ANGIAK

2024 Март. Одиннадцатое число. Рахмона отмечала свой пятый день рождения. Мир был неспокойным. Николас говорил, что ничего особенного. Всё это уже было. Люди не способны делать выводы из прошлого. Он долго живёт — знает. И всё же понимал: для Донованов жизнь не будет как прежде, даже если они лично в безопасности. ––– Ранним утром 11 марта Макс вернулся домой. Он спешил, чтобы успеть ко дню рождения дочери — это было важно. ​Последнее время он много мотался по миру, вынужденный выбирать страны с более лояльными законами в сфере генетики и репродуктологии. ​Вот уже год, как сеть fertility clinic полностью контролировалась Донованами. При этом Макс продолжал расти как врач под надежным крылом Фитцпатрика, набираясь опыта и оттачивая мастерство. ​В профессиональном плане у Макса всё складывалось именно так, как он запланировал ещё на первом курсе университета. В fertility clinic Макс переманил и Джозефа. Сначала тот работал анестезиологом, но постепенно стал проявлять всё больший интерес к генетике. ​При всей занятости у них оставалось время для себя. Они сами планировали свои графики и подстраивали их под семью, сохраняя активность и в операционной, и в лаборатории. ___ ​В доме всё ещё спали. На улице темень. На кухне слабо мерцал маленький светильник, создавая уютный полумрак. ​Макс мирно устроился на любимом бомбетле и наблюдал за снежинками, плавно танцующими в свете фонаря. Было тихо, мирно, хорошо. Он наслаждался каждой секундой спокойствия. ​Тишину изредка нарушала Фиона, которая готовила кофе внуку. Макс ничего подобного от неё не требовал — в доме имелась прислуга. Но Фиона знала, как её внука напрягают чужие люди, особенно по утрам, когда организм так расслаблен. ​Макс не хотел никого будить своим приездом. Но Джозеф, когда рядом нет Макса, всегда спит чутко. Он проснулся от света фар и спустился к любимому: как всегда свеженький, чисто выбритый и хорошо одетый. За годы вместе привязанность между ними не уменьшилась — напротив, она стала только глубже. ​Они не бросились друг к другу с объятиями и поцелуями, как это принято у других пар — эту часть оставляли для спальни. Сейчас — достаточно крепкого рукопожатия и дружеского похлопывания по спине. Но было и ещё одно касание — мимолётное, незаметное для посторонних, но очень интимное для обоих. И Макс, и Джозеф чётко понимали, что их отношения не принято выставлять напоказ. Фиона понимающе склонила голову. Они сели друг против друга и тихо переговаривались, обсуждая работу. В их слова и в движения было вложено больше любви, чем в самые страстные поцелуи. Тихое семейное счастье. ___ Они пережили вместе много тяжёлых моментов. Когда Теодора вернули в семью, Джозеф сразу понял: впереди кропотливая работа. Состояние малыша было сложным — недостаточный вес, признаки рахита, он не умел ходить и плохо сидел. ​К тому же его тело хранило следы травм, а на маленьких ручках виднелись старые запущенные ожоги. Их характер оставался загадкой. Старуха молчала, а вскоре её нашли в камере повешенной. ​Максу было невыносимо видеть сына таким. У него участились панические атаки, но он держался изо всех сил ради детей, близких и себя. ​И всё же нервы сдавали, Макс стал тревожным и мнительным. Он наотрез отказался подпускать к малышу специалистов — не мог вынести, чтобы чужие руки касались его ребёнка. А Тео нуждался в срочной помощи: обгоревшая кожа на руках вызывала серьёзные опасения, появился неприятный запах. Джозефу хватило беглого взгляда, чтобы понять — потребуется пересадка кожи. Ему пришлось ввести Максу максимальную дозу седативных, чтобы тот просто разжал руки и расслабился. Только тогда удалось забрать малыша для осмотра. Джозеф не стал обращаться к психиатрам — их методы пугали Макса. За лечение любимого он взялся сам, часто обращаясь за поддержкой к Фейге и её знаниям. ​Первые две недели стали кошмаром. В моменты отчаяния Макс умолял бросить его, сдать в психушку или сделать смертельную передозировку, чтобы прекратить эти мучения. Но Джозеф не сдался — его любовь была безмерной. Макс шёл на поправку параллельно с сыном. И когда