ANGIAK

Ещё задолго до гибели Кевина Паула решила прибегнуть к услугам суррогатного материнства. Свои яйцеклетки она хранила в нескольких клиниках разных стран. Из её материала и материала подходящего донора удалось получить пять эмбрионов хорошего качества. Это вновь вызвало в ней странное и одновременно знакомое чувство — будто она снова беременна. Её возраст, давно переваливший за пятьдесят, Паулу совсем не смущал. Во-первых, она всё равно не стала бы самой старой матерью в мире. Во-вторых, женщины в семье Макклайев рожали много и до глубокой старости, а потом ещё успевали растить и детей, и внуков. В прошлых поколениях кровь Макклайев не была столь «испорчена». Первый эмбрион хорошо прижился в матке суррогатной матери, и Паула решила, что одного ребёнка будет мало. Род Макклайев должен расти. Проблема заключалась лишь в недостатке средств. За помощью она обратилась к своему сообщнику Оливеру. У него дела шли неплохо — он мог позволить себе жить на широкую ногу. Старый капитал Макклайев приумножился благодаря деньгам доверчивых прихожан. Паула потребовала свою долю: ей тоже принадлежала часть этого состояния. Оливер прямо не отказал, но и толком не помог. Он бросил жалкую подачку в двадцать тысяч канадских долларов и отчитал её, словно заблудшую овцу: прихоти женщины должен обеспечивать муж, пусть даже бывший. Это прозвучало как плевок в лицо. Ведь Оливер тоже был заинтересован в продолжении их общего рода. Между Паулой и Оливером образовалась трещина, которая с каждым днём становилась всё ощутимее. После гибели Кевина замерла и беременность у суррогатной матери. До определённого момента всё шло хорошо, даже слишком. А потом, на сроке двенадцати недель, без каких-либо предпосылок, всё остановилось. Паула не отчаивалась. У неё ещё были эмбрионы. А вскоре она получила страховку за сожжённый дом, и с деньгами стало легче. Следующей была двойня. Она повторила судьбу первого эмбриона — на том же сроке. А потом была ещё одна попытка. Тоже двойня. Увы… К началу осени у Паулы сложилась печальная картина. Она растратила весь свой биологический материал, хранившийся в Канаде, так и не добившись результата. В Европе у неё ещё оставались яйцеклетки, но это требовало бо́льших финансовых вложений. К тому же здоровье Зои не улучшалось, а только ухудшалось. Несмотря на бесплатность местной медицины, требовались деньги. Оливер в этот раз на просьбу о помощи ограничился лишь советом: вновь велел обратиться к бывшему мужу. Пауле ничего не оставалось, как последовать совету. В конце концов, Лукас много лет считал Зои своей дочерью. Он нехотя согласился и тут же поставил условие: деньги будут выделяться исключительно на медицинское обслуживание. Паула кивала, но знала, что вскоре Лукасу надоест тщательно проверять счета, и тогда она начнёт злоупотреблять его доверием. В планы Паулы неожиданно вмешался Джозеф. В отсутствие Макса он исполнял все его обязанности и мог накладывать запрет на любые сомнительные финансовые транзакции членов семьи. Этому донованскому правилу было уже несколько столетий, и его до сих пор никто не оспорил. Джозеф лично приехал к Пауле домой, чтобы объясниться. Он развернул стул и, широко перекинув ногу через сиденье, сел на манер всадника. Сложил локти на спинке и сцепил пальцы в замок, демонстрируя своё превосходство. Он говорил, что обязан защищать интересы собственной матери, которая только начала поднимать свой «игрушечный» бизнес и нуждается в денежных вливаниях. Паула делала вид, что верит. На деле же Джозеф очерчивал границы собственного клана, показывая, что Макклайям там больше нет места. Паула не ожидала подобной мелочности от Джозефа. От любого из врождённых Донованов — да, от Джозефа — нет. Он казался ей слишком чувствительным к чужой боли и страданиям. Из такого легко «верёвки вить». Паулу подрывало: хотелось поднять скандал, разразиться оскорблениями. Вместо этого она радушно предложила ему кофе. Джозеф отказался — после нескольких чашек на работе эта точно была бы лишней. Кроме того, он никогда бы не рискнул есть или пить из рук любого из Макклайев. Паула предложила Джозефу самому объяснить Зои, почему он ей отказывает. Та как раз слегла с сезонным недомоганием из-за резкого похолодания. Вид у Зои был болезненный и беззащитный. «Пусть лично посмотрит ей в глаза», — решила Паула. Она провела Джозефа в спальню к дочери, а сама осталась за дверью. Стандартные «привет», «как дела» перетекли в беседу. Джозеф в основном интересовался самочувствием Зои. В процессе разговора он прощупал её пульс, осмотрел слизистые, затем приложил ухо к её оголённой спине и груди, чтобы прослушать сердечные тоны. Паула сочла такой телесный контакт очень интимным, восприняла его почти как сватовство и обрадовалась. Было бы хорошо заиметь такого зятя. Здоров, внешне красив, прекрасный донор спермы. Неважно — для неё самой или для дочери. Джозеф не такой подозрительный, как Макс, и не такой блудливый, как его отец Лукас. К тому же порядочный. А с таким недостатком можно играть. Например, напоить и затянуть в постель к Зои. Потом ему ничего не останется, кроме как жениться. Джозеф, словно почувствовав ликование Паулы, встал и закрыл перед её носом дверь. Вернулся и сжал руку Зои. — Немеют, — пожаловалась