«Мечтатели»

Since you went away the days grow long And soon I'll hear old winter's song But I miss you most of all, my darling When autumn leaves start to fall С тех пор как ты ушел, дни тянутся долго... И скоро я услышу старую зимнюю песню. Но я скучаю по тебе больше всего, мой дорогой, Когда осенние листья начинают опадать.

      Часы показывали без четверти семь. До открытия небольшой мясной лавки оставалось несколько минут. Роллеты с витрин уже были подняты, и свет без труда проникал вовнутрь, освещая блестящие дверцы холодильных камер и безупречно надраенный плиточный пол. Марти Грин, опираясь о прилавок, лениво клацал по клавишам кассового аппарата, приводя его в рабочее состояние.       То был обычный осенний день, погожий, немножко туманный и почти безветренный. Марти напевал под нос заезженный мотивчик, услышанный неделю назад по радио. Он всегда это делал, когда увлекался чем-то, а потом с досадой думал, что у него начинают заводиться стариковские привычки. Глупости! Марти едва перевалило за пятьдесят. Пусть он начал седеть, и появилось небольшое повышение давления, которое он считал пустяком в отличие от доктора Стейлица, чувствовал он себя вполне хорошо, да и зубы почти все были на месте.       Управившись с кассовым аппаратом, Марти отправился в подсобку, где его дожидался полный кофейник обжигающе горячего кофе. Одна кружечка, и все пойдет как надо, а после второй он будет чувствовать себя так, точно заново родился. Если, конечно, не забудет принять свои утренние таблетки. В общем, все должно было пойти как надо, как шло изо дня в день. Часов до десяти он в основном будет готовить и фасовать фарш, ближе к одиннадцати начнут подтягиваться домохозяйки: Мэрилин Берман, которая захаживала почти ежедневно, миссис Хейердал, миссис Вителло, та еще, может, разделит с ним третью кружку кофе, возможно, и Мириам Патаки заскочит. После обеда опять наступит затишье, пока не подтянутся дамочки, работающие неполный день, а после них ему уже некогда будет вздохнуть до самого закрытия, но Марти был доволен. Столько лет удерживать бизнес на плаву — редкая удача, особенно учитывая тьму-тьмущую супермаркетов, что повырастали тут и там, точно грибы после дождя.       Ему определенно не на что жаловаться, а сегодня настроение и вовсе было приподнятым. Вечерком по телевизору покажут реслинг, может, и Харви заскочит, и они вместе пропустят пару банок ледяного пива. Насвистывая прежний мотивчик и прихватив вместе с кружкой газету, Марти вышел в зал. Здесь освещение получше. Краем глаза он заметил, что кто-то подошёл к входу снаружи, но не стал рассматривать раннего пришельца. Марти открывался в половине восьмого, и оставшееся до открытия время собирался потратить исключительно на себя.       Но человек не уходил, а пытался что-то рассмотреть сквозь гирлянду бутафорных сосисок. Лица его самого Марти рассмотреть не мог — свет падал сзади, но заметил, как солнце золотит его светлые волосы. Он решил было проигнорировать парня и развернул газету, но расслышал, как загодя отпертая дверь, звякнув колокольчиком, открылась. Марти вздохнул и отложил газету.       — Извините, но мы еще закрыты, — пробормотал он. — Смотрите на вывеску, — прибавил он уже чуть раздраженно.       Но вошедший, не обращая на это ни малейшего внимания, стремительно пересек пространство, отделявшее вход от прилавка, и тогда Марти уже отлично разглядел его. И так и застыл с раскрытым ртом.       — Доброе утро, мистер Грин.       — Арнольд!       