Тео вернулся из больницы домой, Макс уже был в более-менее адекватном состоянии. ___ Дети Донованов были любимы, как ни в одном поколении ранее. Но любили их по-разному. Нет, их не делили — просто каждый малыш получал ту долю любви, в которой нуждался. Рахмона покорила сердца всех мужчин семьи, тогда как агнелоподного Леонарда больше тискали женщины. Ещё у малыша Лео объявился дедушка Джон Смит — родной отец Джозефа. Осте́пенившийся дядя Уилл тоже не забывал о племяннике. Это была их Смитовская кровь, непрерывная мужская линия, на данный момент — единственный наследник мужского пола. Мистеру Джону Смиту пришлось пересмотреть свои взгляды на ориентацию сыновей, переломать себя, смириться и отбросить осуждающие взгляды. Но он продолжал хранить надежду, что хотя бы Лео не разочарует. Что касается Теодора, он был творением Макса и единственный из детей, кто унаследовал его гетерохромию. В семье Донованов-Палагнов существовало негласное правило: все решения, касающиеся Теодора, принимает исключительно Макс. Конечно, он советовался с родными, но последнее слово всегда оставалось за ним. Макс, как никто другой, чувствовал своего Тео. Особое внимание Теодору уделял вороноподобный Николас. Он видел в нём нечто необыкновенное, уникальное. Теодор большую часть времени проводил в детской под чердаком. Он любил одиночество: рядом с братом и сестрой было слишком шумно, слишком хаотично. Шум пугал его, и он вздрагивал от громких звуков. Николас заменил Теодору няню. Он научил его мастерить фигурки из папье-маше и каркасные из фольги, которые они тщательно полировали, пока те не приобретали металлический блеск, словно настоящие миниатюрные статуэтки. Когда фигурок в детской стало слишком много, Николас и Тео перенесли своё творчество в комнату в подвале. Там они изготовили множество крошечных кирпичиков из глины — почти как настоящие — и построили первый макет дома. Со временем кирпичей стало не хватать, и Николас заказал их небольшую партию в мастерской, которая работала с макетной керамикой. Постепенно домов стало несколько — целая улица, а в будущем вырастет целый город. Тео горел от радости и восторга, а Николас, видя его увлечение, испытывал настоящую гордость: род Донованов вновь вернёт себе славу строителей! Тео любил свою комнату. Теперь она мало напоминала то холодное помещение, каким была раньше. В ней появилась настоящая детская мебель, на полу лежал ковёр, в санузле — современная сантехника. Из прошлого остались лишь белый камин и старый мирт у окна. У Теодора было много игрушек. В отличие от Макса, он любил их и умел играть. Макс делал всё возможное, чтобы пережитое в младенчестве никак не сказалось на его будущем. Теодор рос очень похожим на отца — словно его копия. Вряд ли Макс сознательно добивался такого сходства, но Лукас почему-то решил, что тот себя клонировал. Джозеф только усмехался: Макс не настолько безумен. Клонирование могло казаться привлекательным дилетантам, но только не ему. Ещё в подростковом возрасте, благодаря опекуну Рашиду, Макс возился в лаборатории с эмбрионами и быстро понял: копия никогда не станет оригиналом. ​Но всё же Джозеф втайне от Макса — чтобы уберечь его нервы — сделал расширенный ДНК-тест. ​ Результаты показали, что биологической матерью Теодора была Агнес, что полностью опровергало домыслы Лукаса. Но Джозеф обнаружил и кое-что поразительное. В геноме ребёнка были видны следы тончайшего искусственного редактирования: Макс ювелирно вплёл в ДНК сына фрагменты генетического материала самого Джозефа. Мальчик не был клоном — он был их общим творением. Лукаса он успокоил, заверив, что малыш не является клоном, а остальную информацию предпочёл оставить при себе. Макс привёл в порядок свою психику, но страх за Теодора остался. Он будет с ним навсегда. Теодор — самый болезненный из его детей, поэтому Макс держит его на руках дольше, чем остальных, будто хочет поделиться с ним своей силой. И это даёт результат: в последнее время Тео сделал рывок в развитии и здоровье. В любом случае, ему повезло больше, чем его отцу. У него есть настоящее детство. Его любят.