она. — Да, болезнь быстро прогрессирует, — не скрывал правды Джозеф. — У тебя был эпилептический приступ? — Да, на той неделе. — Фокальный с вторичной генерализацией? — уточнил он. — Да, — кивнула Зои. — Ты должна отказаться от курения. Или хотя бы максимально сократить количество сигарет. Для начала. — Тогда мне будет скучно. — В этом мире есть много безопасных способов развеять скуку. Про другой, загробный, мы ничего не знаем. Поэтому отказ от вредных привычек, режим питания, правильно подобранное медикаментозное лечение — всё это улучшит качество твоей жизни. — И что мне это даст? — Годы жизни, мисс, — Джозеф отпустил её руку и направился к выходу. — Я хочу больше. Джозеф остановился и, немного подумав, вернулся к кровати. — В мире пока нет официальных случаев исцеления от этой болезни. — Но что-то есть? Иначе бы ты не вернулся сейчас? — Не знаю. Можно попробовать экспериментальное лечение. Макс раньше интересовался этой болезнью. У него есть контакты специалистов — не тех, что с громкими именами и баснословными гонорарами, а других… работающих в тени. — Ты что-то хочешь взамен? Джозеф вздохнул. Зои Макклай не была глупа. Среди Макклайев вообще нет глупых. Излишне самоуверенные — да, подлые — да, но не глупые. — Хочу, — он сглотнул. — Есть шанс войти в стойкую ремиссию и отсрочить начало инвалидизации. Но взамен ты должна отказаться от рождения потомков. — Нет! — вырвалось у Зои. — Я интересовалась. Беременность, гормоны пойдут мне на пользу. Я збираюсь иметь несколько детей, и точка! — Как пожелаешь, — Джозеф встал со стула. — Но учти: улучшение от беременности будет лишь иллюзией. А проблемы от детей — настоящие. И они могут ударить сильнее, чем ты думаешь. — Почему ты хочешь, чтобы у меня не было детей? — крикнула Зои. — С чего ты взяла, что я хочу? — он развёл руками. — Слово «гуманность» тебе знакомо? Я не могу способствовать рождению больных детей, которым с высокой вероятностью ты передашь эту болезнь… Джозеф оставил Зои и, не задерживаясь, попрощался с Паулой. Ему было душно в её доме — повсюду мерещился запах мертвечины. Он вышел на улицу и глубоко вдохнул морозный воздух. Без разницы, какую болезнь Зои Макклай передаст своим детям. Совсем другое — какие проблемы эти дети могут создать его собственной семье. Джозеф понимал, что Паула начнёт давить на Зои, торопя с рождением детей, ведь у той мало времени. Ухудшение состояния могло подтолкнуть Зои к сделке с Джозефом. Но такая сделка не имела юридической силы и носила лишь формальный характер. Зои могла передумать, как только почувствует себя лучше. Но и Джозеф мог изменить решение.

***

Себастиан вместе с Мартином сняли номер в гостинице Форт-Мак-Мюррея, но надолго там не задержались. Переночевали, оставили часть вещей, закупились в местном магазине и к полудню уже выехали из города. ​Мартин, как обычно, брюзжал. Ему довелось хитрить, чтобы отделаться от навязчивой донованской охраны, и теперь он укорял Себастиана: — Так ты, оказывается, не хозяин своей жизни? Дожился! ​— Получается так, — обречённо вздохнул Себастиан. — Лезут не в своё дело. ​Впрочем, сейчас Себастиан не отказался бы от пары вооружённых охранников. Он панически боялся диких животных: медведей, лосей… Всё-таки по природе он был истинным горожанином. ​Мартин быстро почувствовал этот страх и не смог сдержать ехидной улыбки: — Забыл спросить, может, ты боишься этих… как их… мишек или лосей? — он раздавил на себе комара. ​— Доверяю тебе, Мартин, — ответил Себастиан, вспоминая статистику гибели людей в дикой природе. «Черти бы побрали этого старого авантюриста», — думал он, понимая, что только ради Макса решился провести время в таком месте. ​Первую съёмку провели ночью. Дрон мог уходить на полтора километра, но издавал характерный шум, поэтому снимали осторожно, короткими вылазками. В следующие три дня было ещё несколько заходов, как дневных, так и ночных. ​Посёлок не выглядел заброшенным. Его усердно реставрировали: виднелись свежие доски, инструменты и строительные леса. Себастиан понял, что Магнус расширяет свою империю — это было неплохо. Хорошо… Здесь будет удобнее добраться до убийцы своей дочери. ​Но внимание мужчин привлёк не только посёлок. В полукилометре от него стоял маленький домик, с виду ветхий и заброшенный. Однако признаки жизни были явными: по утрам во дворе сушилось бельё — постель, детские вещи, пелёнки. В разное время появлялся и пропадал детский манеж. Один раз камера зафиксировала в нём белокурую головку малыша. ​— Нужно быть идиотом, чтобы посреди леса растить такого маленького ребёнка, — пробормотал Мартин. — Интересно, соцслужбы вообще знают об этом месте? ​— Эти соцслужбы, — с явным знанием дела сказал Себастиан, — занимаются только своими бумажками и шантажом. Нормальные семьи обижают, а безобразие в упор не хотят видеть. Даже если здесь будут незаконно удерживать десяток младенцев, уверяю, сюда никто не сунется. ​Себастиан задумался о хибаре, в которой появился на свет Макс. Возможно, это она. Другого жилья в округе не наблюдалось. Вероятно, в этой избушке процветает незаконный бизнес по избавлению от нежелательных детей. Ребёнка, которого засняла камера, могла родить такая же безответственная дура, как его несчастная дочь.

