ANGIAK

Свой предпоследний день в Пакистане Макс провёл в горах. Взял с собой только Салиха. Погода стояла свежая, временами накрапывал мелкий дождь. Они нашли укромное место с видом на реку Кабул и развели костёр. Здесь собирались приготовить баранину на шампурах. Накануне Фатима замариновала мясо для тикка и положила его в рюкзак Максу — или, как звали его здесь, Дахилу. — Вы уже выбрали мне школу? — спросил Салих. Макс кивнул. Со времён собственного детства он не общался так близко с детьми возраста Салиха. Теперь ему было интересно вспомнить, каким был сам, каким станет его Леонард — и каким никогда не станет Теодор. — Это та самая школа, где учились вы? — уточнил Салих. Салих засыпал Макса вопросами. Тот не особенно возражал и позволял мальчишке утолять любопытство. — Да. — Рахмон сказал, что там калечат учеников. Это правда? — Нет. — Но ведь вам руку сломали в школе? — В школе. Но сейчас там другие порядки. В наше время никто не станет платить за экстремальные условия для своих детей. — А из меня там сделают гея? Салих отпрянул под тяжёлым взглядом Макса. — Я всё знаю! — поспешно оправдался он. — У Рахмона нет семьи, потому что он живёт с шейхом. — Рахмон не учился ни в одной из закрытых школ, — спокойно ответил Макс. — И ему ничто не мешает создать семью, даже будучи геем. С его капиталом — хоть несколько. — Зато шейх Рашид учился в той школе, — не унимался Салих. — И тоже стал геем. — Да, Рашид действительно некоторое время там учился, — спокойно ответил Макс. — Но геем его сделала не школа, а Аллах. — В школе мне запретят верить в Аллаха? — Не совсем. Верить ты можешь в кого угодно. Но будешь обязан соблюдать правила. А посещение англиканской церкви — одно из них. — Я не хочу, — расстроился Салих. — Увы… — пожал плечами Макс. — И намаза там не будет? — Если ты хочешь жить в цивилизованном мире, придётся подстраиваться под его ритмы. Намаз отнимает время. — Вы не верите в Аллаха? Этому вас научили в вашей школе? — Я и до школы не верил, — после короткой паузы сказал Макс. — Скажу больше: я даже не знал о его существовании. Первые годы меня воспитывал человек, который сам придумал и продавал свою религию. Его последователи верили ему безоговорочно. Люди, попавшие под влияние секты, теряют способность критически мыслить… хотя, возможно, у многих её и не было. — Так Аллаха не существует? — Я так не говорил. Аллаха придумали люди. В его имя убивают других людей, которые верят в своих богов. — Разве есть другой Бог, кроме Аллаха? — Да. Начиная с древности люди создавали себе разных богов. — А что тогда есть на самом деле? — Есть ты. Есть предки, от которых пошёл твой род. Их частичка всегда будет в тебе. Есть любовь твоей матери, которой так и не довелось подержать тебя на руках. Но ты иногда чувствуешь её присутствие. — А что потом? Джанна тоже нет? — Не знаю. Я там не был. Может быть, сознание после физической смерти не умирает. Я видел облик своей матери, других предков… Как наяву. Трудно сказать, где заканчивается воображение и начинается реальность. Макс пошевелил угли и принялся нанизывать мясо на шампуры. На Салиха было тяжело смотреть: весь его прежний мир рушился, а новый — ещё не создан, и оттого казался пугающим. Когда-то Макс сам проходил через это. Маленький, больной, чужой в собственной семье и выдворенный в незнакомую страну. — Главное — иметь внутри себя стержень, — сказал он, не поднимая глаз от огня. — Уметь различать: что твоё, а что тебе хотят навязать. Верь физике и математике — их законы доказаны. А если нет — у тебя всегда есть возможность проверить самому. Не доверяй тем, кто твердит, что «не всё так однозначно»: будто земля плоская, миру всего семь тысяч лет, а медицина — зло. Всегда проверяй информацию. Но своё мнение держи при себе. Люди не любят, когда рушат их стереотипы. Он расстелил дастархан так, чтобы открывался вид на реку Кабул. Еда на природе показалась удивительно вкусной. Даже Максу, который позволял себе мясо млекопитающих только тогда, когда организм требовал белка. Он притянул к себе растерянного Салиха и крепко обнял. — У тебя получится, — сказал Макс тихо. — Я верю.

