«Мечтатели»

Если желать одновременно двух взаимоисключающих вещей означает неврастению, что ж, ладно, тогда у меня неврастения. Потому что до конца своих дней я буду метаться от одной такой вещи к другой. Сильвия Плат «Под стеклянным колпаком»

      Когда в середине января ударили крепкие морозы, Арнольд Шотмэн завел привычку приходить к речным докам. Скованный льдом по краям Скукумчак напоминал большого дремлющего хищника, смертоносного, но умиротворенно спящего. Река казалась особенно красивой, когда холодный солнечный шарик висел над самым тусклым горизонтом, потому он приходил почти всегда по вечерам. Безмятежный зимний вид не портил даже окружающий его со всех сторон урбанистический пейзаж. Обычно Арнольд устраивался на одной из скамеек со стаканом кофе или же торчал у самой воды, опираясь на перила и выкуривая одну сигарету за другой. Так он мог проводить часы напролет, не испытывая ничего отдаленно похожего на скуку.       Изредка Арнольд задумывался о том, чтобы вместо доков отправиться в Городской парк, но так ни разу на это не решился. Наверное, он смотрелся бы там уместно, в одиночку, размышляя над типичными Холденколфилдовскими проблемами о миграции уток в зимний период, но его куда сильнее влекло к берегу и той картине, что открывалась с маленькой деревянной набережной. Большую часть времени Лосиный остров тонул в морозной дымке и издалека казался зыбким миражом, застывшем на взморье. Он чудился пустынным и негостеприимным, но Арнольд знал, что где-то там, за лишенными лиственного покрова зарослями, притаилась хижина.       Во второй половине февраля лед тронулся, и больше ничего не мешало Арнольду совершить задуманное. Он пошел к старому доброму Эрлу, который успел сменить свой вёсельный ялик на моторку, и попросил переправить его на остров. Несмотря на оттепель, погода стояла холодная и ветреная. Кутаясь в куртку до ушей, Арнольд устроился в передней части лодки и завороженно наблюдал за тем, как очертания куска суши становятся все четче. Он не позволил себе придавать слишком большое значение этому маленькому путешествию, точно так же, как до того не позволил этой затее стать новой навязчивой идеей. Память о том, до чего он мог себя довести, была еще слишком свежа. Арнольд просто наслаждался ощущением мягкой качки и дрейфовал в потоке мыслей.       То, во что Арнольд с таким трудом верил, начало воплощаться — жизнь стала налаживаться. В ней образовалась новая рутина, гораздо лучше прежней. Оставив пансион, он поселился у мистера Грина и обзавелся новым психиатром. Помимо новой схемы лечения ему прописали психотерапию, сеансы которой Арнольд посещал трижды в неделю. После того, как он, кое-как отходив несколько недель в школу, перевелся на новый семестр на домашнее обучение, с посещением врача не было никаких трудностей. Доктор Бейкер ему понравилась, хоть поначалу откровенность давалась Арнольду с трудом. Он как раз задумался о том, что сказала бы его психотерапевт о визите на остров, когда лодка пристала к берегу.       Дорогу к хижине Арнольд без труда нашел по памяти, да и в любом случае этот малонаселенный клочок суши можно было бы исходить самое большее за пару часов. Перед ним предстал знакомый деревянный домик с каменной кирпичной трубой и низким заборчиком, у которого он когда-то простоял много часов. Теперь он едва доходил Арнольду до колен. Пройдя по проложенной по жухлому газону песчаной дорожке, он постучался в дверь. Свет в окнах не горел, но Арнольд продолжал стучать до тех пор, пока внутри не послышались звуки возни. А потом дверь резко распахнулась.       — Кто посмел явиться сюда?! Убирайся, пока я не превратила тебя в решето!       В дверном проеме показалась тучная пожилая леди в инвалидной коляске и двуствольным ружьем в руках. Его дуло указывало прямиком на Арнольда. У него не возникло сомнений, что она умеет им пользоваться.       — Миссис Колфилд? — голос Арнольда дрогнул, но скорее от удивления, чем от испуга, но тот тоже имел место. Он машинально поднял руки.       — Она самая, а ты кто такой? — густые белые брови сошлись на переносице писательницы, а губы неодобрительно скривились. — Чего тебе нужно?       — Я Арнольд, и не стреляйте, пожалуйста.       Агата Колфилд нахмурилась еще сильнее.       — Твое дурацкое имя должно мне что-то сказать?       — Мы встречались. Давно, правда, лет восемь назад. Я писал сочинение о вас.       Она призадумалась, пожевывая щеку, и на радость Арнольда наконец-то отвела от него ствол ружья.       — А, припоминаю. Ты — тот мелкий крысеныш, что караулил меня почти месяц, — миссис Колфилд даже специально повернула голову, чтобы взглянуть на него искоса.       — Ну… Да, можно и так сказать.       — Миссис Колфилд? — из дома раздался тихий, но взволнованный голос, и на пороге появилась молодая женщина в медицинской форме. — Вы опять взялись за ружье?       Писательница тихо выругалась, но как будто присмирела и позволила женщине забрать оружие из рук, а затем и закатить коляску с крыльца обратно в дом.       — Чего стоишь? — обратилась она к Арнольду. — Заходи и расскажи, что ты на этот раз тут забыл.       В маленькой гостиной жарко топился камин, в трубе гудел ветер. Арнольд сидел в плетеном кресле у самого огня, медленно отогревался и рассматривал окружающую обстановку. Он мог ошибаться, но, кажется, здесь стало уютнее и чище, будто кто-то приложил к этому умелую руку. По всей видимости, та молодая женщина, что гремела посудой на крошечной кухне по соседству.       — Я сначала приняла тебя за одного из этих назойливых рекламных агентов. Представь себе, им не лень таскаться в такую глушь, — Агата Колфилд сидела у камина напротив него с прикрытыми пледом ногами. В отличие от жилища время не пошло ей на пользу, в чем, конечно, не было ничего странного. Писательнице, по его расчетам, должно было быть не меньше восьмидесяти. — Ну-с, так чего хотел?       — Я вдруг вспомнил, что не взял у вас автограф, — сказал Арнольд и указал на книгу, которую держал в руках.       — Хм, — миссис Колфилд в сомнении скривила губы. — Моя предпоследняя.       — Самое последнее издание, — кивнул он, но глаза писательницы целиком сосредоточились на яркой фиолетовой суперобложке.       — Не на что больше потратить деньги, мальчишка? Я думала, сейчас молодежь с ума сходит по комиксам и прочей ерунде, — она протянула сморщенную руку, и Арнольд вложил книгу в ее ладонь. — «Мальчик со странной головой и Старая Ведьма». Ха! Да я была в ударе в те дни. Неплохое чтиво вышло, хоть я на нем почти ничего и не заработала. Надо было браться за детективы. Хотя, не уверена, что сейчас у людей хватит мозгов, чтобы запомнить двух Агат сразу.       Миссис Колфилд хрипло рассмеялась, и ее глаза за стеклами очков-половинок сверкнули.       — Мне нравились ваши истории, — подал голос Арнольд, — то есть нравятся. Ваши сказки чудесны, и я не думаю, что только…       — Только глупые детишки и отъявленные мечтатели могли полюбить мои дурацкие книжки. Впрочем, это как раз о тебе. Кто бы еще торчал у моего порога так долго? Я тоже когда-то была такой. Очень давно.       Ее слова были резки, но пальцы оглаживали обложку книги аккуратно. Почти любовно. Из двери, ведущей в кухню, показалась сиделка. В ее руках был поднос с керамическим чайником и парой чашек и блюдец.       — Мэм, время делать вашу вечернюю инъекцию, — тихо произнесла она, склонившись к уху писательницы.       — Я прекрасно помню, Роза. Может, я старая, но еще не маразматичка. Это может подождать. Оставь нас.       Роза, ничем не выдав обиду на ее грубый тон, лишь сдержано улыбнулась Арнольду. Разлив чай и вручив одну из чашек своей подопечной, она удалилась.       — Ты прочел ее только сейчас? — спросила Агата Колфилд, открывая книжку и доставая авторучку из кармана домашнего платья.       — О, нет. Нет. На самом деле, я прочел ее давно. Мне бы хотелось, чтобы вы подписали первый экземпляр, но он потерялся при переезде, так что…       Писательница размашисто расписалась на форзаце книги и вернула ее Арнольду. Как ему показалось, неохотно.       — Хм, признаться, я не перестаю удивляться, что издательства продолжают печатать мои книги. Мелкие, конечно, но все же. И не надо ничего говорить, мальчишка, я прекрасно понимаю, что эпоха сказок закончилась. Думаю, эта дребедень пылится на полках только чтобы ее потом сбагрили кому-то за пару баксов в довесок к чему-то более популярному.       