***

С началом осенних дождей на Джозефа накатила хандра — сильнее обычного. В голове назойливо крутилась песня The Rasmus «October and April». Они с Максом казались словно из разных миров, словно октябрь и апрель, и эта мысль жгла его изнутри. «Эта роковая любовь была как яд. С самого начала. Словно свет и тьма», — думал Джозеф по ночам, вгрызаясь лицом в подушку. Сердце сжималось, грудь будто давили руками. Он не мог сосредоточиться на работе, воспитывать детей или вести семейные дела. Без Макса всё было пустым. Нет, он не злился. Просто горько и нестерпимо грустно. Ульрих говорил, что Макс уже два месяца живёт в Польше. Работает, ходит в церковь по воскресеньям. У него всё хорошо. Кажется, Макс засел там окончательно. ​Джозеф утратил вкус к еде и перестал появляться в столовой. Лукаса насторожили эти перемены. Он стал приносить Джозефу еду прямо в спальню и не уходил, пока тот не съедал хоть немного. Джозеф чувствовал себя неловко. ​— Думаешь, я нуждаюсь в заботе? — зло спросил он. ​— Моё дело, о чём мне думать, — отрезал Лукас. И тихо добавил: — Ты должен увидеться с ним. ​— Да… — почему-то сразу согласился Джозеф. У него просто не было сил возражать. ​— Езжай к нему. Твой дом там, где он.

***

Пшемысль. Городок у реки Сян на востоке Польши. ​Джозеф прибыл без охраны, обычным пассажирским рейсом с одной пересадкой. Перелёт выдался на удивление комфортным и спокойным. ​Он не знал, что именно привлекло Макса в этот город: возможно, холмистый ландшафт, а может — старинная архитектура с узкими улочками и красными черепичными крышами. ​Макс работал в филиале клиники по лечению бесплодия. Называть это полноценной лабораторией было бы слишком пафосно: несколько кабинетов, скромное оборудование, базовые задачи. Он явно пошёл на понижение, вернувшись к тому, с чего начинал ещё в университете, — без амбиций и права на карьерный рост. В небольших польских городках иностранцев, особенно из мусульманских стран, часто встречают осторожно. Макс об этом прекрасно знал и потому не рассчитывал на особое понимание. Ульрих объяснил Джозефу, что Макс перевёл документы Дахила Сафари и теперь на основании своего первого диплома имеет право работать средним медицинским персоналом. Чтобы претендовать на более высокую должность, нужно пройти ряд процедур, которые во время пандемии были упрощены. Но Макс сознательно не стремился к легализации. До переезда в Польшу Макс около месяца прожил в Германии и даже успел поработать в аналогичной клинике. Однако что-то там не сложилось, и он решил переехать в соседнюю страну. Макс работал допоздна, и Джозеф, пользуясь случаем, решил прогуляться по городу. Он впервые оказался в Европе, и после бескрайних горизонтов Альберты здесь всё казалось пугающе тесным. Узкие улочки Пшемысля, зажатые между фасадами старых домов, давили на плечи, вызывая почти физический приступ клаустрофобии. ​Зато здесь было значительно теплее, чем в промерзшем октябрьском Эдмонтоне. И листва на деревьях была иной. Здесь она ложилась на мостовую плотным медным ковром, в то время как в Альберте осенний лес всегда напоминал пёстрое лоскутное одеяло. ​К концу дня ноги Джозефа гудели от бесконечных подъёмов и спусков по холмам, но городок ему понравился. Было малолюдно: местные здесь предпочитают рано ложиться и рано вставать. Джозеф решил дать Максу время прийти в себя после работы, немного отдохнуть, а только потом нагрянуть. Макс снимал комнату в хостеле на краю города, почти в пригороде. Небольшое двухэтажное здание стояло за решетчатыми воротами, которые не были заперты. Джозеф толкнул их и вошёл внутрь. Заросли декоративных кустарников казались немного дикими, но ухоженными, в этом был свой особый шарм. Джозеф не знал польский, только немного русинский диалект, на котором пел в хоре. Мысль о том, что придётся объясняться с местными, заставила его нервничать. Во дворе никого не было, и он, решив рискнуть, прошёл дальше. Дверь в дом тоже была открытой. Немного осмотревшись, Джозеф направился на кухню, ведомый запахом готовящейся еды. Его он узнал со спины. Фигура Макса казалась худой, но под накинутым на голое тело худи ощущались сильные мышцы. Макс уже успел принять душ, его волосы ещё не высохли и казались темнее. Умелыми движениями он разделывал тушку форели, а в сотейнике уже тушилась капуста. Сердце Джозефа бешено заколотилось. Он сделал шаг вперёд — и на него из-под стола уставилась пара недовольных собачьих глаз. Пёс пока не издавал звуков, но вовсю демонстрировал свой звериный оскал, показывая всю серьезность своих намерений. — Это Фрай, — спокойно отозвался Макс. Его привычка чувствовать всё «спиной» часто пугала. — Я нашёл его в горах, в Пакистане, привязанным к дереву. Он был крайне истощён и мог погибнуть в ближайшие часы. Мне не нужен пёс, думал пристроить его в приют в Европе. Но, как видишь, пока мы вместе. Несмотря на