Парнишка без улыбки кивнул, точно слышал это уже сотню раз, и это страшно ему наскучило. Повисло неловкое молчание, и Марти воспользовался им, чтобы рассмотреть мальчика. Нет, уже почти мужчину. Он вырос на добрый фут — у мальчишек в это время как раз часто бывают скачки роста. Волосы стали короче и как будто еще больше выгорели, одежда, опрятная, но староватая на вид, была чуть велика, будто с чужого плеча. В целом он выглядел неплохо, то есть лучше, чем, как Марти полагал, он должен выглядеть. Издалека он мог бы принять его за Майлза перед тем, как он уехал в колледж.       Марти стряхнул оторопь, и вопросы посыпались из него, как из рога изобилия:       — Мальчик мой, как ты здесь очутился? И в такую рань? Как тебя отпустили? Как ты себя чувствуешь? На автобусе приехал? На поезде? Когда? Надолго?       Тут Арнольд слегка вымучено улыбнулся и принялся последовательно отвечать: приехал сегодня утром, отпустили без проблем, чувствует себя нормально, да, на автобусе, надеется, что надолго.       — Ох, надо же, — Марти по-дружески хлопнул его по плечу. — Почему не сообщил, что приедешь? Неужели сюрприз решил сделать?       — Нет-нет, это же санаторий, наскучило мне там. Не думаю, что они могут еще что-то для меня сделать. Это не тюрьма, помните? Я мог уйти оттуда, когда хотел, вот и ушел.       — И то верно, — согласился Марти. — Что ж, места у меня и для двоих хватит, забрасывай сумку наверх, и я накормлю тебя завтраком. Надеюсь, ты по-прежнему любишь хлопья.       Арнольд кивнул и последовал за ним. В искусственном освещении его лицо казалось бледнее. Он сел в предложенное Марти кресло, но сумку поставил возле ног.       — Я сказал, что приехал надолго, но надеюсь, что навсегда, сэр, — сказал Арнольд, внимательно глядя на него. Наверное, решил, что Марти сейчас же раскричится и обзовет его глупцом или примется журить за безответственность, но до того, как тот смог вставить хоть слово, продолжил: — Я решил перейти с дистанционной формы обучения на стационарную. Ну, знаете, последние классы и все такое.       — И все такое... Но как же твое...       — Лечение? — Арнольд выудил из кармана доверху заполненный таблетками пузырек с латинской надписью и потряс им в воздухе. — Теперь этого, по словам врача, достаточно. Пора подумать о будущем, сэр. Пора что-то менять. Я не могу всю жизнь просидеть в санаториях. Надеюсь, вы понимаете.       И опять же его вид говорил о том, что он не надеется на понимание. Неужели весь окружающий мир теперь кажется мальцу таким враждебным. Марти постарался отчасти развеять это впечатление и широко улыбнулся Арнольду.       — Но почему ты не говорил мне об этом раньше, я ведь твой опекун?       — Обстоятельства так сложились. Я и так потерял уже больше месяца.       — Обстоятельства... — устало протянул Марти, нащупывая в маленьком холодильнике пакет молока. — Не думай, что я тебе не рад, малыш, но если бы ты предупредил раньше, я бы подготовил для тебя комнату, а так…       — В этом нет необходимости, сэр. Я хотел бы жить в пансионе.       Тут Марти чуть не выронил молоко. Он повернулся, чтобы взглянуть Арнольду в лицо, и тут же столкнулся с этим самым выражением. Ослиное упрямство, намерение стоять до конца, и вместе с тем извинение за то, что втягивает тебя в это. Все эти Шотмэны как на подбор, что с ними делать?       — Не слишком унылое местечко для тебя одного, а? — наконец выдавил из себя Марти, но подразумевал он несколько другое. Готов ли он столкнуться лицом к лицу с призраками прошлого? Так скоро?       — Совсем нет. Там не так уж и плохо. Должно быть, пыльно немного, прибраться бы не помешало, но неплохо, даже мило, — с мягкой улыбкой проговорил Арнольд       Марти покачал головой. Удивительный парень. После всего того дерьма, что ему пришлось вынести, он все еще не разучился улыбаться. А что ему еще предстоит, один Бог знает.       — Что ж, твое решение, сынок. Я бы мог тебе запретить, так как ты несовершеннолетний, но не стану. Думаю, Фил не стал бы возражать.       Марти не был так уж в этом уверен, скорее всего, это даже было не самой лучшей идеей, но чего он добьется запретом? Год Арнольд еще потерпит его общество, а потом сможет рвануть на все четыре стороны. Глазом не успеешь моргнуть, подастся на другое побережье или Флориду, или еще куда, оборвет все связи, и что тогда? Лучше уж старый добрый и знакомый Хиллвуд, да и до «Sunset Arms» рукой подать. Немножко свободы не повредит подростку. По крайней мере, Арнольду.       — Спасибо, мистер Грин.       Когда пришло время открывать лавку, они успели позавтракать, обменяться последними новостями, и Арнольд, получив ключи, отправился в душ и переодеться — нужно было что-то сделать с его потрепанным видом. Марти настаивал, что он мог и пропустить пару уроков, а может, и целый день, ничего страшного, но Арнольд сказал, что не хотел бы начинать учебу с прогулов, мол, ему и так разрешили вернуться в самый разгар семестра. Марти сдался, все-таки тот уже не был ребенком. Тот мог о себе позаботиться, но подавить волнение далось ему с большим трудом.       Дверь черного хода хлопнула как раз тогда, когда Марти заканчивал обслуживать первого за сегодня клиента. Подхватив кружку с остатками кофе, он вошел в подсобку и опустил ее в раковину в углу. Около недавно опустевшего стула осталась пыльная на вид дорожная сумка, и больше ничего. Ничего, что бы указывало на то, что этот день отличается от других, но Марти знал, что для Арнольда это переломный момент.       — Храни тебя Господь, мальчик мой, — промолвил он в пустоту.

***

      Утро понедельника выдалось солнечным и слегка туманным. Еще лежа в постели с закрытыми глазами, Хельга Патаки начала прислушиваться к тихому шелесту листвы за окном. Заставить себя подняться с постели было крайне сложной задачей — ей снова удалось уснуть далеко за полночь. В последнее время бессонница стала постоянным ее спутником, как и свинцовая тяжесть в теле после пробуждения. Вечером Хельга не могла уснуть, а утром было сложно встать. Дрянной кофе, подгоревший завтрак от Мириам и раздражающий бубнёж о налогах и ценах Большого Боба, а потом целый день в школе были слабой мотивацией для того, чтобы вылезти из постели.       А вот причин для бессонницы вроде бы и не было. Кроме того, что мысли, которые днем ее почти не беспокоили, ночью вдруг разрастались, ширились, грозясь вытеснить из головы Хельги все остальное. В темное время суток в груди начинала шевелиться, казалось бы, беспричинная тревога, и будущее пугало хмурой неизвестностью. Днем она с горем пополам могла сказать, кто она, зачем делает то, что делает, и это казалось достаточным оправданием для ее существования, но ночью… Ночью все было по-иному. Может, сегодня ей удастся стащить у Мириам полбутылки вермута из ее так называемого тайника? Несколько больших глотков из горла обеспечили бы ей хороший сон.       Это началось пару месяцев назад. А ведь Хельга думала, что всё уже позади, что она способна жить нормальной жизнью, без горькой самоиронии и самоедства, без ночных кошмаров. Почему именно сейчас все начало возвращаться. В первый год старшей школы, да и пару лет до этого она казалась себе и всем остальным вполне нормальной. А что ненормального? Среднестатистическая семья, достаток выше среднего, два автомобиля и прочее-прочее. И сама она среднестатистическая. А вот это уже само по себе когда-то было ее кошмаром.       