Письма без адресата

      Гарри провожал взглядом удаляющийся силуэт Букли, к лапе которой минуту назад он привязал письмо уже не живущему на Земле адресату. Не первое за это лето, и наверняка не последнее. Терзающие изнутри боль утраты и чувство вины не покидали его, и он в который раз дрожащей рукой выводил: «Дорогой, Бродяга», и дальше целый поток боли, слез, вины и надежды. Надежды, что смерть освободила его.       Письма в никуда. Сириусу больше они не нужны, ему вообще больше ничего не нужно. И в этом Гарри винил себя.       Он так глупо повелся на ухищрения Волан-де-Морта, хотя мог бы послушать Гермиону, мог не поверить Кикимеру на слово, мог вспомнить о подаренном летом перед его отъездом в Хогвартс зеркале для связи, который использовали его крестный и отец в свое время. Он мог бы связаться с Орденом Феникса и узнать, где на самом деле сейчас Сириус, а не просто передать сообщение об очередном видении через Снейпа. Или еще лучше — ему следовало отразить брошенное этой сумасшедшей Беллатрисой заклинание, оттолкнуть Сириуса подальше от той злополучной Арки или подхватить падающее вниз тело, потерявшее равновесие.       Оглядываясь назад, Гарри видел множество путей развития событий, избрав хоть один из которых, он сохранил бы жизнь Сириусу. И если бы тогда он знал, насколько на самом деле полезны дополнительные занятия по окклюменции с ненавистным профессором Снейпом и что это спасет крестному жизнь, он бы молча стерпел все трудности обучения и издевательства зельевара.       Парадокс — отправляясь в Министерство Магии и думая, что спасает Сириуса, на самом деле Гарри привел его к гибели. И эта потеря не сравнится со смертью родителей, потому что, как бы он их не любил, он ничего о них не помнил.       Сириус стал для него проводником в мир Джеймса и Лили. Долгие тринадцать лет Гарри почти ничего не знал о родителях, и рассказы Блэка о них были бесценны. Для Сириуса те времена были самой счастливой эпохой. И Гарри очень хотелось, чтобы и вместе с ним крестный хоть на немного приблизился к этому ощущению. Потому что та ночь на третьем курсе под сияющим звездами небосводом подарила ему одно из лучших воспоминаний. Он обрел то, о чем не мог даже и мечтать. Настоящая семья, не то что эти Дурсли… И если бы чертов Петтигрю не сбежал, заветная мечта стала бы реальной.       Последние два года Гарри жил мыслью, что однажды они докажут невиновность Сириуса, и Бродяга почувствует себя снова свободным. Но вместо этого последний год его крестный провел в новом заточении в родительском доме. Ценящий больше всего свободу и действия, Сириус мучился от чувства бесполезности в окружении всего, что было ему ненавистно.        Гарри провел на Площади Гриммо всего неделю, а его уже переполняла ненависть к этому дому. Тьма со всех сторон давила на него, а от некоторых вещей становилось настолько неуютно, что мороз шел по коже. Хотелось скорее бежать подальше, и с началом учебного года он будет за сотни километров от этого ужасного места. А Сириус был вынужден весь прошлый год терпеть этот мрак, вечно ворчащего Кикимера и недовольный портрет своей матушки, не имея даже возможности на кратковременную вылазку…       Гарри был единственным утешением, но и оно приходило редко. Теперь мальчик жалел, что не писал крестному чаще, что оставил его одного в той дыре, что когда-то была его домом. Возможно, он не спас бы Сириуса от смерти, но хотя бы скрасил его одиночество. Крестный научил бы его всему, что умеет (а умел он многое, особенно что касается боевых заклинаний), рассказывал бы кучу невероятных историй о мародерах на пару с заглядывающим иногда к ним в гости профессором Люпином, прощал бы ему разные выходки, а иногда и подбивал бы на опасные вылазки. Они бы столько всего могли сделать вместе.       А теперь все, что осталось Гарри — воспоминания о тех редких встречах на каникулах, разбитое зеркало, бережно завернутое в старый носок, и письма, которые он хранил на дне чемодана. Ах, да, и подаренная метла, к которой теперь Гарри относился с еще большим трепетом.       Раньше Гарри всегда знал, что где-то там, за пределами замка, есть человек, которому он может рассказать и написать обо всем, не боясь осуждения и страха. Сириусу можно было рассказать о снах и видениях, о которых он не мог рассказать никому, даже Рону с Гермионой. Иногда Гарри сам себя боялся, боялся, что Волан-де-Морт изменил в нем что-то и повернул на темную сторону. Но Сириус объяснил, что все зависит только от его личного выбора. Он показал ему, что пока крестнику есть за что бороться, он всегда будет сильнее Волан-де-Морта и всех Пожирателей вместе взятых.       Несмотря на все безрассудство, Сириус дарил ему ощущение безопасности. Рядом с ним Гарри чувствовал себя дома. Они должны были стать семьей. Два одиноких сломленных общей болью человека, которых так потрепала жизнь.       — Прости меня, Сириус… — брошенная куда-то в пустоту фраза, уже не имеющая никакого значения.       Внезапно чья-то рука тяжело опустилась ему на плечо, и Гарри с надеждой обернулся назад. Но там стоял всего лишь профессор Люпин:       — Я тоже скучаю по нему, Гарри, — грустно улыбнулся он. — Но я верю, что он, наконец, обрел давно потерянное, встретившись с Джеймсом.       Гарри не нашел, что ответить. Все лето ему хотелось с кем-нибудь поговорить, но никто не смог бы его понять. Они все потеряли Блэка, но только для них он не значил всего того, что значил для Гарри. Ни для кого, кроме… Люпина. Гарри уже неделю торчал на Площади Гриммо, но до сих пор не додумался обратиться к единственному человеку, который мог бы его понять. А теперь, когда он нашелся, Гарри не мог вымолвить и слова. Так они и стояли какое-то время молча, когда на окно приземлилась вернувшаяся Букля.       Заметив сову первым, Люпин привлек к ней внимание своего бывшего ученика и хотел удалиться. Но Гарри попросил его остаться. Он аккуратно отвязал письмо и еще раз прочел на внешней стороне: «Сириусу Блэку, Министерство Магии, Отдел тайн, Арка смерти». Гарри смущенно протянул письмо профессору, и Люпину хватило одного взгляда на подпись, чтобы сердце его сжалось.       Гарри не пришлось ничего объяснять. На глазах заблестели слезы, выпуская наконец наружу все то, что накопилось за это время. А Люпин молча притянул мальчишку в свои объятия, позволяя ему выплеснуть всю боль и обиду на этот несправедливый мир.       Букля нервно повела клювом за крылом, наблюдая эту картину. И своим проницательным взглядом она поняла, что это было последнее письмо, которое она так и не смогла доставить.