напускное спокойствие, Макс нервничал. Его рука предательски дрогнула, и он, сделав неверное движение, порезался острым, собственноручно заострённым ножом. На стол упало несколько капель крови. Макс прижал рану и быстро ополоснул её под проточной водой, затем перевязал носовым платком. Только после этого он повернулся к Джозефу, и их взгляды встретились. Макс понимал, что это будет совсем не просто. Хотелось броситься к нему, упасть на колени и вымаливать прощение за своё предательство и трусость. Но остался на месте. Он знал: если бы вернул всё обратно, ничего бы не изменил. У Джозефа ещё есть шанс на нормальную жизнь — чистую, спокойную, с правильным выбором. А Макс сделает всё, чтобы ему и детям ничего не угрожало извне. В глазах Джозефа была бесконечная тоска и боль. Макс был уверен, что у него тоже. Они словно зеркалили друг друга. Джозеф хотел сказать многое, но слова застряли у него на губах. Первым овладел собою Макс. Он сухо предупредил: — Обниматься не будем. Здесь даже геи гомофобные. Джозеф понимающе кивнул и отошёл на шаг назад. Дальше было некуда — он и так прижался спиной к стене. Макс же вернулся к своему занятию, осторожно удерживая травмированную руку на весу, чтобы случайно не задеть рану. Следить за движениями Макса всегда было эстетически приятно. В нём ощущались манеры хирурга. Он не просто разделывал рыбу — он препарировал её. Аккуратно поддев ножом кожицу, одним движением снял её. Затем изучил внутренности, помогая себе кончиком ножа. Часть внутренностей, кожица и приличная часть хвоста достались Фраю. Кроме того, ему полагалась банка мясной консервы для собак. Вокруг суетились незнакомые люди, кивали Джозефу, переговаривались с Максом, брали еду из холодильника или ставили чайник. Понимали ли они, кто перед ними? Разве Макс не выдаёт движениями свою профессию? У кого ещё из этих людей ножи заточены до остроты хирургического скальпеля? Соседи называли Макса Даниэлем. И он отзывался. Уже привык. Наверное, если сейчас назвать его Максом или Дахилом, он даже не шелохнется. Выдержка. Джозефу было непонятно, как имя Dahil при переводе документов превратилось в Daniel. Как светлоглазый араб в одночасье стал поляком? Или словаком? Dahil — Danil — Daniel. Макс добавил кусочки филе форели в сотейник к капусте. Это сокращало количество жира, которое он использовал бы при жарке рыбы. Джозеф грустно улыбнулся — Макс совсем не изменился. Всё так же скуп: на еду, на калории в своём рационе, на слова, на эмоции, даже на бумагу на которой он пишет свои заметки. Вошёл сосед примерно возраста Джозефа. Подошёл к Максу поближе и заговорил. Джозеф из-за незнания языка понимал с запозданием, и то лишь благодаря знакомым словам в его речи. Сосед интересовался, что у Макса с рукой. Тот что-то тихо ответил и показал рукой на нож. Сосед прорычал, что Макс слишком легкомысленный и что он бы не доверял ему острых предметов. При этом его хищный взгляд устремился на шею Макса, туда, где под расслабленным воротником худи виднелась беззащитная плоть. Джозеф мгновенно уловил недвусмысленный интерес соседа к Максу. Похоже, ревностный католик, сторонник традиционных ценностей и истинный гомофоб — интересуется мужчинами. Макс улыбнулся соседу лишь для того, чтобы тот отвязался. Затем убрал на столе, ополоснул нож. Но к остальным ножам его не положил. Оставить настолько острый предмет в местах общего пользования было неразумно. Он снял сотейник с огня и поставил его на поднос. Также рядом водрузил тарелку с овощами и пакет гранатового сока. Махнул рукой псу и кивнул Джозефу, приглашая за собой. Комната Макса на втором этаже была крошечной и аномально узкой. По всей длине тянулось окно, прикрытое прозрачной занавеской. Макс поставил поднос на стол и, не давая Джозефу заговорить, сунул ему в руки полотенце и ключ. — Душ в конце коридора. Ключ нужен, чтобы посторонние не пользовались. Здесь жильцы сами убирают за собой. Джозеф подчинился. Оставшись один, Макс упёрся ладонями в стол и погрузился в себя. Он всегда знал: встречи не избежать, и пытался морально подготовиться. Обещал себе быть сильным, держать себя в руках. Но оказалось до боли трудно. Было бы лучше организовать встречу через адвокатов… однако он затянул с ней и случилось, что случилось. Макс рассматривал свои руки не в силах отнять их от стола. Аппетита не было, хоть не ел давно. У Джозефа скорее всего тоже не будет желания есть. Сервировать стол не было смысла. В дверь постучал назойливый сосед с каким-то бытовым вопросом. На самом деле его интересовал Джозеф: кто он Максу? Останется ли ночевать в этой комнате, где кровать всего одна? Макс что-то ответил сквозь закрытую дверь. Шорох шагов Джозефа не вернул его к действительности. Пальцы всё так же цеплялись в столешницу. Хлопнула дверь изнутри, щёлкнул замок, и к его шее вдруг прикоснулись знакомые губы — именно к тому месту, которое