ANGIAK

Время шло, и Макс понемногу начал привыкать к дому. К строгому Николасу, который, несмотря на суровость, иногда помогал ему, к злому Питеру и противной немецкой овчарке Симону… Вечера он проводил в библиотеке. Питер учил его шахматам, а иногда они вдвоем музицировали. К большому инструменту в гостиной Максу подходить строго запретили — чтобы нечаянно не сломал. Хотя он никогда ничего не ломал и относился к вещам бережно. Также ему было настрого запрещено приближаться к комнатам законных детей. Существовали и другие «запрещённые» места. В общем, Максу мало где можно бывать, но он не расстраивался. В этих «запрещённых» местах не было ничего интересного, а от "детских" так и веяло неприятностями и холодом. Куда уютнее было наверху — в его черно-белой, огромной спальне с цветущим миртом, окнами в пол и широкими подоконниками. На них можно было лежать часами, наблюдая за уличной жизнью. Рядом находилась классная комната, где было всё необходимое для учебы. Вскоре туда принесли с чердака старенький, потертый спинет и поставили в углу. С инструментом два дня провозился настройщик, и Макс, затаив дыхание, наблюдал за каждым его движением. Наконец звук стал чистым и глубоким. На крышке спинета расправили поблекшие крылья золотые птицы — очень знакомые Максу. ​Макс не доставлял учителям хлопот: слушался и прилежно выполнял задания. Он любил учиться, а ещё больше хотел порадовать Питера своими успехами. В те дни он был по-своему счастлив. Никогда прежде ему не было так хорошо. Ничего, что Питер только ворчал и ни разу его не обнял, что Николас бывал жесток, а прислуга тихо ненавидела. Макс верил: он научится вести себя так, чтобы никого не раздражать. Он думал, что дальше будет только лучше. Тогда Макс не знал, что этот кусочек придуманного им счастья, окажется единственным за всё детство. ​Николас предупреждал: привыкать к нынешнему укладу не стоит. Не позже следующей осени Макса отправят в школу — возможно, далеко и надолго. А может быть, и навсегда.