Она сделала глоток чая. Арнольд покорно молчал и слушал.       — Твое сочинение удалось?       — Что, простите?       — Сочинение обо мне, — сказала миссис Колфилд, чуть повысив голос.       — Ах да. Вполне удалось. Я получил A с плюсом. Мой тогдашний учитель даже послал его в какую-то газету.       — И тебе нравится писать?       Арнольд призадумался. В его тогда еще счастливом детстве, омраченном только отсутствием родителей, было место для многих увлечений. Как и многие дети, он пробовал писать что-то вне школьных заданий, но это так и не зашло дальше первых детских попыток. Однако Арнольд помнил то волнительное ощущение, что охватывало его при создании чего-то нового. В этом было что-то волшебное. Игра в бейсбол и флористика и рядом с этим не стояли.       — Да, пожалуй, да.       Агата Колфилд сдержанно кивнула. На миг Арнольду показалась, что в своих мыслях она очутилась где-то далеко.       — Что ж, ты получил, что хотел, — наконец произнесла она, — и можешь проваливать.       — Это еще не все, — возразил Арнольд.       — М-да, чего же еще тебе нужно?       — Хотелось бы узнать о вас побольше, раз мы встретились снова, — «и вы настроены более миролюбиво», добавил он про себя. — И чем вы занимались все это время.       Писательница нахмурилась, но словно по инерции. Она не стала ругаться и кричать о том, что он лезет не в свое дело. Она лишь вздохнула и печально улыбнулась.       — Похоже, ты мало изменился, мальчик, — в конце концов сказала миссис Колфилд.       — Я на это надеюсь, — ответил Арнольд и придвинул свое кресло поближе к камину и своей любимой писательнице.       Колокол старого Эрла пронзил морозный воздух, когда уже совсем стемнело. Может, он и сменил ялик на моторную лодку, но традиция есть традиция. Эта неизменность приятно согревала сердце. Арнольд так же устроился на носу и не сводил глаз с острова до самого конца переправы через реку. Он видел далекие огоньки окон хижины, которые светились в темноте, точно два горящих глаза, и это наполняло его странным, давно забытым умиротворением. Когда они вернулись на сушу, разыгрался ветер. Через несколько часов повалил снег, и на этот раз не сходил до самой весны.       Где-то в середине марта мистер Грин протянул Арнольду за завтраком свежий выпуск «Hillwood Post». На одной из последних страниц обнаружилась статья-некролог. В ней сообщалось о кончине восьмидесятитрехлетней Хиллвудской детской писательницы Агаты Энн Колфилд. Статья получилась сухой, в ней говорилось об обширном наследии миссис Колфилд и ее уединенном образе жизни в последние тридцать лет, никаких фактов из биографии кроме места и даты рождения, и даты смерти. Впрочем, в этом не было ничего странного. Именно из-за недостатка информации и скрытности писательницы они и познакомились.       Вечером, когда к нему наведались Джеральд и Фиби, чтобы помочь справиться с особенно трудными задачами по тригонометрии, Арнольд показал им статью. Они немного поговорили, вспоминая те дни и небольшую череду событий, связанную со школьным сочинением о любимых писателях, и когда слова иссякли, больше не возвращались к этой теме ни в тот день, ни в последующие. Несколько дней Арнольд был необычайно молчалив, мыслями он то и дело возвращался к их с миссис Колфилд беседе. «И тебе нравится писать?» — спросила она, «Да, пожалуй, да» — ответил он. Казалось бы, обычный диалог, но он так и не мог выбросить его из головы.       Через три недели после появления некролога в ежедневной Хиллвудской газете на пороге мясной лавки появился высокий мужчина в дорогом сером костюме. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, что он являлся юристом. Он чопорно представился, однако его имя вылетело из головы, как только тот сообщил цель своего визита. После его ухода в распоряжении Арнольда осталась небольшая, но тяжелая коробка. Вскрыв ее и развернув слои упаковочной бумаги, он обнаружил на ее дне печатную машинку. Серый корпус со сколами и черная надпись «Le Royal» были определенно знакомыми, как и почерк в записке, содержащей всего четыре слова: «Теперь твой черед, мальчишка».