недавно так желал сосед. Макс прикрыл глаза. Сопротивляться не было сил. — Нужно выключить свет. Нас видно снаружи, — чужим, не своим голосом проговорил он. — Да, — Джозеф отпустил Макса лишь на миг, чтобы дотянуться до выключателя. И тут же снова вцепился в его шею. Вопросов было много, но все они потеряли значение. Важно было только одно: Макс дрожал в его руках. А ещё недавно он казался таким равнодушным. Джозеф резко впечатал его в стену — в тот узкий промежуток, не занятый ни кроватью, ни шкафом. Макс пошатнулся и, чтобы удержаться, прижался к стене лбом и ладонями. Джозеф навалился на него сзади, тяжело дыша ему в шею. Не церемонясь, стянул джинсы, осторожно ввёл палец. Всего один. Он не знал, будет ли тот сопротивляться или нет. Там, на кухне, Джозеф ещё верил, что держит себя под контролем. Но здесь, наедине с Максом, в нём проснулось что-то животное. Макс притих и почти не двигался, как настороженный крольчонок. Он никак себя не выдавал. Джозеф медленно проникал глубже, водил пальцем по кругу, тихо извинялся, понимая, что причиняет неудобства. — Проверяешь меня на предмет верности? — неожиданно и некстати бросил Макс. — Нет… Нет. Просто… У тебя есть… крем, смазка? Макс вывернулся из его объятий, будто и впрямь лишь для того, чтобы достать нужное. А заодно — перевести дух. «Он хочет! Хочет!» — сердце Джозефа бешенно заколотилось. ​В комнату проникал только свет уличного фонаря — единственное освещение. В этом полумраке Джозеф видел, как Макс роется в шкафу, угадывал очертания его фигуры. Худи соскользнуло с плеча, обнажив полоску фарфоровой кожи. В такие моменты Джозефа так и подмывало подойти и поправить ворот, но Макс, как обычно, долго не замечал неудобства, погружённый в свои мысли, а потом и вовсе сбросил одежду целиком. — Скажи, как мне стать? — дрожащим голосом спросил он, протягивая Джозефу тюбик. — Лучше ляг на спину. Я хочу видеть твоё лицо. Джозеф толкнул его на кровать. Единственный барьер — полотенце, намотанное на его бёдра, — уже давно соскользнуло и валялось на полу. Джозеф вошёл в Макса медленно и до конца. Тот растерянно замер, прислушиваясь к своим ощущениям. Джозеф дал ему время привыкнуть, а сам ощупывал его тело, лицо, вспоминая. Макс стал жёстче, суше, чем прежде; внутри было напряжённо, слишком тесно, словно он забыл, как правильно расслабиться. Джозеф впился в его рот, жадно сминая губы, пробуя их на вкус. Он то кусал его, то глубоко толкался языком, заставляя Макса тихо хрипеть. — Сильнее, — вырвалось у Макса. Он сам сделал несколько нетерпеливых движений навстречу. Джозеф навалился на него, прижимая к матрасу, обездвиживая. — Нет сейчас… ты слишком возбуждён… Джозеф не хотел, чтобы к утру походка Макса красноречиво выдала ночные события. Он знал: о минутной слабости тот обязательно пожалеет. Поэтому сохранял ясность там, где Макс её терял, и двигался расчётливо, осторожно, целясь в самую чувствительную точку. Макс выгибался под ним и тихо, недовольно кряхтел, будто рассерженный ребёнок. Он отчаянно жаждал скорейшей развязки и одновременно не желал, чтобы это заканчивалось. — Прошу… Прошу, — шептал он, уткнувшись лбом в плечо Джозефа. Джозеф привстал на руках, его движения стали глубже и неистовее. Он прерывисто дышал, пытаясь удержать стон, но не выдержал, когда Макс вцепился в него и судорожно кончил… Джозеф хотел дать Максу время прийти в себя, не тревожить слишком чувствительное после оргазма тело. Но сам уже давно потерял контроль, перестал ощущать границы. Он сделал два мощных финальных толчка и разрядился в нём. ​В тот же миг произошло странное. ​Макс изо всех сил прижался к нему, судорожно задрожал и излился себе на живот. Их тела содрогнулись в последнем общем спазме, затихая в унисон. Обессиленный, Джозеф упал рядом и лениво размазал густую, вязкую, почти желеобразную сперму по коже Макса. — У тебя вообще был рефрактерный период? — спросил он с лёгкой улыбкой. — Не заметил, — отозвался Макс, повернувшись к нему лицом. — Повезло. Ты, наверное, из тех, кто способен кончать несколько раз подряд. — Может, реакция организма на воздержание, — предположил Макс. Джозеф притянул Макса ближе. У него никого не было. Не было — он бы почувствовал, если бы было иначе. Макс всё ещё его. Пока — его. — А как твои матримониальные планы? — позже спросил Джозеф. — Когда свадьба с той афганкой? Макс притих и не ответил. Наверное, обиделся. Джозеф, чтобы сгладить неловкость, скользнул ниже и жадно взял его член в рот. Если свадьба будет — то потом. А сейчас они есть друг у друга. — Не знаю, о ком ты, Джозеф… Наверное, о той пуштунке? — напряжённо сказал Макс, выгибая спину. — Перестань… Я не знаю, что мне делать. Говорить с тобой или… чёрт, я возбуждаюсь! Но правда — я не знаю, когда у неё свадьба. Мне Рахмон никакого разрешения на брак не давал. Без этого в племени нельзя… Макс оставил свои попытки