***

Всё случилось намного раньше осени. Лукас с женой и тремя детьми вернулись из Барбадоса. Только не поехали к себе домой, а решили погостить у Питера. Их младшая дочь была одного роста с Максом, а возможно, и одного возраста. Это особенно раздражало Паулу. Уклад в доме претерпел изменения. Теперь семья питалась в большой нарядной столовой. Все — кроме Макса и Питера. Макса не приглашали, а Питер сам не желал. Стало шумно. В дом постоянно приходили незнакомые люди: одни оставались на обед, другие — на ужин, третьи — на целую ночь. Паула привезла с собой прислугу, но и её оказалось недостаточно. Дети вели себя отвратительно. Они оборвали занавески в красивой гостиной, повредили мебель. Старший мальчик, казавшийся Максу таким взрослым, мочился в кадки с цветами, отчего те увяли. Он делал это назло — иначе Макс не мог придумать тому объяснение. Девочки разрисовали губной помадой стены в столовой. А та, что постарше, вылила горячий чай на горничную — нарочно, без всякой на то причины. Макс всё видел! Но знал: ему никто не поверит. Учиться настоящие дети тоже не хотели. Когда им давали книги, они рвали их. А старший и вовсе дрался с учителями. ​Но несмотря ни на что, Лукас обожал своих законных детей, особенно сына Кевина. Прислуга шепталась, что мальчишка родился с золотой ложкой во рту и, вероятнее всего, станет наследником всего состояния в обход собственного отца. Кевину пророчили великое будущее; ему никогда не суждено было узнать, что значит заботиться о хлебе насущном. Питер лишь усмехался. Говорил, что "чёрта лысого этот толстый ублюдок что-то получит", а заодно замечал, что у Лукаса "растут рога". Макс слушал вполуха. Ему ужасно хотелось увидеть эти рога. Отец... Кто он — олень, лось? Или, может быть, козёл? Ради своей безопасности Макс решил не попадаться «семье» на глаза. Теперь он редко заглядывал на кухню, чтобы попросить яблоко или немного сухарей, и больше не выходил с Николасом на прогулки. Впрочем, гуляли они и раньше нечасто. Макс спускался к Питеру в библиотеку только тогда, когда тот его звал. Теперь это случалось всё реже. Питер больше не был расположен проводить с ним время. Николас как-то сказал Максу, что ещё никогда не видел Паулу настолько злой. Раньше она задерживалась в доме Питера лишь на несколько дней. Теперь же, казалось, и не думала уезжать. Лукас решил окончательно обосноваться здесь, и для остальных больше не осталось места. Домом заправляла Паула. У Питера совсем пропало настроение. Из библиотеки всё чаще доносилась ругань — Питер ссорился с сыном. Макс знал, что ругались из-за него. Он тихо выходил на лестницу и слушал. В свободное от уроков время у Макса не осталось никаких занятий. Он забивался в кресло, зябко кутался в красный плед и часами листал книги, взятые из классной комнаты. Лукас продолжал игнорировать своего бастарда. Ему не было интересно даже взглянуть на него. И Макс был не против. Он всё равно не знал, как себя с ним вести. Зато Паула проявляла живой интерес к сыну своего мужа. Не обременённая никакими заботами, она изливала свою неудержимую злобу на Макса. Как бы он ни старался быть тише, Паула всё равно находила повод придраться — говорила, что он то топает как конь, то шаркает по полу как старый нищеброд. Она особенно ненавидела его уроки музыки. Макс был готов сам отказаться от них, чтобы только её не злить, но Питер запретил. После каждого занятия Паула терпеливо дожидалась, пока учитель уйдёт, перевязывала голову полотенцем, изображая жертву страшной мигрени, и мчалась разбираться с "байстрюком". Её истерики становились всё громче и театральнее. В те моменты Паула будто наслаждалась своим гневом: она орала, швыряла в мальчика книгами или тем, что попадалось под руку — тяжелыми статуэтками, письменными приборами, — обвиняла его во всех своих бедах, а затем хныкала перед мужем, играя несчастную. Макс чувствовал вопиющую несправедливость. Он ведь вёл себя тихо. Его игру было слышно только в библиотеке, а вот Кевин, орущий на весь дом, никого почему-то не раздражал. Однажды Кевин кричал особенно громко. Досталось всем: и няне, и слугам, и даже сестрам. Он был разочарован детской вечеринкой, на которой недавно побывал. Никто из детей не хотел с ним играть. Макс знал почему — Кевин слишком много дрался. Он ещё не понимал, в чём вообще смысл вечеринок, но хорошо знал: любимое занятие Кевина — драться и командовать. В ярости Кевин пнул няню в живот, и ей было больно. Но ему и в этот раз всё сошло с рук. Никто не обратил на это внимания. Все бегали вокруг Кевина. Паула пообещала ему самую лучшую в мире вечеринку на день рождения. Ждать оставалось недолго. Макс впервые задумался: у него нет дня рождения. Он не знает, когда появился на свет. Не знает, сколько ему лет. А если бы знал — всё равно не хотел бы никаких вечеринок. Он тогда бы и без них был бы счастлив.