***

В семье Донованов всё успокоилось и пошло своим чередом: дети росли, Макс и Джозеф работали. И тут у канадской полиции словно произошёл сбой в системе — они занялись пересмотром дела Агнеты Ридель в связи с новой информацией. Преступления Оливера Макклайя были слишком явными, чтобы на них закрыть глаза. А ещё в избе сохранились дневники самой старухи: она скрупулёзно вела записи для отчётности. В них отмечались все значительные и не очень события жизни общины, сведения о преступлении против суррогатной матери Тео, незаконный «аборт» матери Макса и многое-многое другое. Одну тетрадь, после завершения экспертизы, полиция отдала Донованам. На лицевой стороне старуха записывала всё, что касалось рождения и развития Макса, на оборотной — то же самое про Тео. Теперь они оба точно знали дату своего рождения.

***

Судьба Магнуса-Оливера оказалась именно такой, какую он заслужил. Когда Макс оставил его в бассейне, тот не смог выбраться самостоятельно. Распутывание собственного халата вымотало его, и он с трудом добрался до скользких ступенек, оставаясь некоторое время по пояс в воде. Силы окончательно покинули его. К моменту, когда Магнуса обнаружила полиция, он уже находился в состоянии, близком к критическому — проявлялись признаки переохлаждения. В больнице он неожиданно впал в кому. Спустя неделю ему удалось выйти из неё, но вскоре прогрессировал тяжёлый диагноз, и с каждым днём состояние ухудшалось. На первое заседание суда Магнус приехал в инвалидной коляске. Некогда сильный и коренастый, он теперь нуждался в постоянном уходе. Его поселили в специальный пансионат — дорогой и комфортабельный, но с решётками на окнах и охраной. Прекрасное и одновременно унылое место. Часть адептов Оливера Макклайя вернулась в семьи и проходила терапию; часть растворилась по стране, и их след был утерян; ещё часть была привлечена к ответственности и находилась на подписке о невыезде. Особо верных Макклайю, имевших к нему доступ, осталось всего трое. Себастиан Ридель тоже не забывал заклятого друга. Наведывался к нему при любой возможности, часто в компании тех самых верных адептов. Себастиан глумливо вручал Оливеру букетик пожухлых цветов и слащаво интересовался его здоровьем. Потом он и последователи пели «божественные» гимны, придуманные самим магистром. Себастиан нарочито фальшивил, а последователи имели гнусавые голоса от природы. Но не исполнение портило саму мелодию. Оливер не слишком старался, когда писал её, и теперь за это расплачивался. Так история великого Магистра превратилась в дешёвый фарс. Весной Себастиан утратил интерес к Оливеру и переключился на Паулу Макклай — её как раз взяли под арест. В своё последнее посещение Оливера Себастиан взял его за руку, погладил бесчувственные пальцы и таинственно произнёс: — Ну что, Оливер… Моя дочь уже заждалась тебя…

***

Себастиану Риделю было всё равно, какое наказание получит Паула — он знал, что в здравом уме она не покинет стены тюрьмы. Он стал навещать её так же, как раньше навещал Оливера. Во время встреч Себастиан не разговаривал. Он просто садился напротив и смотрел ей в глаза. Паула ненавидела эти свидания: после них у неё всегда случалась истерика. Она имела право отказаться, но постепенно привыкла. У неё выработалась болезненная созависимость. Ридель был единственным человеком извне, кто навещал её, не считая адвоката и матери, с которой было не о чем говорить. Паула боялась длительного срока. О пожизненном как-то не думала — она же женщина. Ещё до оглашения приговора её нервная система дала сбой впервые в жизни. Она металась по камере, кричала и билась в истерике. Паула постепенно сходила с ума. Ридель был доволен тем, как наказаны его враги, и тем, что ему самому не пришлось вершить правосудие. У Паулы впереди было много лет, чтобы пожалеть. Пожалеть, но не раскаяться. Такие не каются.

***

После суда над Паулой, Лукас ошарашил семью своим решением перебраться в Калгари. Он хотел жить с Агнес самостоятельно, хотел свободы, хотел создавать свои правила, а не подчиняться чужим. Он объяснил своё решение тем, что столько половозрелых мужчин не смогут ужиться на одной территории. Макс, улыбаясь во весь рот, первым пожал ему руку. Сказал, что триста километров расстояния — ерунда по нынешним меркам. Будут наведываться друг к другу на выходные. Но в Калгари Лукас и Агнес задержались ненадолго. Они отправились в путешествие. Агнес навёрстывала всё, что пропустила в своей жизни.