Хельга спустила ноги с постели. Пол оказался ужасно холодным, и она с большим усилием подавила желание снова забраться в постель и прогулять к чертям уроки, все равно Мириам и не заметит, что она осталась дома. С трудом разлепив веки, Хельга глянула на радиоприемник с часами. Ей припомнилось, что вчера ночью она забыла его выключить, и теперь наверняка сели батарейки. Приемник был настроен на частоту «MJZZ», теперь она вспомнила. Прохладный джаз. Раньше она никогда не слушала джаз, но теперь ночь не была ночью без спокойной мелодии и баюкающего шепота диктора.       Хельга сообразила, что приемник не работал из-за того, что кто-то, наверняка Боб, вынул вилку из розетки. Она воткнула ее обратно, и тот тут же воскрес и снова запел голосами мертвецов. Было в этой музыке что-то дорогое и знакомое, как будто бы родом из других времен. Не счастливых, но таких, в которые ненадолго вернуться хочется.       С трудом поднявшись, Хельга вздохнула: вот и новый день, встречай меня, мать твою так. Дурацкая рутина охватила ее: мятная зубная паста, слишком прохладная вода в душе, запотевшие стекла, затем блеклая, но удобная одежда, взъерошенные волосы и никакого здорового завтрака… все, как по накатанной.       Выйдя, наконец, на улицу, Хельга приметила, что крона дерева у её окна за прошлую ночь облетела, по крайней мере, наполовину — ночка выдалась ветреной. Да, осень давала о себе знать. Глубоко вздохнув и плотнее укутавшись в куртку, Хельга неспешно зашагала в школу. Первым уроком была математика, а на нее торопиться совсем не хотелось. Фиби, конечно, отчитает ее, если она опоздает, но Хельга давно уже к этому привыкла. Как и подруга привыкла к тому, что она рекомендует ей не кипятиться, ведь старый хрен Фишман никогда не появляется раньше пятнадцатой минуты урока.       Туман уже почти рассеялся, только вдали над заливом еще висела полупрозрачная дымка. Вода капала на тротуары с пожелтевших листьев, сквозь которые пробивались солнечные лучи. Это утро можно было назвать почти прекрасным.       Хельга вошла в здание школы, когда урок уже начался. Попадаться на глаза дежурным ей хотелось меньше всего — еще одно опоздание грозило отстранением от занятий. Поваляться дома было бы не так уж и плохо, но отметка в ее характеристике была совсем ни к чему. Потому она как можно быстрее, почти бегом, направилась к кабинету, где должно было проходить занятие. Прежде, чем Хельга заскочила кабинет, она краем глаза заметила кого-то, как ей показалось, знакомого, но когда обернулась, он уже растворился в толпе, таких же, как она, спешащих на урок студентов. Хельга пожала плечами и вошла в кабинет.       К счастью, как она и прогнозировала, Фишман еще не пришел, и в аудитории господствовала обыкновенная суматоха. Математику Хельга посещала вместе с Лайлой Сойер и Фиби. Подруга сидела где-то позади и была погружена в проверку чужого домашнего задания (Хельга готова была поспорить, что оно принадлежало Джеральду Джоханссену), а вот Лайла по-дружески махнула рукой, как только Хельга вошла.       Друзьями их с Сойер назвать было сложно, даже приятелями они не были. У них не было ничего общего, кроме одной небольшой и не особенно постыдной (как теперь казалось Хельге) тайны и соседних шкафчиков. Ей не было понятно, с чего этой дурочке вообще с ней здороваться. Хельга по инерции скорчила гримасу, но слегка кивнула и плюхнулась за свою парту. Сейчас ее ждет несколько часов занудных лекций, но она переживет, а потом она вернется домой и снова будет вольна слушать джаз и пить, и писать, и возвращаться мыслями к чему захочет. Пока Хельга достанет свою фиолетовую ручку, плеер с темными наушниками и будет изображать паиньку.       