***

День рождения Кевина прошёл именно так, как тот мечтал: яркие огни, фейерверки, расцвечивающие морозное небо, и глупо раскрашенные люди в рыжих париках. Из классной комнаты Макс наблюдал, как гости, кутаясь в дорогие меха, спешат к парадному входу. Если замереть за тонким тюлем, с улицы тебя не разглядеть. Вскоре все окончательно переместились в дом, и стало невыносимо шумно. Воздух в коридорах наполнился тяжелыми чужими запахами — приторными духами, сладким вином и чем-то едким, от чего в горле перехватывало дыхание. Вот тогда Макс всё и испортил. В тот день Питер с Николасом уехали по делам. А если не врать себе — то подальше от «дурдома». Симона тоже не было. Учителя не приходили уже как три дня, и Макс был предоставлен самому себе. Днём ранее ему принесли завтрак, но забыли про обед и ужин. Сегодня о нём вообще никто не вспомнил. В доме не хватало свободных рук: все суетились вокруг праздника. Макс доел остатки своего печенья, и у него больше ничего не осталось. В последнее время его часто запирали в детской, и он всё острее чувствовал, насколько опасной может стать его ситуация. Макс решил спуститься на кухню, пока была возможность, и попросить что-нибудь поесть. Он уже почти утратил чувство собственного достоинства. На лестнице он столкнулся с Лукасом. Впервые они посмотрели друг другу в глаза. Отец и сын. Сын и отец. Взгляд Лукаса был испуганный, а Макса — любопытный. Он рассматривал мужчину, словно пытаясь найти на его лбу рога. Но старик Питер ошибся — рогов у отца не было. Лукас был крайне недоволен тем, что бастард свободно разгуливает по дому, когда в нём столько приглашённых гостей. Он боялся разоблачения: это могло навредить его семье. Сначала Лукас не обратил внимания, а потом заметил разный цвет глаз у ребёнка. Его мозг сразу отнёс это к уродствам, в которых виновата дурная грязная кровь его матери. Он облегчённо вздохнул — его законные дети такой особенности не унаследовали. На помощь пришла Паула. Она грубо схватила Макса за руку и потянула наверх. Рука хрустнула, сразу наполнившись болью. В детской Паула залепила бастарду пару пощёчин и умчалась прочь. Макс привычно забрался с ногами на кресло и скрутился в тугой клубок. Паула вскоре вернулась — и он испуганно напрягся. По скрежету ключа в замке Макс догадался: его заперли. А внизу вечеринка по поводу десятилетия старшего сына Лукаса Донована продолжалась!