***

Макс сумел убедить Риделей в «пользе» родительства. Правда, пришлось применить давление и даже лёгкий шантаж. Себастиан уступил лишь из чувства вины перед внуком. У Риделей родилась дочь. Маленькая, славная девочка. Себастиан никогда в жизни не плакал так сильно, как в тот момент, когда впервые взял её на руки. Девочку назвали Мелиссой, что означало «пчела». Маленькая пчёлка. Эта радостная новость быстро стала поводом для пересудов и сплетен в посёлке. Люди удивлялись: зачем паре, у которой уже есть взрослый внук, понадобилась дочь? Но Себастиан лишь смеялся всем в лицо и получал удовольствие, наблюдая за чужими догадками и кривотолками.

***

Оливер Макклай покинул этот бренный мир. К тому времени о нём почти все забыли. Он продержался намного дольше, чем предсказывали врачи. После себя Магнус оставил многомиллионное состояние, которое, за редкими исключениями, завещал Максу. Чего он хотел этим добиться, никто не знал. Возможно, таким образом пытался напомнить о себе. Может быть, рассчитывал наказать Макса этим богатством, а может, действительно на исходе дней считал его своим сыном. ​Макс принял наследство без особой радости, но и без печали. На одну его часть он учредил благотворительный фонд для борьбы с рассеянным склерозом. Этот поступок существенно повысил его статус в обществе. Теперь окружающие забыли о том, что он «не на своём месте», что живёт с мужчиной и создал детей в пробирке. Судили теперь только по его делам. ​Остаток денег Макс разделил между настоящими потомками Макклайев, которых вычислил по ДНК, взятому из захоронений в Пшемысле. ​К тому времени оставшиеся Майклайи утратили настоящие фамилии, связь с родом и ничего не знали о предках. Каннибалы уничтожили их прошлое основательно. Новоявленные наследники сначала не поверили Максу, принимая его за интернет-афериста, который рассылает спам и предлагает всем миллионы. Но на этот раз привычный жизненный сценарий дал сбой: ничем не примечательные, но хорошие люди в одно утро проснулись богатыми.