***

К середине лета Себастиан Ридель окончательно привёл в порядок свои финансовые дела. Впрочем, он много лет считал себя чистокровным немцем и поэтому педантично следил за своими финансами. Просто хотел ещё раз убедиться, что в случае чего у Августы не возникнет проблем с его имуществом. Умирать Себастиан, разумеется, не собирался. Ему нравилось жить. Он не чувствовал себя ни старым, ни больным. А если вместе с генами Мартина ему досталось и его крепкое здоровье, то поводов для тревоги и вовсе не было. Впереди ещё оставалось много лет, и можно было даже задуматься о собственном потомстве. Хотя и одной Рахмоны хватало с лихвой. Леонарда Себастиан тоже любил, но тот был куда спокойнее и в силу своего возраста больше находился под присмотром нянь и Джозефа. Себастиан часто наведывался на могилу дочери. Теперь ему не нужно было никуда ехать, чтобы побыть рядом. Его дом находился в пешей доступности от неё. Её могила утопала в полевых цветах. Никто их не садил — семена принёс ветер и птицы. Себастиан думал о том, как мало дарил дочери цветы при жизни и как много теперь уже не вернуть. Паулу он видел всего несколько раз с апреля. Все эти встречи она старательно избегала его взгляда. Но в последний раз сама подошла. Тогда Себастиан собственноручно подкрашивал свинцовым суриком лепестки мака, высеченные в камне. Верный Экко, сквозь дремоту наблюдавший за хозяином, вдруг издал ленивый рык. Себастиан поднял голову. Через ряды надгробий к нему шагала Паула, переступая через могилы. Её высокая чёрная фигура резко выделялась на фоне светлых памятников. — Убийцу всегда тянет на могилу жертвы. —прошептал Себастиан Экко-Луне. Волкопёс сделал вид, что понимает. До чего же умные глаза у этого хищника. Он чуял дурных людей. — Мы перенесли с тобой похожие потери. У нас погибли дети, — тихо сказала Паула. Себастиан считал, что сравнивать их утраты — кощунственно. Абсолютно разные потери. В лице его дочери мир потерял безупречную красоту, а от потери детей Паулы, мир стал только чище. — Ты меня всё время игнорируешь, Себастиан. Видимо, Донованы тебя хорошо «прикормили». — Я не голодный, Паула. Кормлю себя сам с тринадцати лет. Паула поджала губы. — Почему же тогда не брезговал медиакиллерством, а? — Был поставлен в такие условия… «Это же жизнь. Выживает сильнейший», да? — Себастиан отложил в сторону кисточку и пристально посмотрел Пауле в глаза. Смутная догадка пронеслась у Паулы в голове. Будь у неё хоть капля совести, она бы, наверное, покраснела. Но чего не было, того не было. — Кто предоставил тебе доступ к телефону моего сына? — зло спросила она. — Это тебя не должно волновать, — загробным голосом ответил Себастиан. — Ну знаешь… Когда это было? Сколько ты ещё собираешься помнить? — возмутилась Паула. — Не на все преступления существуют сроки давности. — Твой внук ничем не лучше. Есть подозрение, что он как-то замешан в гибели Кевина. — А в убийстве Индиры Ганди он случайно не замешан? — хмыкнул Себастиан. — Люди часто гибнут в горах. К тому же это Кевин преследовал Макса, а не наоборот. — У Макса был мотив — он ненавидел Кевина. — Представь! — выпалил Себастиан. — А ты думала, Макс после всего ему цветы пришлёт? А? Обычно он хорошо контролировал эмоции. Но теперь, впервые за долгие годы, ему было трудно совладать с собой. Он повысил голос на Паулу. Внутри его всё кипело: хотелось задушить эту тварь прямо здесь. Но смерть была слишком лёгким наказанием для неё. Паула должна была закончить жизнь в тюрьме. Экко-Луна на миг забыл о хороших манерах и стал вести себя неприлично. Он задрал заднюю лапу и густо пометил платье Паулы. Бедняга Мартин только зря тратил время и деньги на воспитание волкопса. Себастиан, увидев струйки мочи на подоле, разразился громким, пугающим смехом. Эта выходка волкопса и смех Риделя вывели Паулу из себя гораздо сильнее, чем любое разоблачение. — Тебе придётся ответить, Ридель! Я обращусь в суд! — Давай, миссис. Устрой местным аттракцион. Синевир ещё не видел, как Паула Макклай судится с... собакой. Которая по наивности спутала её с придорожным столбом.

***

Дома Себастиан застал Мартина за распаковкой посылки. Экко уткнулся носом в незнакомую коробку — его не одёрнули. — Что там у тебя? — спросил Себастиан. — Ничего особенного, — улыбнулся Мартин.— Дрон. Обычный потребительский дрон. С его помощью можно вести съёмку на вражеской территории. Видишь, до чего додумались — снабдили самолётик прибором ночного видения и инфракрасной камерой. Вот бы иметь такую игрушку в детстве. — Ты хочешь подарить его Рахмоне? — Нет. Хочу нарушить чужую приватность. — А, понял! — воскликнул Себастиан, взмахнув руками. — Придумал способ шпионить за проститутками в нелегальном борделе? — Ошибаешься, Басти. Буду шпионить за прихожанками одного братства. — Если прихожанки красивые, то я доле, — подморгнул Себастиан. — Красивым делать нечего в культе, — серьёзно сказал Мартин. — Я буду наблюдать за гореизвестным Братством Солнца. А именно за его филиалом неподалёку от Форта Мак-Мюррей. С лица Себастиана сползла улыбка. — От него же осталось одно пожарище. За чем ты собираешься наблюдать? — Посёлок пострадал, но там далеко не одно пожарище. Всё подлежит восстановлению. На обновлённых Google-картах я заметил признаки жизни в посёлке. Думаю, неспроста. — Мало ли что там. Оливер Макклай прочно осел в Америке. За ним наблюдают. — Это не мешает ему создавать филиалы по всему миру. Верь мне, Себастиан. Я рассчитался с обидчиками своей семьи. Помогу и тебе. Себастиан верил. У Мартина был большой опыт в поиске и наказании обидчиков. Он нашёл их всех. При тогдашнем развитии техники на это ушли годы. Сейчас всё проще.