***

На следующий день Паула уехала по своим делам. Перед отъездом она вручила Кевину связку ключей и объявила его главным в доме. Кевин ждал этого момента — наконец-то у него появилась возможность показать себя, хотя бы пока Питера нет рядом. Первым делом он ворвался на кухню. Начал придираться ко всему подряд: к нарезке овощей, к слишком жидкому супу, к не такой тряпке и не в том месте. Потом схватил щётку и с показной важностью стал учить слуг подметать пол — нарочито задевая их ноги. Этого ему показалось мало. В каком-то яростном оцепенении он той же щёткой смёл со столов продукты и посуду, а затем, будто случайно, выплеснул горячий суп на девушку-студентку. Та была совершенно ни при чём — просто нанялась убирать после вечеринки, но попала под горячую руку. Если бы Макс увидел всё это, он бы подумал: обливать чем то горячим прислугу - правило в этой семье. Сестра Кевина совсем недавно учудила подобное. Убедившись, что на кухне уже «порядок», Кевин направился к библиотеке, куда Питер его и близко не подпускал. Подобрать ключ к дверям не удалось. Тогда, ослеплённый яростью, он вспомнил о бастарде, на которого вчера жаловалась его мать. В груди всколыхнулась злая, почти сладкая радость. Теперь он точно знал, на ком сорвётся. --- Дверь детской медленно отворилась, и Макс застыл, как загнанный звереныш. Впервые он видел «настоящего» сына Лукаса так близко. Кевин был для своих десяти лет чересчур крупным, рыхлым, словно вылепленным из сырого теста. Пышные кудри обрамляли круглое лицо, а смуглая кожа была испещрена прыщами — следами дурной крови и бесконтрольного питания. Пухлые губы растянулись в уродливой пародии на улыбку. ​Макс почувствовал к нему слабую, брезгливую жалость — так жалеют существо, над которым поиздевалась сама природа. Кевин показался ему безнадежно некрасивым. Хотя природа здесь была ни при чем: всё испортили ненасытность мальчика и слепая, безмерная любовь Паулы. ​— Подойди сюда, м-р-а-а-азь, — растягивая слоги, выдохнул Кевин. Макс вспомнил этот взгляд. Так на него смотрел один взрослый. Тогда это кончилось очень плохо. Так плохо, что вспоминать не хотелось вовсе. Он машинально отступил на шаг назад. — Что это у тебя? — спросил Кевин уже почти дружелюбно и выхватил из его рук деревянную коробку с карандашами. Пару секунд он лениво вертел её, словно размышляя, а потом его лицо исказилось мерзкой усмешкой. Он с силой бросил коробку на пол и начал топтать её тяжелыми ногами, не сводя глаз с Макса, выжидая, наслаждаясь ужасом в его глазах. Макс подумал, что пол в комнате задрожал очень знакомо. Как тогда... Всё его тело сжалось в ожидании боли, холодной и неминуемой, страшной. Кевин посчитал, что бастард наказан недостаточно, и осмотрел комнату. Его взор упал на тяжелый дверной упор, который прислуга оставила у порога. С нескрываемым удовлетворением Кевин поднял его, оценил тяжесть в руке — и запустил в Макса. Металл свистнул в воздухе и скользнул по виску, у самого края глаза. Макс вздрогнул, но устоял. По лицу потекла тёплая вязкая кровь, мгновенно застилая обзор мутной красной пеленой. ​Кровь — та самая кровь, которую Лукас считал «дурной», «грязной», — теперь окрашивала его пальцы и липкими струйками стекала за шиворот, пачкая воротник рубашки. Макс не издал ни звука. Он лишь замер, глядя перед собой, пока в голове нарастал тяжёлый, тягучий звон. — Запомни, в этом доме всё принадлежит мне! — выкрикнул Кевин, торжествуя. —Даже твоя одежда! Кто дал тебе право пользоваться моими вещами? Отвечай, отброс, когда с тобой говорят, иначе я выколю тебе и второй глаз! Макс судорожно сглотнул. — Никто не дал мне права, — тихо вымолвил он, с трудом подбирая слова. — Верно! — вскричал Кевин с яростью. — — Твой статус здесь — сын шлюхи! Шлю-хи! Её зарезали и бросили на дороге... Там и тебя найдут. Твоя мать... — Кевин не договорил. Сильный удар пришёлся ему в живот, отдав болью в позвоночнике. Кевин согнулся, упал на пол и начал истошно орать. На его рубашке появилось кровавое пятно. На поднятый шум в комнату ворвались Лукас и испуганная няня. Перед ними предстала пугающая сцена: наследник корчился от боли на полу и был весь в крови! Лукас ни на миг не усомнился: увечье его сына было делом рук бастарда. Вскрикнув от ярости, он бросился на Макса и нанёс тяжёлую пощёчину. Одна, другая — удары посыпались слепо, пока боль не отозвалась в его собственных ладонях. Худенький, тщедушный Макс, не в силах выпрямиться под градом ударов, всё же нашёл слова и с отчаянной яростью шипел отцу в лицо: — Ты ничтожество… Ты настолько ничтожен… Ты — самый ничтожный из всех человеков! Последний, особенно сильный удар обрушился на него с глухим стуком. Макс пошатнулся, споткнулся о край ковра и, падая, ударился о что-то твёрдое. Тьма с шумом ворвалась в его сознание. Когда он пришёл в себя, в детской уже стояла густая вечерняя темнота. Комната была пуста. Щеки горели, будто в огне, рана у виска болезненно пульсировала, отдаваясь глухой болью в черепе. Всё его существо томилось невыносимой жаждой. Макс с трудом поднялся на ноги, пошатываясь, как сломанная кукла, добрался до ванной комнаты. Дрожащими руками он открутил кран, склонился — и снова провалился в чёрную пустоту...