сопротивления Схватил Джозефа за волосы и резким движением насадил сильнее на свой член. Той ночью Джозеф понял сразу несколько вещей. Во-первых, что Макс — куда более темпераментный, чем он думал. Во-вторых, что сосед у Макса — ещё тот назойливый придурок. И наконец — что он сам тоже способен на множественный оргазм, так же, как и Макс. Или это всё-таки результат слишком долгого воздержания? С соседом получилось неловко. Его комната была ближе всех, и дважды, прикрываясь заботой, он предлагал Джозефу «свободную койку». Мол, двум мужикам негоже делить одну постель. Взял на себя роль местной полиции нравов. Джозеф окончательно утвердился в мысли: Максу здесь не место. Он не позволит ему оставаться в этом хостеле. Утром Джозеф проснулся один. Ни Макса, ни собаки. Грязная посуда со стола исчезла. Чисто. После секса они изрядно проголодались и съели всё, что только нашлось — даже припрятанную Максом банку консервированного горошка. Джозефу показалось, что Макс оставил его, и вмиг помрачнел. Но уже через секунду его лицо просияло. За окном послышался собачий лай. Фрай был лишён всяких манер, но как же Джозеф был рад его слышать! Макс вернулся с кофе из автомата. Свой он выпил по дороге; после прошлой ночи ему совсем не хотелось показываться на кухне. — Ты сегодня работаешь? — спросил Джозеф. Макс покачал головой. — Нет. Сегодня почти никто не работает. Воскресенье. Он упёрся задом в подоконник, так как единственный стул был занят — и уставился на Джозефа взглядом, полным обожания. На лице сияла нежная улыбка. — А давай возьмём напрокат велосипеды и поедем за город? Неподалёку есть кафе, которое работает по воскресеньям. Купим там еду на вынос. Соглашайся… Взгляд Макса был полон мольбы, будто Джозеф мог ему отказать. Макс уже неплохо ездил на велосипеде, хоть раньше не умел. Они ехали, куда глаза глядят. Осень радовала своей красотой: было безветренно, временами пускался мелкий грибной дождик, совсем непродолжительный. Как же Джозефу этого не хватало! Всегда. Из-за графика работы и кучи проблем с Максом у них было так мало таких моментов. Они съехали с трассы в небольшой посёлок возле Пшемисля. Вдоль дорог встречались различные фигуры: девы Марии, молящиеся ангелы, кресты. Они напоминали могилы, но Макс уверял, что под ними нет праха. Эти статуи установлены в честь избавления от болезней, окончания войн и пожаров, в благодарность за урожай или за рождение ребёнка. Иногда кресты ставили на память о какой-то трагедии — несчастном случае, наводнении или гибели людей. Но чаще всего они были знаком веры и просьбой о защите дороги и дома. Они передохнули на пригорке возле ручья и немного перекусили, а потом завалились в кучу листьев и долго обнимались. Было спокойно и свободно — вдали от дома, от проблем, от Макклайев. — Вчера был мой последний рабочий день, — признался Макс. — Руководство очень расстроилось, когда я с ними попрощался. — Надеюсь, ты добился поставленной цели на этой работе, — предположил Джозеф. — Я испортил эмбрионы Паулы. Топорно. — Макс вздохнул. — Меня спугнули, пришлось поспешить. В Германии я устранил проблему более филигранно. Больше у Паулы не осталось материала. Всё. — Ты уверен? — Джозеф не скрывал сомнения. — Уверен. Яйцеклетки не сперма — их извлечь сложно и рискованно для здоровья. Паула и так перестраховалась, сохранив их в трёх местах. Я думал, мне придётся меньше напрягаться. — Как ты их вычислил? — Всё просто, — Макс пригладил волосы Джозефа. — В моей школе есть правило: помогать своим сотоварищам, если они обращаются. Мы не ходим на свадьбы друг к другу, не поздравляем с праздниками, но обязаны помочь, если просят. Какая бы ни была моя школа, она выпускает высококлассных специалистов. Один мой одноклассник связан с разведкой. Я не знаю точно, как называется его должность, и не имею права разглашать место работы… — Между вами что-то было? — спросил Джозеф слегка ревнуя. — Да, — кивнул Макс. — В школе я сломал ему нос. Мы оба претендовали на звание лучшего ученика. Только я физически сильнее. Джозеф улыбнулся. Он совсем не то имел в виду. Ну и ладно. Он просунул ногу между ног Макса, и в следующее мгновение они накинулись друг на друга как изголодавшиеся животные. Они никак не могли насытиться близостью. Им всё было мало. Когда всё закончилось, Джозеф принялся вытирать с Макса следы их недавней близости. Его волновало только одно: что дальше? Всё зависело только от Макса. Сам Джозеф давно осознал, что хочет быть только с этим человеком и больше ни с кем, поэтому боялся услышать плохие новости для себя. Но всё же, пересилив страх, он осторожно спросил: — И что теперь? Макс молчал. Он застегнул штаны, поправил на себе одежду, сел на велосипед и поехал. Джозеф погнался за ним. Остановились у высоких кованых ворот с крестами на верхушках. Точно такие были в Синевире на кладбище. — Зайдём? — Макс спрыгнул с