***

Сыпал мартовский снег. Фарук усердно мылся на печи. В доме царил уют. Фиона готовила бутерброды, тонко нарезала яйца и помидоры, старалась сделать всё аккуратно. Её внук Макс почти всегда забывал о семейных праздниках и днях рождения близких. Это бесило Фиону. Вспомнит ли он о дне рождения дочери в этот раз? Её дар предвидения молчал. ​По дому раздалось крикливое пение Рахмоны. Она пела громко, но в ноты попадала чётко. Макс и Джозеф переглянулись и от души рассмеялись — их спокойствие на сегодня закончилось. Рахмона ворвалась на кухню как вихрь. На ней было телесного цвета боди, которое плотно облегало и почти полностью повторяло контуры фигуры. Макс недовольно уставился на дочь. — Ты почему ходишь по дому в таком виде? — строго спросил он. — С приездом, папочка! — Рахмона бросилась к нему на шею. Макс отстранился, но, не выдержав потока обаяния, прижался к нежному личику дочери. Он не мог ей противостоять. — Только не выкручивайтесь, юная леди! Отвечайте на вопрос! — потребовал Макс. Рахмона не собиралась отвечать на глупые вопросы отца. Намного интереснее было съесть бутерброд, приготовленный Фионой. Она, как и многие здоровые дети, была худой и вечно голодной. Вскарабкавшись босыми ногами на шкаф, Рахмона добралась до верхней полки, где стояло блюдо с готовыми бутербродами. Схватив свою добычу, она ловко спрыгнула вниз. Макс сначала строго посмотрел на дочь, но затем растаял и едва не выдал себя улыбкой. Рахмона росла стройной, длинноногой, лёгкой — и очень строптивой. Всё, как он хотел. — В каком ещё виде! — округлила глаза Рахмона. — Вполне прилично! Мы же дома. Можно носить, что хочешь! — Нет, — покачал головой Макс. — Голой только у себя в комнате. — Но я же не голая! — настаивала Рахмона. — У меня в восемь урок с Басти. Почему я не могу быть в том, в чём буду тренироваться? Джозеф с интересом наблюдал за перепалкой Макса с дочерью. Он мог предсказуемо предугадать ход противостояния: победа будет за Рахмоной. Так было всегда. Макс слишком эмоционально неповоротлив, а эта пятилетка уже учит отца жизни. Недаром она проводит столько времени в женской компании. Макс был слегка озадачен. — Я могу запретить Басти с тобой заниматься, если вы не будете придерживаться норм приличия, мисс, — строго сказал Макс. — Пфф, папа, это балет! — отмахнулась Рахмона. — В La Scala все так танцуют, видишь? Не будь старомодным! — И за три быстрых укуса проглотила бутерброд. Джозеф пожал плечами. Аппетит у малышки был совсем не девчачий. — Не смей мне говорить, каким я должен быть! — строго приказал Макс. — А кто тебе ещё скажет? Все остальные боятся! — заявила Рахмона и полезла за очередным бутербродом. На этот раз Макс не позволил ей прыгать на пол с высоты, а подхватил на лету, и поднял высоко над головой. Он не хотел, чтобы дочь ушибла стопы. — Вы слишком много себе позволяете, мисс, — сказал он, глядя ей в глаза снизу вверх. — А знаете, что я сделаю? Выпорю тебя. — Ты только обещаешь! — Рахмона усмехнулась. — Выпори уже раз и успокойся. Только потом не плачь, что обидел родную дочурку в день её рождения. Рахмона выкрутилась из рук отца и села за стол. Фиона поставила перед ней чашку с какао и тарелку с бутербродами. Она посмотрела на Макса с укором — как же он, такой негодяй, смог забыть о дне рождения своей дочери? Рахмона тоже сделала вид, что расстроилась из-за чёрствости отца. Она наморщила аккуратный носик, прикусила нижнюю губу и села, будто вот-вот расплачется. Макс тяжело вздохнул — ему не нравилось, когда дочь плачет, и он осторожно погладил её рыжую косичку. — Я помню… помню, — сказал он тихо. — Тогда где мой подарок, папа? — Рахмона нахмурилась и оперлась локтем о стол. — Только не говори, что вечером будет. Ты всегда так выкручиваешься! А потом быстро покупаешь. Макс поцеловал дочь в макушку и вышел с кухни, а вскоре вернулся с деревянной коробкой. На ней были пометки «верх» и «низ», что сразу говорило о хрупкости содержимого. Рахмона нетерпеливо заёрзала на стуле. — Что там? — спросила она, и её личико озарилось. — Сама посмотри, — ответил Макс и подал ей коробку. Рахмона с нетерпением сдвинула крышку. Внутри лежали два яйца, аккуратно уложенные в овечью шерсть. По размеру они были больше куриных. — Это же мои будущие птички! — завизжала Рахмона от восторга и прыгнула на руки отцу. Она обхватила его шею и изо всех сил расцеловала. — Мы их положим в инкубатор, да? Можно поставить инкубатор в мою комнату? Это будут жар-птицы, как в балете? Рептилии? Птеродактили? Кто? Они будут жить у нас в саду? Рахмона засыпала отца вопросами, как настоящая пятилетняя девочка, любящая всё изучать. Макс не удержался — на щеках у него появился лёгкий румянец. — Всего лишь гуси, мисс. Но необычные. — Макс улыбнулся. — По закону я должен их утилизировать, но вспомнил про одну девочку, которая будет им очень рада. Ты можешь поставить инкубатор в классной комнате, а в спальне — не надо. Макс старался быть хорошим отцом, но ему это давалось с трудом. Особенно с Рахмоной. В ней детская непосредственность удивительно сочеталась с высоким интеллектом. Это заводило его в тупик. С первым ребёнком всегда сложнее. С мальчишками проще — они одинаково боготворили Макса. Рахмона взглянула на часы и сказала, что ей пора в зал растягиваться. Нужно успеть до начала тренировки — Басти до ужаса пунктуальный и никогда не опаздывает. Эта девочка знает, чего хочет. Незадолго до восьми утра во дворе послышался шум мотора. Макс подошёл к окну и улыбнулся — Рахмона была права. Приехал Себастиан, не сам: он привёз с собой дочь, всю закутанную в розовый пушистый комбинезон. Мелиссе было полтора года. Басти часто привозил её погостить к Донованам, так же часто брал детей Макса к себе. В этот раз малышка, скорее всего, останется на праздничный ужин, а потом — на ночь. В этом году Рахмона пригласила к себе двух подруг. Первая — ровесница, дочь Ульриха и Иванны. Вторая, постарше, — дочь Уилла Смита. Несмотря на разницу в возрасте, они прекрасно поладили. Между ними зарождалась настоящая дружба. В целом у Рахмоны был ограниченный круг общения: не потому, что кто-то был против, а потому, что ей было достаточно братьев, Мелиссы и уже знакомых детей. Внимание Рахмоны нужно заслужить.