***

Лукас отвёз сына в клинику и пребывал с ним неотлучно. Ещё в детской он заметил: кровь, запачкавшая рубашку Кевина, не была его собственной. Это была кровь другого мальчика, но этот факт оставил его равнодушным. У него не было чувств к сыну той девицы из агенства. Кевин артистично стонал. Пришел доктор, осмотрел его. Ничего страшного не увидел, но на всякий случай направил Кевина на рентген органов брюшной полости. Настороженность у медика вызвало не столько подозрение на внутренние травмы, сколько общее впечатление: чрезмерная полнота, следы ранней гиповитаминозной недостаточности. Замечание о состоянии здоровья сына Лукас воспринял почти как личную обиду. В стенах больницы Кевин быстро оправился от мнимого потрясения и проявил свой дурной нрав: грубил, задирался, особенно к молодым медсёстрам. Вмешательство охраны оказалось необходимым; затем, по настоянию администрации, была вызвана полиция. Лукасу пришлось ехать в участок, где разбирательства затянулись до самого утра. Возвращаясь домой, он застал у ворот Николаса. Тот стоял, прижимая к груди крохотное тельце кое-как прикрытое мягким пледом. Вероятно, ожидал машину или медицинскую помощь, так как ублюдок выглядел плохо. Его худенькое тельце было почти неживым. На нём висела вчерашняя рубашка, бурая от засохшей крови. Николас смерил Лукаса взглядом, полным нескрываемого презрения, и сказал: — Я нашёл его в ванной, на холодном полу. Паула заперла дверь, и никто из прислуги не осмелился войти. Хотя каждый из них знал, что произошло. Можешь гордиться, Лукас, — у тебя безупречная прислуга! Что касается людей Питера — они все уже уволены с самыми худшими рекомендациями. Лукас с детства терпеть не мог Николаса. Тот всегда казался ему слишком надоедливым. Что же до жалкого создания на его руках — так пусть оно сдохнет. — За что все меня винят? За то, что я воспользовался услугами эскорта? Всё было оплачено, как положено. И за то, чтобы не появилось вот это, — он с брезгливым презрением кивнул на безжизненный свёрток, — тоже заплачено. Я не просил, чтобы мне его рожали. Если я и виноват, то лишь перед Паулой и детьми. Питер не должен был брать в дом это проклятие! Николас всмотрелся в него, прежде чем тихо, почти с печалью, ответить: — Дом принадлежит Питеру, а не тебе. У тебя нет права распоряжаться здесь, пока живёшь с врагом нашего рода. Даже твоя мать считает так! — Что ещё может сказать глупая ведьма? — бросил Лукас с презрением. — Ты можешь упрекать её в чём угодно, — спокойно возразил Николас, — но не в глупости. Она сказала лишь одно: этот ребёнок — единственный твой сын. Других сыновей у тебя не будет. — Так пусть протрёт глаза, если не видит моего сына! — с холодной яростью бросил Лукас. — Я только передал её слова, — спокойно ответил Николас. — И что, она не подсказала, как избавиться от этого ублюдка? — в голосе Лукаса сквозила насмешка. — Ты видел его глаза? Он урод. Его мать была эскортница, вела нетрезвый образ жизни! — Нет. — Голос Николаса отливал усталостью. — Она была фитнес-тренером, пропагандировала здоровый образ жизни. А гетерохромия — лишь пустяковая особенность, косметический изъян. И даже с ней мальчик красив — посмотри сам. — Он приподнял край пледа. Лукас поморщился: личико ребёнка было запухшим от побоев, с синяками, с раной у виска. Он отвёл взгляд. — Мне не нужен ещё один сын. У меня есть Кевин, — произнёс он с уверенностью. Николас задержал на нём тяжёлый взгляд. — Подумай: каким будет твой Кевин через десять лет? Зачем он ошпарил ту несчастную девочку? Берегись, Лукас... чтобы самому однажды не оказаться на её месте. Он бы сказал ещё больше, но подъехала машина скорой помощи. Развернувшись к выходу, Лукас всё же не удержался и бросил напоследок: — Знаешь, бастард тоже не подарок. Обзывал меня НИЧТОЖЕСТВОМ! Представляешь, НИЧТОЖЕСТВОМ!