велосипеда и бросил его в траве. То же самое сделал Джозеф. ​Старинное кладбище теснилось среди высоких елей. Пахло густой хвоей, мокрым камнем и прелой землей. Могилы шли то ровными рядами, то расходились почти хаотично, но каждая из них выглядела ухоженной и хранила свою болезненную индивидуальность. ​Повсюду возвышались ангелы: строгие, бесстрастные фигуры в длинных туниках, перехваченных выцветшими лентами. Маленькие ангелочки с неестественно огромными крыльями в голубых платьях; коленопреклонённые статуи, застывшие в вечной молитве. Все эти фигуры кто-то усердно латал и подкрашивал, даже там, где на надгробиях давно стерлись имена. ​— Ты знаешь, лучше всего знакомиться с незнакомым городом через его кладбище, — негромко произнес Макс. — Здесь видно, кем были его прежние жители и каково отношение к ним ныне живущих. — Только в том случае, если на данной земле давно не было войн, – мудро подметил Джозеф. – Важно, чтобы на земле предков жили именно их потомки. У церкви местные женщины облагораживали общественную клумбу. Не за деньги, а потому, что у них появилось свободное время. — Слава Ису! — поздоровался с ними Макс. Женщины подняли головы и дружелюбно ответили: — Навеки-вечные. Красивый Макс произвёл на них хорошее впечатление. Он вообще умел нравиться людям. ​Хоть кладбище считалось уже закрытым для захоронений, работы на нём велись — особенно в преддверии Дня всех святых. К этой дате здесь было принято приводить могилы в порядок. Поодаль виднелись склепы, которые своим видом напоминали изящные небольшие церквушки. ​— Здесь необычно, — заметил Джозеф. ​— Да. Кладбище яркое. ​— Я не о кладбище, а об архитектуре. — О, да… Мои предки, строители, приучили местных к прекрасному. — Здесь жили твои предки? — удивился Джозеф. — Мне казалось в совсем другой стране. — Пошли! — Макс схватил Джозефа за руку и потянул к самому большому и богатому склепу. В нём велись ремонтные работы. Макс поздоровался с работниками и вошёл внутрь. — Сюда нельзя. Частная собственность, — предупредил Джозеф. — Нам можно. Это склеп нашей семьи. Внутри склепа пахло краской и свежей штукатуркой. Старинные фрески поражали причудливыми мотивами: в них переплетались язычество, пришедшее ему на смену христианство и фамильное ремесло. Святые здесь были не каноническими праведниками, а настоящими профессионалами — с циркулями, молотками или наугольниками в руках. Среди этих образов Джозеф заметил несколько эзотерических символов, например всевидящее око в треугольнике, явно указывающее на масонский след. ​— Так они были масонами? Наши предки? — спросил Джозеф. Как-то само собой получилось, что предки Макса по праву стали и его предками. ​— Не знаю. Может быть. В первую очередь они были строителями. С давних времён масонство обозначало обычный профсоюз. А потом люди сделали это мейнстримом и всё испоганили. ​Макс привлёк Джозефа к себе и поцеловал. ​— Ты что, ненормальный? — толкнул Джозеф Макса. — Здесь же тела! ​— Где ты видел здесь тела? Их нет. Тела в крипте, Джозеф. ​Макс провёл Джозефу экскурсию по склепу. Они спустились вниз в крипту, где покоились несколько поколений его семьи. ​— Я вскрыл несколько старых гробов, Джозеф. Мне понадобились образцы ДНК. То, что я там увидел… это было ужасно. На телах моих предков остались явные следы насильственной смерти. В некоторых торчали осиновые колья, вбитые уже посмертно. ​Макс чуть запнулся, взглянув на тяжелую крышку саркофага. ​— Я долго пытался понять, за что их так, – продолжил он. – Думаю, суеверные соседи решили, что мои предки «зажились» на этом свете. ​— Зажились? — переспросил Джозеф. ​— Да. Есть старое правило: человек должен родиться, жениться, вырастить детей и умереть вовремя. Вовремя, понимаешь? Считалось, что если кто-то живет слишком долго, он крадет жизнь у других. Наших убивали именно за это. Но мы не воровали ничью жизнь. Это всё подстрекательства Макклайев. ​— А колья зачем? — Джозеф посмотрел Максу в глаза. ​— Чтобы успокоить местных. Мертвым это уже не вредило, но был риск, что толпа осквернит захоронения. Семья шла на уступки, чтобы их оставили в покое хотя бы здесь. ​Джозеф поник. Теперь он окончательно понял, что заставило богатую семью бросить цивилизацию и уехать в неизвестность. Почему Темнюки оставили всё обжитое и отправились в холодные края, начинать жизнь с землянки, пока строится их первый дом. ​— Люди, которые живут лучше других, всегда вызывают зависть, — тихо объяснил Макс. — Вместо того чтобы брать пример, их предпочитают уничтожить. Те, кто застрял в нищете и ограниченности, всегда пытаются затянуть туда и остальных. ​— Я это уже понял, — признался Джозеф. ​— Поэтому нам нужно осторожно пускать чужих в свой мир. Главное — семья. ​— Да, Макс. Семья. У Джозефа появилась смутная надежда вернуть Макса домой. Он любит свою семью. И это главное. Нужно убедить его, что он нужен. Нужен.