***

После полудня приехали Мартин Берлинг и Августа. С ними был волкопёс Экко-Луна. Мартин отпустил его побегать с Карагезом и Фраем. В саду у Донованов поднялась снежная кутерьма. К вечеру прибыли Лукас с Агнес. Джозеф подумал, что их пригласила на свой день рождения Рахмона, оторвав от созерцания очередных мировых достопримечательностей. Но дело было не только в ней. Лукас и Агнес собирались стать родителями — и довольно скоро. Ребёнок, вынашиваемый суррогатной матерью, должен появиться на свет, как и положено, в поместье. Джозеф ахнул от такой новости: он знал, как обстоят дела с репродуктивной системой Агнес, и понимал, что без Макса тут не обошлось. Он больно ущипнул Макса за задницу, но тот виду не подал, лишь улыбнулся. В своё оправдание он тихо шепнул Джозефу: — Они обратились ко мне как клиенты. Лукас готов платить больше положенного. Кто я такой, чтобы отказать? Ты же знаешь главное правило клиники — прибыль. Отец выкупил у меня оставшиеся яйцеклетки Агнес по хорошей цене. Это экономически вполне оправдано. А то, что не уведомил тебя, — прости. По закону я не имею права разглашать врачебную тайну. Иначе обязательно сообщил бы… Джозеф погладил то место, которое недавно ущипнул, и сказал тихо: — Не прощаю! Придётся ночью тебя наказать. Макс прикусил нижнюю губу в предвкушении: — Я, правда, был против, — прошептал он, — Предпочитаю быть единственным сыном своего отца. Иначе придётся платить многомиллионные отступные своему брату. Мы с Лукасом достигли консенсуса. Он согласился на дочь. В этом случае я оплачиваю лишь её приданое. За праздничным столом собралась вся семья. В гости пришли и Смиты: отец и сын. В отличие от детей, взрослая часть семьи почти не изменилась. За столь короткий срок никто из них не постарел. А Мартин Берлинг даже избавился от своей трости — та слишком приглянулась Рахмоне. Вместо неё на руке Мартина появились те самые часы — семейная реликвия. Волосы Николаса стали ещё чернее, а Уилл так увлекся тренировками, что нарастил лишней мышечной массы. Ну, это уж на вкус Джозефа и Макса. Рахмона, напротив, заявила, что дядя Уилл стал красивый и большой, а мальчишки поспешили потрогать дядины бицепсы. Макс поспорил с мистером Джоном Смитом на сто долларов, что Уилл вернётся в своё привычное состояние уже к следующему семейному празднику. Он считал Уилла слишком увлекающимся несерьёзным человеком. Агнес по-прежнему предпочитала цветные колготки. В этот раз она выбрала просто потрясающие — чёрные с красными розами. Она умела их носить и обещала не изменять своим пристрастиям даже в глубокой старости. Фиона, как всегда, красила волосы хной, любила странные головные уборы и носила экстравагантную обувь. Августа оставалась нежной и стройной, а Элен по-прежнему выглядела элегантно. Её муж, Якуб никогда не забывал украшать дом свежими букетами. Вечер был приятный. Взрослые беседовали за столом, дети шумели. На этот раз к детской компании присоединился серьёзный Теодор. Оказалось, он умеет издавать шум не меньше других — к радости отцов. Позже дети перебрались в гостиную. Они уже умели обходиться без няни, все, кроме маленькой Мелиссы, за которой присматривала Грейс. Новое поколение росло дерзким, смелым и свободным. Все дети были гармоничны и умны. Даже дочь Иванны и Ульриха, хоть и носила другую фамилию, обладала той же мутацией, что и Донованы, и показывала отличные результаты в учёбе. Когда Макс решил начать роман с матерью девочки, Иванной, он выбрал её потому, что интуитивно почувствовал в ней эту уникальную особенность. Макс первым встал из-за стола и подошёл к детям. Он высоко ценил время, проведённое с ними. Вскоре к нему присоединились и все остальные. Можно было перекинуться в преферанс в библиотеке или разыграть шахматную партию, но все решили, что развлечения с детьми куда интереснее. Каждый хотел побыть с ними, оторваться вместе. Праздник затянулся далеко за полночь. В честь дня рождения Рахмоны детям позволили нарушить режим. Только маленькая Мелисса самостоятельно забралась в корзину и уснула. Тео уснул на руках у Макса. Играть со спящим сыном на руках с другими детьми было неудобно, но он готов был терпеть. Той ночью детская компания решила провести ночь в библиотеке. Рахмона и Лео хотели устроить там засаду на «привидение». Тео тоже захотел участвовать, поэтому перед тем как уснуть попросил папу уложить его в библиотеке вместе со всеми. Всё шло к тому, что Максу скоро придётся готовить детскую для Тео рядом с комнатами брата и сестры. В библиотеку принесли перины и подушки, расстелили прямо на полу. Только корзинку с Мелиссой поставили поодаль от шумной компании. Макс уложил спящего Теодора на мягкую перину и только теперь почувствовал, насколько затекли его плечи и руки. — Ты счастлив, Макс? — тихо спросил Джозеф.