***

Пробыв около недели в клинике, Макс снова вернулся в дом Питера. Довольная собой Паула уже съехала со своими детьми. Лукас пока остался: нужно было уладить скандал с обожжённой студенткой. Были и другие дела. В доме снова стало тихо, спокойно. Но Макса это не радовало. Большую часть времени он проводил в кресле, уставившись в одну точку. Иногда раскачивался, убаюкивая себя. Он делал так и раньше, правда, только когда никто не видел. Понимал, что это некрасиво, но ничего не мог с собой поделать. Он был всего лишь ребёнком — если его некому было брать на руки, качать, он укачивал себя сам. Кроме Николаса к малышу больше никто не заглядывал. Его все забыли, и он был тому рад. Николас принёс чай и тёплую булочку, густо усыпанную сахаром. Макс выпил только чай — жажда была сильнее голода. А ведь ещё недавно, завидев целый поднос такой выпечки, он мечтал хотя бы о крошке. Но кухарка с бранью прогнала его, хотя он даже не просил — просто замер на пороге, не в силах отвести глаз. ​Эта недалёкая женщина презирала бастарда лишь потому, что так было заведено в этом доме. Теперь Николас лично уговаривал его съесть хоть немного, но Макс прикрыл рот рукавом и продолжил себя баюкать. Ему было всё равно, что это некрасиво. Николас больше не насмехался над ним. Теперь его лицо выражало неподдельное беспокойство. Он попытался осторожно придержать Макса, но тот лишь начал раскачиваться ещё сильнее, с глухими ударами биться головой о спинку кресла. "НЕ ПРИЖИЛСЯ..." — с горечью подумал Николас.

***

Макс точно не знал, сколько прошло времени с того дня, как его выписали из больницы. Дни и ночи слились в одно, в нечто серое и вязкое. Однажды его позвали в библиотеку. Он впервые должен был встретиться с Питером после той драки с Кевином. Было стыдно. Макс чувствовал себя виноватым. Не знал, за что именно, но знал, что виноват. Слабые, беззащитные всегда виноваты. Питер был не один — рядом на диване сидел Симон. — Макс, — обратился к нему Симон, — ты, наверное, понимаешь, что больше не можешь здесь оставаться? Макс кивнул. Он понимал. — Мы решили, — продолжил Симон, — что тебе лучше поехать в школу. Но если хочешь, социальные работники ещё могут подобрать тебе семью. Повисла долгая пауза. Макс молчал. Семью он точно не хотел. Никакую. Уже насмотрелся. А в школу — боялся. Вдруг из него там ничего не получится? Он долго переминался с ноги на ногу, пока наконец не выдавил из себя: — В школу.

