила печь, вышла покурить на крыльцо. Смотрю — дочь всё ещё играет с собакой. Я докурила, допила… А-а-а… Э-э-э… «Травяной чай» допила! Разворачиваюсь такая, чтобы в дом зайти — и тут из дома выходит Джекки. Я встала, а сама в испуге смотрю: то на дочь, то на чудище возле собаки. А на том чудище!.. — тут женщина заголосила уже не театрально, а по-настоящему. — На том чудище были ботиночки моей дочери! Красные такие, новые… Я ей недавно купила, — всхлипывая, простонала Молли. — Правый на левую ногу, левый — на правую. Вот так! — ноги Молли скрестились в какой-то странной танцевальной позиции. — Я схватила топор! Он у меня под крыльцом лежит. А оно посмотрело на меня… Глаза страшные… огромные!.. Я этот топор и выронила. А оно убежало. В ботиночках. Ботиночки моей дочери украло! Майкл вошёл в дом, подошёл к грязной плите и приподнял крышку кастрюли. Пусто. Рядом, на подоконнике, стояла ещё одна кастрюля — побольше. Он снял с неё крышку, и в нос сразу ударил резкий запах чего-то кислого, перебродившего. Констебль, зажав нос, с отвращением разглядывал красноватую жижу, покрытую белыми, пенящимися пузырями. — Кроме этой бормотухи, у детей есть хоть какая-то еда? — Это напиток из клюквы испортился, — заторопилась Молли. — Я же говорю, заработалась. За-ра-бо-та-ла-сь! А вчера весь день отдыхала, — она неловко прикрыла широким рукавом кружку, испачканную в той же жиже. — Некогда было убраться. — Чем ты сегодня кормила свою дочь? — не отставал Майкл. Прогнозируемо, ответа не последовало. Почему-то именно на этом вопросе ломается большинство горе-матерей. После визита к Молли Майкл опросил ещё одного фермера, зарабатывающего на жизнь выращиванием спаржи. Тот рассказал, что два дня назад рыбачил на «маленьком» озере и складывал выловленную рыбу в ведёрко рядом с собой. Вдруг что-то громко плюхнуло — он обернулся посмотреть. Да, это была она! Маленькая девочка пыталась стащить рыбу, но та выскальзывала из рук. Заметив, что её увидели, девочка тут же бросилась бежать. Самая обычная — только неухоженная. Фермер рванулся вдогонку, но получил хлёсткий удар веткой по лбу и на мгновение потерял сознание. — Вот, — ткнул он в лоб, демонстрируя огромный расплывшийся синяк. В том, что существо, переполошившее весь посёлок, — человек, не вызывало сомнений. Майкл был уверен: пора начинать масштабные поиски. В лесу, где уже несколько ночей подряд температура опускается ниже нуля, долго не протянуть. Он остановил машину у реки. Дальше дороги не было. То, что он увидел, показалось удачей: на выступе скалы, на самом виду, сидело оно — или он, или она — подставляя лицо последним лучам заходящего солнца. Добраться до него было непросто. Майкл выкарабкался по скале, царапая руки об острые камни. Он (а может, она) сидел неподвижно и внимательно смотрел на приближающегося констебля. Это был ребёнок. Длинные светлые волосы отливали в лучах заката. Ребёнок дождался, пока Майкл приблизится на опасное расстояние, и стремительно взобрался выше по скале, ускользая. Майкл ускорился — не мог же такой мелкий так быстро двигаться! Вскоре они уже мчались через лес: Майкл преследовал, ребёнок убегал. Ветки безжалостно хлестали по лицу, но он не сбавлял темпа, стараясь не упустить цель из виду. Громкое детское дыхание было слышно совсем рядом, как и плохо сдерживаемые вскрики, переходящие в рыдания. Самый обычный испуганный ребёнок. Майкл не понимал, как его можно было принять за монстра. Вдруг плач перестал удаляться, и, совершенно неожиданно, Майкл встретился с ним взглядом. Это был странный взгляд — не детский, затравленный и совершенно немигающий. Именно он и дал местным повод считать, что перед ними не человек. Глаза у малыша были необычные: огромные, гипнотические, разного цвета. Один — тёмно-серый, как осеннее небо, второй — болотного зелёного. Такая особенность сразу бросалась в глаза и надолго запоминалась. Майкл, затаив дыхание, шагнул вперёд. Малыш поднял руку, делая предостерегающий жест. И Майкл, будто под гипнозом, повиновался — сам не зная почему. Осмотревшись, он по сопкам, по блестящим островкам воды догадался, что стоит посреди болота и лишь чудом до сих пор не увяз. Опасаясь неверного шага, лишнего движения, даже вдоха, полицейский медленно двинулся к малышу. Осталось всего несколько метров. Ещё шаг… Сердце бешено колотилось. Майкл пытался установить зрительный контакт. Только бы не спугнуть. Только бы не побежал! И вдруг, вопреки его опасениям, малыш опустился на четвереньки и пополз навстречу. Инстинкт самосохранения подсказал правильное решение. Майкл схватил испуганного малыша за руку и потихоньку потянул за собой. — Ну какой же ты «ангиак»? Совсем обычный ребёночек. Ангелочек. У меня дома таких двое, — Майкл закинул малыша себе на плечо. — Лёгкий, как пёрышко! Страшно тебе? Малыш громко плакал. Понятно, что страшно. Глупый вопрос. Мерный шаг Майкла укачивал и понемногу успокаивал. Вскоре ребёнок притих, его плач сменился на тяжёлое дыхание, но и оно становилось всё тише, а потом перешло в сонное сопение. Мальчишка (Майкл не был до конца уверен, что это мальчик, но повадки у того были пацанячьи) уснул у него на руках в совсем неудобной для этого дела позе. Когда Майкл добрался до машины, совсем стемнело. В этих северных краях темнеет всегда неожиданно. Странный малыш спал крепко. Он не проснулся, когда Майкл осторожно уложил его на заднее сиденье, и не шелохнулся всю дорогу до местной клиники. Намучился, бедняга… Стоило почувствовать себя в безопасности — и последние силы покинули его.