***

Была глубокая ночь. Макс и Джозеф сидели в джакузи. Пар стелился по комнате лёгким туманом и оседал на старинном узорчатом кафеле. В углу тихо потрескивал камин, наполняя комнату ароматом хвойного леса. Блики света играли на воде и в зеркалах, создавая интимную атмосферу. — Да, я счастлив… — запоздало признался Макс. Джозеф накинул на него пушистое полотенце и подвёл к большому зеркалу. Обнял со спины, и Макс почувствовал привычное тепло и ласку. Он отворачивал лицо, но Джозеф настойчиво заставлял смотреть, и Макс, отдавался моменту. Подчиняться Джозефу для него было естественно. После секса спать не хотелось. Макс и Джозеф долго стояли у окна и смотрели на падающий снег. В тот год, когда родилась Рахмона, тоже был снег. Но весна совсем скоро возьмёт своё. А пока они кутались в тёплые пижамы и согревали ноги в шерстяных носках. В спальне всегда прохладно — на холоде спать особенно приятно. Вдруг они одновременно повернули головы в одном направлении. Потом переглянулись. — Ты тоже это видишь? — спросил Джозеф. — Да, — подтвердил Макс. — Кто в этот раз? — Питер! Они видели одно и то же. Значит, это не галлюцинация. Джозеф облегчённо вздохнул. — Почему мы никогда не обсуждали это? — прижался он лицом к затылку Макса. — Боялись показаться сумасшедшими? — Дети видят. И они не боятся показаться сумасшедшими. Думают, что так и должно быть, — сказал Джозеф. — Точно! — улыбнулся Макс. — Они выкурили Питера из библиотеки — это их работа! Макс с состраданием посмотрел на одинокую фигуру в углу. Питер был виден отчётливо, только если подойти ближе, он исчезает. Так было всегда. — Как ты думаешь, Макс, что они здесь делают? — спросил Джозеф. — Питер скучает, но рад за нас. Остальные присматривают за своим родом. Они не говорят вслух, их можно услышать лишь в полусне. Сейчас они в основном тусуются наверху, в спальне Тео. Всё ещё не осознали, что он в семье и в полной безопасности. Только нянечек пугают. — Вот почему у Тео никогда не задерживаются няни! — догадался Джозеф.— Они жалуются, что их преследуют тени. — Тео не нужны няни, — нахмурился Макс. — Он не любит чужих рядом. Тени лишь отпугивают чужих. Джозеф ещё что-то хотел спросить, но Макс, предвидя вопрос, сказал: — А теперь пошли спать. Ответы приходят сами. Будь терпелив. Всему своё время. В тот день в соцсетях Макса появился пост за одиннадцатое марта: цифра пять на фоне детской ножки в балетке.

КОНЕЦ