***

Прошло ещё несколько дней, прежде чем Николас сообщил Максу, что пора собирать вещи. Макс достал свой рюкзак и аккуратно сложил в него склеенную Николасом деревянную коробку, в которой недоставало нескольких карандашей, а другие были укорочены — их Максу удалось починить самому. Туда же положил уже давно пустую, красиво расписанную коробку от печенья. Он решил взять с собой только те вещи, с которыми сюда приехал, и ничего, что имело бы отношение к этому дому, к этой семье — и особенно к Кевину. Меньше всего Макс хотел пользоваться тем, что было куплено по милости Кевина. В будущем он не раз пожалеет о своём решении: об удобной, мягкой курточке и лёгкой обувке — им на смену придут грубая, безликая школьная форма, тяжёлые, жёсткие ботинки, от которых по вечерам так ноют ноги. И ничего удобного, по-настоящему своего, не появится в его детстве ещё много лет. Вещи так и останутся висеть в шкафу — бесполезные, забытые, — пока их за ненадобностью не спрячут в самый дальний ящик. Они будут ждать там своего часа, пока их не найдёт новый жилец этой комнаты — такой же необычный, как и её прежний хозяин Уже вечером Макс стоял перед дверью библиотеки, так и не решаясь войти, чтобы попрощаться. Николас открыл дверь за него и мягко подтолкнул внутрь. В библиотеке Питер был вместе с Лукасом. Они больше не ссорились. Родные всегда мирятся. Это Макс здесь чужой, а они — родные. Боязливо опустив голову, Макс подошёл к деду, стараясь не смотреть на отца. — Прощай, Питер, — тихо сказал он. Питер остался равнодушным. Макс уже почти покинул библиотеку, но что-то неправильное, иррациональное остановило его. Он вернулся. Макс уже почти покинул библиотеку, но нечто иррациональное, едва уловимое заставило его замереть. Он вернулся. ​— Дедушка, пожалуйста, давай договоримся... Позволь мне остаться. Я... я больше никогда без спроса не выйду из комнаты. Буду делать всё, что ты скажешь. Только не отдавай меня... ​Он неловко попытался коснуться руки Питера, но тот брезгливо оттолкнул его. ​— Я буду тебя любить, — продолжал унижаться Макс, захлёбываясь в собственном отчаянии. — Все говорят, что любят тебя, а я... я буду сильнее. Больше всех. Пожалуйста, только не прогоняй. Лукас замер в замешательстве. Ему было плевать на бастарда, но он не мог не признать поразительной внешней разницы между Кевином и сыном эскортницы. Эти двое не могли быть братьями, даже наполовину — слишком разными были породы. ​Но главное крылось в другом. Лукас уловил нечто пугающее: Макс не просто цеплялся за возможность остаться — он испытывал к Питеру болезненную, искреннюю привязанность. Бесконечную преданность. То, чего Кевин и его сестры никогда не проявляли к нему. Нечто пугающе родственное. ​Для своих детей Лукас был лишь инструментом, гарантом их благополучия и никем больше. Питер же за этот ничтожно короткий срок стал для Макса центром Вселенной. Зародившиеся в голове мысли теперь не оставят его так просто. Лукас мучительно страдал от своей слепой любви к детям. Любовь к самой Пауле давно умерла. А может быть, её и вовсе никогда не было

***

Этой ночью Макс снова плохо спал. Он медленно раскачивался в кресле стараясь прогнать плохие назойливые мысли. С тех пор как его выписали из больницы, он напрочь отказался спать в кровати. ...Эти удивительные фигуры всегда приходили к нему в полудрёме. Странные, полупрозрачные, словно сотканные из тумана. Они ему снились иногда, но никогда так ясно. Тех, что виднелись отчётливо, было трое. Остальные — колышущиеся тени на краю зрения. Чьи-то пальцы медленно скользили по его волосам. Макс ощущал их так, будто прикосновение было реальным. Издалека донёсся голос, приглушённый, будто сквозь воду: — ...какой красивый ребёнок... Другой голос отвечал, словно эхо: — Жаль... Агнета... ищет... по всем мирам... его... не может найти... Макс хотел пошевелиться, но не мог. Лёгкий смешок коснулся его уха: — Смотри... он слышит... — Ничего... забудет... как только проснётся... — донёсся шёпот. — Конечно... забудет... Фигуры дрогнули и бесследно растаяли.

***

Макс стоял на пороге, вцепившись в свой рюкзак, и ждал машину. За завтраком он был настолько взвинчен, что снова не смог поесть — отказался даже от чая, как ни уговаривал его Николас. Максу показалось, что Николас искренне расстроен и не понимал, почему. Всё ведь устроилось: его больше не будет в этом доме. Вроде логично — так лучше для всех... правильно же? Николас предложил наполнить жестяную коробку печеньем, но Макс только покачал головой. Тупая гордость. Из-за неё придётся голодать. Мелочный Питер забрал себе его имя, которое так опрометчиво подарил. Теперь он больше не Макс. Машина подъехала. Не оборачиваясь, он шагнул вперёд и сел внутрь. На переднем сиденье его уже ждал Симон — тот, кто должен был сопровождать его в дороге. В портфеле Симона лежали документы на новое имя: Эттвелл Тайлер.