***

​В хостеле их ждал «холодный душ» от соседа. Тот устроил скандал прямо в коридоре. «Гомофобный гей — хуже не придумаешь», — невесело усмехнулся про себя Джозеф. Похоже, сосед либо ревновал, либо просто искал повод для драки, но он вопил на весь этаж, обвиняя их во всех грехах и грязно намекая на то, чем они занимались ночью. ​Пока Макс гулял с Фраем, скандалист не унимался: он ломился в дверь и переходил на крик. Джозеф до белых костяшек сжал кулаки — ещё немного, и он бы не выдержал, вышиб наглеца из коридора. К счастью, вмешались другие постояльцы. Кто-то вызвал полицию, и этому цирку положили конец. Макс з Джозефом наскоро смыли кладбищенскую грязь и, чтобы лишний раз не провоцировать соседа, решили не спускаться на общую кухню. В рюкзаке у Макса нашлись банка кукурузы, рыбные консервы и шоколад. Для Фрая — сухой корм. Тяжёлое детство приучило Макса делать запасы, даже когда в них не было прямой необходимости. ​Джозеф уже собирался задать вопрос, который весь вечер не давал ему покоя, но разговору не суждено было состояться. Как, впрочем, и самому ужину. ​Внезапно зазвонил телефон. До этого момента Джозеф даже не подозревал, что у Макса он есть. Тот мгновенно побелел, будто предчувствуя беду, и вытащил из кармана рюкзака простенький аппарат без названия и маркировки. ​— Слушаю, — коротко бросил он. ​Больше слов не последовало, но лицо Макса говорило само за себя. ​— Прости, Джозеф. Мне нужно уехать, — Макс посмотрел на него умоляюще, почти виновато. ​— Когда? ​— Прямо сейчас. Он наспех сгреб в рюкзак документы и вещи, параллельно пытаясь вызвать такси. Аэропорт был почти в сотне километров, и желающих ехать туда воскресным вечером не находилось. Только с третьего звонка удалось договориться — за совершенно неприличные деньги. ​— Я с тобой! — выкрикнул Джозеф, вскакивая. ​Макс резко осадил его. Он схватил Джозефа за плечи и сильно встряхнул, будто пытаясь вернуть к реальности. ​— Мне нужно срочно. Понимаешь? Одному — больше шансов проскочить. К тому же Фрай… ​— Что Фрай? — Он слишком привязан ко мне. Я не могу его бросить вот так. А с собакой — это потеря времени. Обратись к Рахмону. Он поможет вам вылететь. Может, сейчас стоило бы Джозефу сдержаться и не выяснять отношения. Но другой возможности у них могло больше не быть. — Ты думаешь, сделал детям лучше, что их бросил? — он толкнул Макса к стене, дыхание сбилось от злости. — Ты знаешь, что не было такого дня, чтобы Рахмона не вспоминала о тебе, засыпая? Леонард тебя даже не знает. А ему уже год! Он чувствовал, что задел самое уязвимое. Макс вспыхнул пятнами, в глазах выступила влага. Возможно, от боли в сердце, а возможно, от того, что Джозеф держал его за шею, — Я тоже её помню, — выдохнул Макс и, с силой оттолкнув Джозефа, бросил в рюкзак ноутбук. — Ты считаешь, что лучше пусть меня ликвидируют у неё на глазах? А? — Макс бросил Джозефу в руки поводок Фрая и со звуком положил на стол пакет с собачьими документами. — В этой игре я выбираю быть охотником, а не жертвой. Понял? Для меня дорога жизнь каждого члена моей семьи. Даже его. Он кивнул на Фрая. Пёс радостно завилял хвостом, будто не замечая страстей. А Макс уже давал наставления. — Не вздумай перевозить Фрая в багажном отсеке, он этого не переносит. Дождись, пока Рахмон устроит тебе частный перелёт. Мои вещи проверь — там может оказаться компромат. За жильё рассчитайся вместо меня и верни велосипеды на стоянку. Этот маленький город важен для нашей семьи. Мы не имеем права здесь грязно следить. — Ладно, — неожиданно согласился Джозеф. — Хоть скажи, что случилось? Макс метнул на него быстрый, недоверчивый взгляд. Слишком уж легко прозвучала эта уступка, и он не спешил верить. — Магнус… — наконец произнёс он, — требует срочной встречи. Просил, чтобы я пришёл один, без хвоста. Но, — Макс выделил паузу, — ты имеешь полное право набрать Ульриха, как только за мной захлопнется эта дверь.