***

Майкл не бросил малыша и навестил его уже на следующий день. Правда, увидеться не удалось: мальчик спал после наркоза. Ему провели операцию, чтобы устранить причину кровотечения — по всей видимости, ребёнок стал жертвой насилия. ​Со слов соцработников, он не умел разговаривать. Молчаливо сторонился людей, прятался под одеялом, и казался смертельно испуганным. Майкл оставил на тумбочке жестяную коробку с печеньем — яркую, расписную, как в его собственном детстве. _____ ​К десятому дню физическое состояние мальчика заметно улучшилось. Его лицо округлилось, а на щеках появился лёгкий румянец. С психикой всё было куда сложнее. Ребёнок смотрел на окружающий мир с глубоким недоверием, лишь изредка проявляя робкое любопытство. И всё же даже этот слабый интерес давал надежду. Он по-прежнему молчал. Казалось, не понимал обращённой речи — или не хотел. То ли был нем от рождения, то ли пережил слишком много, чтобы вернуться к нормальному восприятию. Возможно, страдал от глубокой умственной отсталости. Никто не знал. Когда ребёнок немного окреп и стал увереннее передвигаться по палате, социальный работник — сухая женщина в сером костюме и с потухшим взглядом — принесла несколько плюшевых мишек и одну куклу. К мишкам малыш не проявил никакого интереса. А вот кукла его ужаснула: он принял её за мёртвого ребёнка. У него случился приступ паники, настолько сильный, что пришлось применить успокоительные. В коридорах медсестры переговаривались, что скорее всего, до больницы он никогда не видел игрушек. Зато позже, когда констебль Майкл принёс красивую деревянную коробку с карандашами, мальчик проявил настоящий интерес. Он осторожно перебирал карандаши своими тонкими пальчиками, выстраивая их в понятной только ему последовательности. Иногда складывал их в примитивные домики. Майкл показал, что этими карандашами можно ещё и рисовать. Малыш увлёкся. Он сосредоточенно выводил нескладные линии, гордо демонстрируя результат. Своей работой он явно остался доволен — настолько, что неожиданно заговорил. Сначала Майкл решил, что это просто детский лепет, но, прислушавшись, похолодел. Ребёнок говорил на чужом языке. Судя по характерному звучанию — это был немецкий. Майкл хорошо помнил его по службе в НАТО. ​В Альберте немецкую речь услышишь нечасто. Французский — да, но не немецкий. На мгновение Майкл подумал о детях из общин менонитов, которых иногда встречал в этих краях, но выговор мальчика был другим — слишком чистым, почти аристократическим. Это не был сельский диалект, это была речь тех, кто привык отдавать приказы. Мальчик аккуратно сложил карандаши обратно в коробку и, бросив на Майкла настороженный взгляд, спрятал её под подушку. — Это тебе… Подарок. Не нужно прятать, никто их не отнимет, — мягко сказал Майкл, стараясь произносить слова чётко, будто ребёнок мог его понять. К его удивлению, мальчик кивнул. Больше всего поражало то, что у найденыша были манеры. Его воспитывали. Причём с усердием, не свойственным маргинальной среде. Один из сыновей Майкла был примерно того же возраста, и он знал, насколько трудно добиться от ребёнка подобного послушания. Неужели… запрещёнными методами? Чем больше Майкл наблюдал за найденышем, тем сильнее убеждался, что перед ним не просто пострадавший ребёнок, а кто-то, чья жизнь до встречи с ним была строго выстроена и подчинена правилам. Малыш прилично себя вёл за столом, умело пользовался столовыми приборами, уважительно относился к одежде, выделенной ему благотворительной организацией. Всегда, без напоминаний, переодевался на ночь в пижаму и аккуратно складывал её утром. Он не игнорировал гигиенические процедуры, мылся, приводил себя в порядок сам, умело выпроваживая одним лишь взглядом присланную на помощь нянечку. От его манер веяло муштрой. Малыш не был похож на домашнего ребёнка — скорее, на воспитанника старорежимного приюта.