Реальность ворвалась в виде оглушительно звонкого сигнала о завершении занятия. После урока по-прежнему сонная Хельга вольготно потянулась. Набросив на плечо рюкзак, она вышла из кабинета и направилась к своему шкафчику.       К ней под руку юркнула Фиби.       — Как дела, старушка?       — Прекрасно, Хельга, как и твои, надеюсь. Вчера…       И с блеском в глазах принялась рассказывать об очередном изобретении, о котором она прочла в «Popular Science». Хельга определенно узнавала меньше о новых открытиях в области робототехники, пока Фиби не выиграла годовую подписку на этот журнал. Но она никогда не перебивала подругу — пусть говорит. Она ведь уже не та законченная стерва, которой была раньше. Да и о событиях научного толка можно слушать молча, спасибо хоть Фиби не посещала дискуссионный клуб.       Очень скоро Хельга, оставив попытки вникнуть в чужую болтовню, уже потянулась за плеером в сумку, чтобы вставить наушники в уши при первой же возможности, но вдруг на их пути возник затор. С десяток человек неровным кольцом оцепили кого-то, заняв при этом почти все пространство коридора. Они с Фиби остановились, и та умокла.       — Это еще что за демонстрация?! — сердито фыркнула Хельга. — С дороги, перемена не резиновая!       Почти никто не обратил на ее выпад внимания. Фиби тут же напряглась. Наверняка сейчас она принялась обдумывать, как обойти вместе с Хельгой толпу с наименьшим шумом и потерями. В последнее время та много слышала от подруги о своей вспыльчивости. Что правда, то правда. Об ее нраве знали даже те, кто не узнавал Хельгу в лицо, но сейчас-то у нее была достаточно веская причина сердиться. Кому понравится стадо баранов на пути?       Живая стена по-прежнему заслоняла их от объекта всеобщего внимания. Фиби без лишних объяснений взяла ее за локоть и пошла вперед. Подруга стала расталкивать рукой прохожих, пока не уткнулась в чью-то спину. Некто обернулся и одарил ее приветливой улыбкой. Джоханссен — звонкое трепло! Каланча рядом с ним повернулась к ним тоже, но продолжала при этом заслонять обзор.       — Мисс Фиби, мисс Хельга, — прогнусавил Стинки Петерсон с улыбкой до ушей, — ни за что не поверите, кто к нам пожаловал.       — Призрак твоего арканзаского дядюшки? — буркнула Хельга, но Стинко ее будто и не слышал. Они с Джеральдом перемигнулись и, не проронив ни слова, синхронно отступили в стороны на пару шагов, и перед ними предстало удивительное зрелище. Всего в нескольких футах от них стоял сам…       — Арнольд! — громко выпалила Патаки.       Значит, не показалось!       Перед ней стоял повзрослевший объект ее воздыханий — Арнольд во плоти. Несколько суровый и растерянный от чрезмерного внимания взгляд тусклых глаз остановился на Хельге. Что-то протяжно заныло где-то между четвертым и пятым ребрами, а затем оно гулко стукнулось о диафрагму и подскочило к горлу.       Арнольд! Арнольд, мать его, Шотмэн! Здесь и сейчас.       Поймав на себе вопрошающие взгляды, Хельга смутилась и торопливо проговорила:       — То есть, рада видеть тебя, репоголовый. Ты куда-то уезжал, да?       Последняя фраза прозвучала не слишком искренне, точнее совсем не искренне, до нелепости. Поздновато включать дурочку, дорогуша. Она чуть было не залилась краской, но каким-то чудесным образом смогла это подавить. Впрочем, о чем ей беспокоиться? Самые живучие слухи могут протянуть не дольше месяца, да и кому какое дело теперь до ее скрытых мотивов. Патаки она и есть Патаки — а значит, язвительная и хмурая.       Может, Арнольд ее и вовсе позабыл. Впрочем, вряд ли кто-то забывает своих персональных мучителей. Арнольд продолжал глядеть на нее, и она не могла решить, что из этого верно. Его губы дрогнули.       — Я тоже рад тебя видеть, Хельга, — с абсолютно ровной интонацией произнес Арнольд, и повернулся к Фиби.       — Как поживаешь?       Фиби, судя по всему, взволнованная не меньше ее самой, что-то пробормотала, что именно, Хельга не расслышала. Она старалась не пялиться на Арнольда, но ей так хотелось жадно впитать каждую частицу его облика. Он так вырос, изменился, совсем другой… Что было другим, сходу сказать было сложно, но… Совершенно не так она представляла их встречу.       — Пойдем, Хельга, — Фиби опустила руку на ее плечо.       Ей хотелось получить что-то большее, чем жалкая и банальная фраза приветствия, но…       Хельга тряхнула головой, а когда открыла их снова, Джеральд Джоханссен и Арнольд Шотмэн уже шагали прочь, о чем-то болтая. Совсем как раньше. Толпа, в которой Хельга узнала множество знакомых лиц, стала мало-помалу расходиться, а она всё также зачарованно глядела им вслед.       — Идем, — снова произнесла Фиби, на этот раз еще мягче, точно уговаривала ее принять горькое лекарство.       Хельга кивнула и позволила подруге увести себя. Через пару минут они разошлись, каждая в свою сторону, Спустя пять минут прозвучал звонок, спустя десять — появился ее учитель. Хельга уставилась в тетрадь перед собой и так, не поднимая головы, просидела до конца урока.

***

      Поле Джеральда раскинулось перед ними во всем своем великолепии. Площадка была первым местом, куда пожелал отправиться Арнольд после длительного отсутствия. Поле, несмотря на свою заброшенность (ребята играли на нём в последний раз, когда им было лет по двенадцать), выглядело по-своему привлекательно. Джеральд скрестил руки на груди и огляделся, а затем остановил взгляд на Арнольде.       О чем он задумался? Может, решил сопоставить площадку с собственной жизнью? Некогда полная событий она со временем также пришла в запустение, точно так же мало что уцелело среди обломков прошлого, а то, что пришло ему на смену, с трудом можно было назвать иначе, чем просто «существование». Арнольд ничего не говорил, но Джеральду казалось, что он может осязать его мысли.       Арнольд наступил ногой на возвышенность, бывшую когда-то питчерской горкой, и с тоской посмотрел на затянутый рваной рабицей угол — зону для кетчера. Джеральд разделял чувства своего друга. Он и сам печалился о старых добрых временах, когда они детьми играли в бейсбол на этом поле. Кстати, именно у него на чердаке пылился весь их давнишний спортивный инвентарь.       В тот летний день Джеральд сам настоял на том, чтобы забрать его домой к себе, так как жил ближе всех. Конечно, никто тогда подумать не мог, что это был их последний матч. В самом начале биты и мячи, небрежно сброшенные в картонный ящик, занимали почетное место на полке. Затем Джеральд убрал коробку в угол около стола, чтобы освободить место для других вещей. Уже много позже его мама затолкала её в платяной шкаф, а потом и вовсе переместила на чердак. Откровенно говоря, Джеральд сам не мог припомнить, когда заглядывал в последний раз на поле, названное в его же честь. Он, наверное, и не показывался бы тут больше, если бы не внезапное возвращение друга.       Арнольд еще раз окинул взглядом площадку и направился к трибунам. Они, сколоченные некогда без особого старания, сильно прохудились и могли выдержать лишь пару-тройку человек. Джеральд последовал за ним, надеясь, что хотя бы там удастся завязать разговор. Казалось, Арнольд был слишком очарован странной привлекательностью этого места, чтобы говорить. Они поднялись на самую верхнюю перекладину.       — Ну, рассказывай, старик, — начал Джеральд. — Как жилось вдали от дома?       Арнольд посмотрел в лицо другу и как будто бы помрачнел.       — Да ничего особенного. Сначала психбольница, один санаторий, затем другой. Точнее, это их так называют — «санатории», на деле же это та же психушка, но без решеток, для торчков в основном, но не только. Везде одно и то же — скукотища.       Арнольд порылся в кармане и вынул оттуда пачку сигарет, вытащил одну и стал мять в руке. Джеральд уставился на него в недоумении. Арнольд этому не удивился. Он приподнял уголок губ, готовый к реакции со стороны старинного приятеля.       Раздался щелчок зажигалки, и он медленно втянул воздух через фильтр, давая табаку затлеть. Джеральд всё так же пялился на него, не скрывая удивления: Арнольд Шотмэн сидит рядом с ним и преспокойно выдыхает клубы табачного дыма. Что дальше? Массовые убийства? Конец Света? Серный пламень преисподней?! Придя в себя, Джеральд постарался сделать вид, что все нормально. Подумаешь, сигарета. Подумаешь, странный Арнольд Шотмэн. Он улыбнулся.       — Это же вредно, мужик…       — Правда? — перебил его Арнольд, наградив красноречивым взглядом. В его голосе сквозила усталость: — Ерунда, брошу когда-нибудь.       — Это не так просто. Вот Джейми-О, например…       —Давай без нравоучений, Джеральд, — его голос был по-прежнему спокоен, но в нем звенела сталь. — Пожалуйста.       Арнольд выдохнул, нанизывая сизый дымок на пальцы, демонстрируя то, что они не покрылись язвами или не сгорели дотла сиюминутно. Осознавая всю глупость своего стремления учить друга жизни, Джеральд все же решил попробовать еще раз:       — А как же спорт, Арнольд? Ты писал, что играешь в регби. А о твоем бейсбольном ударе до сих пор легенды ходят.       Вместо ответа друг зажал сигарету в зубах и правой рукой засучил рукав до локтя. Через все левое предплечье тянулся шрам, рассечённый поперечными следами от швов. Было заметно, что он довольно свежий, хоть и успел зарубцеваться.       — Открытый перелом с осложнениями, — констатировал Арнольд, — сам понимаешь — с регби пришлось распрощаться, как и с бейсболом. Не повезло, что я левша.       Джеральд тупо кивнул.       — Один здоровяк наградил меня этим полгода назад. Болело будь здоров, и до сих пор ноет.       Голос Арнольда снова стал тусклым, будто он рассуждал о комарином укусе, а не о переломе, что перечеркнул его возможную спортивную карьеру. Чтобы бесцеремонно не глазеть на друга, Джеральд перевел взгляд вверх. Вдали виднелась эстакада, где-то там около нее возвышался пансион «Sunset Arms». В солнечные дни, сидя на самой высокой точке трибун, можно было различить блеск его стеклянного купола. Вечер выдался хмурым — не чета утру, но Джеральд, сощурившись, по старой привычке пытался нащупать его взглядом сквозь серую дымку.       — Что собираешься делать дальше? — спросил он после длительного молчания.       — Разделаюсь со школой, а там будет видно. Может быть, отправлюсь в колледж, сейчас туда и таких, как я, принимают, правда, не знаю пока, в какой.       — А что изучать хочешь?       — Понятия не имею.       Это было сказано таким ровным тоном, что Джеральд не мог не ужаснуться. Тут он впервые за целый день до конца осознал, что тот, кого он видит перед собой, меньше всего смахивал на Арнольда Шотмэна, такого, каким он был раньше — идеалиста и фантазера. А это был юноша с потухшим взглядом, который апатично курил (курил!) и то и дело нервно тарабанил пальцами по облупившейся поверхности трибун. Раньше у тех, кто знал Арнольда, могло возникнуть желание высказать лишь одно: «O sancta simplicitas»*. Теперь приходилось содрогаться от вида этого почти что циничного равнодушия.       — О чем ты, старик? — спохватился Джеральд. — Тебе ведь лучше? Ты снова с нами, а скоро и вовсе придешь в норму.       — А что такое норма, Джеральд?       