***

На подушке Макса больше не чувствовался его запах. Но Джозеф категорически запретил слугам к ней прикасаться. Он обнимал её по ночам и часто замечал на ней следы своих слёз, хотя не помнил, что плакал. Макс не выходил на связь, но и не особо прятался. Его местоположение было известно. Иногда он исчезал из поля зрения собственной службы безопасности, но ненадолго. Макс не боялся оставлять за собой след в интернете. Более того — некоторые его действия Джозеф мог наблюдать прямо на своём телефоне. Эта взаимная функция осталась ещё со времени, когда Макс следил за Джозефом, в основном за его финансами. Макс не мог этого не помнить. Джозеф всё ещё надеялся. Он не начал других отношений, но и в монахи не постригся. Часто бывал в обществе, не пропускал профессиональные конференции и присутствовал на приёмах, связанных не только с работой. Лукас потихоньку вводил его в свой круг. На многих мероприятиях он пересекался с Зои́. Джозеф был при своём уме и понимал, зачем всё это делают Макклайи. Зои́ настойчиво хотят подложить под него. Он решил немного подыграть девушке, но аккуратно, чтобы не разбить ей сердце слишком сильно. Так, без видимых причин, по городу поползли слухи об их отношениях. Однажды, Джозеф проснулся среди ночи. Вновь ему не хватало Макса. Он привычно потянулся к телефону. Несмотря на то, что Макс появлялся в соцсетях раз в три месяца, Джозеф проверял его страницу по нескольку раз в день. На этот раз Макс снова нарушил свои правила. Он писал чушь, вывалив сразу три огромных абзаца. Потом его пыл угас, и последние предложения стали совсем невнятными. Но начало было эпичным. Он утверждал, что определённым категориям людей следует законодательно запретить иметь детей. Если бы речь шла о деньгах, Джозеф бы понял. Но дело касалось какой-то тёмной, мистико-моральной стороны. ​Это была пощёчина Джозефу и детям — на будущее, если те когда-нибудь это прочтут. Джозеф несколько раз откладывал телефон, не в силах одолеть короткую заметку за один заход. Это ранило намного больнее, чем когда Макс просил его найти другого партнёра Джозеф почти ненавидел его, особенно когда читал о «ненужных» в этом мире людях. Попахивало евгеникой. Хуже всего, что публикацию уже прочитало много людей. За время работы Макса в фетальной хирургии красивый молодой врач обзавёлся массой поклонниц, и они следили за ним на всех возможных ресурсах. Теперь Макс собственноручно не только рушил свою семью, рвал связь с детьми, но и подрывал карьеру. Джозеф не верил, что такой поступок можно совершить, будучи вменяемым. Он серьёзно обеспокоился. Удивительно, но Макс вышел на связь сразу же. Он не казался больным или подавленным, каким был при их последнем общении — совсем обычный. Джозеф не обольщался. Люди с суицидальными намерениями не всегда как-то выделяются внешне. — Что ты натворил, Макс? — с ходу начал укорять его Джозеф. — Тебя же не простят собственные дети. — Они и так не простят, когда узнают, как я проё… бал их брата. — Макс… Ну что ты говоришь? Даже спецслужбы США про… упустили Перл-Харбор. И теракт одиннадцатого сентября тоже. — Не надо, Джозеф. Я недооценил опасность и сожалею, что дал жизнь этим детям. Макс потянулся к ноутбуку, хотел уже отключиться, но в последний миг замер с поднятой рукой. Его взгляд остановился на Джозефе. Он не мог оторваться от любимого лица — всё-таки у него остались чувства. В глазах Макса читались сожаление и боль. Он сделал несколько глубоких вдохов и прошептал самому себе: — Всё. Хватит. Хватит… После разговора Джозеф бессильно скрутился на кровати. Злости на Макса у него не было. Тот поступал так, как считал нужным, как мог. В голове Джозефа мучительно роились мысли, но так и не складывались во что-то цельное. В дверь его спальни тихо постучали. Вошёл Лукас. Он выглядел свежо, без следов недавнего сна, будто и не ложился. Его тоже взволновала выходка Макса. — Я заметил свет… — неуверенно сказал Лукас. — Можно к тебе? Джозеф кивнул, приглашая лечь рядом. ​— Он не вернётся, Джозеф, — уверенно сказал Лукас. — Сам никогда. Если бы не дети, может быть. А так… он не посмеет смотреть им в глаза. — Согласен, Лукас. Я его лично верну обратно. К утру Макс удалил свой пост. Подействовал ли разговор с Джозефом или просто пришло отрезвление — кто знает?