***

У малыша взяли образцы ДНК и сверили их с генетическими профилями жителей посёлка — тех, кто теоретически мог оказаться его родственником. Параллельно запрос отправили во все доступные базы данных. Если совпадений не найдётся, ребёнка передадут в приёмную семью, где уже воспитываются дети с подобной судьбой. Совпадений в посёлке не обнаружилось. Зато в базе данных RCMP сработало соответствие. В конце лета у обочины шоссе был найден труп молодой женщины. Жертва насильственной смерти. Она оказалась биологической матерью ребёнка. Погибшая происходила из семьи немецких мигрантов. Жила с родителями, не была замужем, официально детей не имела. Никто никогда не видел её беременной. Работала фитнес-тренером, а по неподтверждённым сведениям подрабатывала в эскорте. Родители погибшей наотрез отказались признать тёмные стороны жизни дочери, и само существование внука. От встречи с ребёнком категорически отказались. Эта информация сильно опечалила Майкла, но вскоре пришли и другие новости — снова связанные с преступлением. Только более давним, забытым временем. Более тридцати лет назад произошло жестокое убийство почти всей семьи: матери и двух её сыновей. Преступление так и осталось нераскрытым. Со временем, с развитием криминалистики, дело несколько раз поднимали. Изымались дополнительные биологические материалы, проводились новые анализы. Но каждый раз всё затихало уходя в архив. Теперь выяснилось: погибшая семья имела прямую биологическую связь с мальчиком. Один из ныне живущих её членов оказался его дедом. На связь вышел адвокат семьи. Он приехал, мельком посмотрел на ребёнка, долго и внимательно изучал медицинскую документацию. Но так ничего не сказав, уехал, оставив после себя тяжёлое впечатление. Малыш не мог оставаться в стационаре вечно, и социальные службы подыскивали ему подходящую приёмную семью. Майклу было мучительно жаль ребёнка. Он знал, с такими травмами тот будет метаться от одной семьи к другой. Сколько детей он уже видел, которые меняли приёмные дома по нескольку раз за учебный год. Система была громоздкой, неповоротливой и слепой к детскому горю. Но Майкл всё же решился. Он собрал документы и выразил желание взять мальчика под опеку. Социальный работник, женщина с усталым лицом, вручила ему тонкую папку с прошитыми выписками. Помолчала. Затем, с лёгкой нерешительностью, но твёрдо, сказала: — Не стоит…

***

Адвокат семьи мальчика появился вновь — и предъявил официальные права на ребёнка. Своим возвращением он словно снял с Майкла тяжесть выбора и избавил от мук совести. Несмотря на молодой возраст — около тридцати, — визитёр производил впечатление дорогого, безупречно уверенного в себе профессионала. Он явно привык побеждать в судах, а не сопереживать в больничных палатах. Резким, по-хозяйски бесцеремонным рывком он открыл дверь к малышу, даже не удосужившись постучать. «Сейчас испугает ребёнка», — подумала проходившая мимо нянечка, но вслух ничего не сказала. Мальчик на появление гостя отреагировал спокойно, смотрел прямо, без страха, и вежливо отвечал на все вопросы незнакомца — по-немецки. Разумеется, при медперсонале. Но довольно быстро разговор ему наскучил. Он прервал адвоката на полуслове и довольно чистым, пусть и с сильним акцентом, английским заявил: — Ты похож на немецкую овчарку. Эта фраза заставила удивиться и «овчарку», и всех остальных присутствующих. — Что за непрофессионализм? В отчётах сказано, что он не понимает английский! Что за… — Адвокат метнул уничижительный взгляд в сторону соцработницы. — Теперь — понимаю, — пожал плечами мальчик и вернулся к своим карандашам. Адвокат фыркнул и вышел, не скрывая раздражения. Но спустя несколько секунд дверь вновь отворилась — в проёме появилась его высокая фигура. — Я ещё не закончил. Ты так и не сказал своего имени. Малыш продолжал разбирать карандаши, словно не услышал. Разговаривать он явно не собирался. — Ты слишком распущен, — зло бросил адвокат, подходя ближе. — Видно, никто с тобой не занимался. Ничего, Питер быстро это исправит. Ребёнок достал из коробки маленькую точилку и стал преспокойно затачивать черный карандаш. — Отвечай, когда тебя спрашивают! — Мужчина схватил его за рукав. — У меня нет имени, сэр. — Понятно, — равнодушно кивнул адвокат. — Будешь Максом. Так зовут мою овчарку. — Имя даёт только отец, — твёрдо сказал мальчик. — Ты мой отец? Эти слова разозлили мужчину. Он разом взвинтился, хлопнул дверью и, удаляясь, зло зашептал: — Ненавижу детей. Ненавижу детей.