Опять этот странный незнакомый взгляд. Пустые глазницы испугали бы меньше, чем такой взгляд. Наверно, Джеральду следовало подготовить себя, ведь после того, что произошло с его другом, речи быть не могло о том, что всё будет как раньше. Но перемены слишком бросались в глаза, словно Арнольда подменили. Это был не тот улыбчивый мальчик, что тайком учил его кататься на велосипеде, с которым они вместе поймали и отпустили Большого Цезаря, охотились с видеокамерой за парой предполагаемых злодеев, затеяли ту Хеллоиунскую заварушку, от которой свихнулся весь город…       И тут чувство вины захлестнуло Джеральда. Его совесть не ошибалась.       В глубине своего разума, он понимал, что задвинул Арнольда назад, как только его автобус скрылся за поворотом. Да, были письма, нечастые звонки, открытки на Рождество. Они даже виделись однажды, когда Арнольд под надзором мистера Грина приехал в город и пришел в школу продлить справку о дистанционном обучении. Но со временем послания стали менее развернутыми, а на звонки Джеральд отвечал всё реже. Он пропадал в компании Стинки, Сида, Гарольда и остальных, потом, конечно, появились и девчонки. А когда он приходил домой, мама за ужином сообщала об очередном пропущенном вызове. Джеральд давал себе обещание, что когда его друг вновь приедет в Хиллвуд, то он сделает всё, чтобы залатать образовавшуюся амбразуру в их дружбе.       Но Арнольд больше не появлялся в его поле зрения, звонки прекратились, последняя рождественская открытка затерялась в недрах местной почты. В прощальном электронном письме, которое Джоханссен, к слову, прочёл спустя два месяца после отправки, Арнольд писал, что прекращает «вещать из сумасшедшего дома» и надеется на скорейшую встречу в будущем.       Прочитав просроченное послание, Джеральд впервые ощутил жгучий стыд. Он почти глаз не сомкнул в ту ночь, но, как это всегда бывает, утро рассеяло ночные тревоги и угрызения совести, оставив лишь смутный отголосок. И разве это была вина Джеральда, что все так обернулось? Если мыслить глобально, он не был виноват ни капли.       А чтобы изничтожить те крохи сомнений, что еще отягощали его сердце, Джеральд и выдумал для себя ту глупую историю. Историю о том, что на самом деле Арнольд живет не за триста жалких миль, которые можно преодолеть за один день на автобусе — а в знойном Сан-Лоренцо. Так ведь называлась та полулегендарная банановая республика из дневников четы Шотмэн или из книги Курта Воннегута**? Там исполнилась его мечта — он обрёл без вести исчезнувших родителей, и они втроем счастливо живут в джунглях в окружении аборигенов.       Джеральду так было легче. Так было легче всем.       Арнольд затушил окурок, с силой вдавив его в поверхность скамьи, а затем щелчком отправил в грязно-желтую траву. Джеральд молча следил за тем, как он медленно заталкивал пачку обратно в карман брюк, подхватывал рюкзак и вставал.       — Думаешь, зря я вернулся в Хиллвуд? — спросил Арнольд по окончании их рваного диалога. Это было слишком откровенно для такого глупого и несвязного разговора.       «Зачем ты спрашиваешь меня?!» — хотелось заорать Джеральду. Ему хотелось схватить Арнольда за плечи и трясти до тех пор, пока тот не раскраснеется, не разозлится, не оскорбит его, не ударит, не пошлет ко всем чертям. Может быть, тогда бы он перестал выглядеть и говорить, как оживший мертвец. Но Джеральд нашел в себе силы сдержаться и даже улыбнуться.       — Я думаю… — протянул он, — что зря ты не приехал раньше. Это не ошибка, старик, вот увидишь.       А что же еще Джеральд мог сказать? Предложить сначала воскреснуть?       Через несколько мгновений они, не сговариваясь, встали и покинули Поле Джеральда.