***

      Этот день выделялся среди череды погожих весенних деньков. Погода начала портиться с самого утра, и ближе к обеду апрель словно набросил на себя домино и скрыл лицо за темной маской. Но Арнольд все равно отправился на прогулку. Он специально освободил этот день от других занятий, чтобы пройтись по улочкам Хиллвуда, как часто делал в детстве, и не намерен был менять свои планы из-за капризов погоды. Арнольд гулял по городу около пары часов, когда ноги принесли его к памятному месту. Он остановился у его кромки и закурил.       Могучий Пит встретил его дружелюбным шелестом пока еще скудной молодой листвы. Арнольд не приходил к дубу с самой осени, и не думал, что придет еще, пока не отправился сюда по внезапному зову сердца. Весной заброшенный дворик выглядел куда лучше. Неубранная с осени листва и свежая травка, что успела вырасти на несколько дюймов, почти скрыли за собой мусор, но Арнольд обратил на это мало внимания, его взгляд был прикован к дереву, что готовилось к новому жизненному циклу, и к домику, что приютился в его раскидистых ветвях. Растоптав окурок, он подошел ближе.       — Давно не виделись, дружище, — тихо проговорил Арнольд, касаясь пальцами шероховатого ствола, точно так же как в октябре, где-то в другой жизни. — Вижу, ты в полном порядке.       Он готов был простоять в одиночестве бесконечно долго, вдыхая влажный воздух и предаваясь воспоминаниям, но расслышал, как что-то в домике скрипнуло, а затем перед ним развернулась веревочная лестница, почти в точности воссоздав сцену полугодичной давности. Арнольд раздумывал не дольше пары секунд, а затем взобрался по ней.       Лайла Сойер сидела на полу в точно таком же положении, как в тот вечер, когда они встретились тут впервые. На миг Арнольдом овладела нерешительность. Они не виделись несколько месяцев. Последние недели семестра, когда Арнольд еще показывался в школе, там не появлялась Лайла, и ему было страшновато гадать, чем это могло быть вызвано. Разумеется, было ясно, что у нее что-то стряслось — что-то стряслось еще осенью, — когда у нее не хватало решимости рассказать, в чем дело, а у него — смелости надавить и все разузнать. Позже, когда Арнольд уже был на домашнем обучении, Фиби рассказала о том, что встретила их бывшую одноклассницу в больнице в тот день, когда они отвезли туда Хельгу, и о том, почему Лайла там оказалась. Всех подробностей никто не знал, и он сам тогда был еще сильно измотан собственными переживаниями, чтобы взять на себя чужие, потому не пытался выйти с ней на связь. Теперь Арнольд испытывал из-за этого чувство вины. Он готов был принять холодность Лайлы, если она собиралась встретить его именно этим.       — Привет, — осторожно сказал Арнольд, делая к ней робкий шаг.       Лайла подняла на него глаза. Ее взгляд не казался враждебным, но несколько отстраненным, однако коснувшаяся ее губ небольшая, но приветливая улыбка немного оживила его.       — Привет, Арнольд. Рада тебя видеть.       — Можно посидеть с тобой? — спросил он, указывая на место на коврике рядом с ней.       — Если хочешь, — отозвалась Лайла и немного сдвинулась в сторону.       Арнольд сел, в точности как раньше, оставив между ними расстояние около фута. Ему вдруг подумалось, что хоть они и могли считаться друзьями, это расстояние никогда не сократится, и это ощущалось как самая естественная вещь на свете. Возможно, между ними возникла странная форма отношений, но, похоже, это устраивало их обоих. Да, они определенно были друзьями. Друзьями, разделяющими молчание и вместе воющими на луну, друзьями со свалившимися на их плечи непосильными проблемами и тайными болезненными переживаниями. Неловкость медленно отступила, освободив место знакомому ощущению понимания.       — Ты больше не ходишь в школу, — Лайла первой нарушила затянувшееся молчание, выдав этот не то вопрос, не то утверждение.       — Да, я теперь на домашнем обучении, — охотно ответил Арнольд. — Так мне комфортнее.       — Могу тебя понять.       — И я больше не живу в пансионе. Это тоже к лучшему. Как мне кажется.       Лайла кивнула. Арнольд позволил себе задержать на ней взгляд подольше. Она выглядела исхудавшей и осунувшейся. Он мог только представлять, что ей выпало в последнее время. Да, только мог представлять. Вот только теперь молчаливое сострадание казалось Арнольду неправильным. Ему хотелось не гадать, а знать наверняка. И помочь, чем сможет.       Арнольд скользнул взглядом по обстановке домика. По плакатам, фотографиям, стопке комиксов в коробке, плетеным коврикам, надтреснутому барометру и старому радиоприемнику. Он вдохнул знакомый запах промозглой сырости, коснулся рукой шероховатой деревянной стены. А потом другая его рука нашла руку Лайлы. Арнольд поднялся.       — Пойдем отсюда, — сказал он, не выпуская из ладони ее пальцев.       Лайла взглянула на него с изумлением.       — Мы больше не принадлежим этому месту, — продолжил Арнольд. — Мы уже взрослые, и нам не нужно «Убежище».       — Не нужно? — спросила она очень тихо.       — Уверен, что нет. Пусть прошлое остается в прошлом. Знаю, звучит избито…       — Но правдиво, — закончила Лайла. — Да.       Она поднялась следом, с виду такая же сломленная, но в ее глазах появилось что-то вроде опасливой решимости. Арнольд мягко улыбнулся и повел ее к выходу.       — Заскочим куда-нибудь, пока не полил дождь? И поговорим.       — «Sub King»? — вяло спросила Лайла. — Сто лет там не была.       — Как насчет «Slausen’s»? Там я точно не был сто лет.       Когда они спустились, то, не сговариваясь, задержались у Могучего Пита еще на пару минут. А потом медленно зашагали к кафе-мороженому, чтобы, как надеялся Арнольд, больше никогда сюда не вернуться.       Арнольд заказал для Лайлы самый большой десерт, который нашелся в меню, надеясь так хоть немного поднять ей настроение. Себе он взял пару ванильных шариков с карамелью и шоколадной стружкой, и успел расправиться с половиной до того, как она в первый раз поднесла ложку к монструозной горе из нескольких сортов мороженого.       — Не хочешь поделиться тем, что тебя гложет? — осторожно спросил Арнольд, отодвигая вазочку с недоеденным десертом.       Не поднимая глаз, Лайла помотала головой. Все то, что неярко загорелось в ней в домике на дереве перед их уходом, успело потухнуть. Арнольд тихонько вздохнул. Быть может, между ними никогда не будет полного доверия. Они знали друг друга не слишком хорошо, но то, что Арнольд успел узнать о ней, и что она успела узнать о нем, говорило, что у них все же много общего. Не только горести.       — Послушай, Морковка, — начал он, — я понимаю, что это кажется чушью после всего, что произошло, но иногда разговор и правда меняет дело. Я знаю, о чем говорю.       Лайла бросила на него короткий взгляд, и снова опустила глаза. Возможно, Арнольду следовало попробовать иначе. У него появилась одна мысль.       — Я, правда, не думаю, что это что-то даст, Арнольд…       — Я пытался покончить с собой, — без запинки произнес Арнольд. Как он и ожидал, Лайла уставилась на него, широко раскрыв глаза. Зрительный контакт — что ж, уже неплохо. Он продолжил: — Я почти сделал это, и меня спасло самое настоящее чудесное вмешательство.       — Боже правый, ты…       — Да, я хотел умереть. Мои дела были плохи, я бросил лекарство, чего делать категорически не следовало, и не мог дать отпор темным мыслям, которые меня посещали, и вскоре они стали сильнее здравого смысла. Слишком долго я во всем этом варился, Лайла, и все потому, что молчал. Я молчал слишком долго, не просил помощи, и чуть не умер из-за этого. И этот ключ, тот злосчастный ключ… — Арнольд запнулся, но знал, что должен продолжать, подать правильный пример. — Я нашел то, что он отпирал, и эта находка, простое письмо, чуть не вынудила меня попытаться совершить кое-что опрометчивое, по-настоящему идиотское. Но я рад, что нашел его, потому что, благодаря этому, понял, что попросить помощи не стыдно, и это единственный правильный выход, единственное достойное поведение во всей этой дерьмовой ситуации.       — Мне так жаль, Арнольд, — Лайла нервно потянулась к вороту толстовки, словно ей не хватало воздуха. — Если бы я…       — Нашелся кое-кто другой. Тот, кто тоже был в беде, но спас меня. И теперь все иначе. Не повторяй мою ошибку.       Глаза Лайлы наполнились слезами. Раньше Арнольд не замечал, какие у нее милые глаза, хоть сейчас грустные и беспокойные.       — Расскажи мне все, — сказал он, доверительно склонившись вперед.       По карнизам забарабанил дождь, и вскоре перешел в полноценный ливень. Лайла моргнула, и слезы покатились по щекам. Она вздохнула и начала говорить. Рассказ был длинным, путанным, но насыщенным. Где-то в середине Арнольд протянул ей салфетку, а ближе к концу — руку, которую она судорожно сжала. Слезы лились и лились, нос покраснел, но искусанные губы продолжали шевелиться, изливая все без остатка. Наверное, он выглядел так же в тот день, когда дрожащий и истощенный появился на пороге у мистера Грина. Когда Лайла наконец остановилась, мороженое в большой вазочке превратилось в разноцветную лужу с пестрой посыпкой.       — Выходит… Выходит, я потеряла ее дважды, Арнольд, — произнесла она после паузы. — Слишком много для одного человека.       — И одного раза слишком много, — заверил ее Арнольд, — я знаю.       Он погладил ее руку, горячую, словно от избытка чувств у нее поднялся жар.       — Мне было так больно, — сказала Лайла, всхлипывая, — до сих пор больно, я не знаю, смогу ли когда-нибудь преодолеть это, потому что… Боль не уходит. Боль… только стихает, а потом возвращается. Иногда я даже думаю, что было бы лучше, если бы она не появлялась в моей жизни снова. Это ужасно, но…       — Т-с-с, — прервал ее Арнольд, и ее взгляд снова достался ему целиком. — Послушай, Лайла, я скажу тебе сейчас одну простую, но честную вещь. Это пройдет.       Как он и ожидал, в ее глазах появилось сомнение.       — Я знаю, знаю, в это трудно поверить. Кажется, что это навсегда, кажется, будто в тебя вогнали нож по рукоятку, будто полмира ополчилось против тебя, а второй половине глубоко на тебя наплевать, но на самом деле это ложное ощущение. Рано или поздно боль уйдет, это обязательно случится, если ты не будешь ее лелеять. Я очень надеюсь, что это случится рано.       Этот вывод дался Арнольду путем длительных размышлений и бесед с психотерапевтом. Это не было легко, это было не событием, но процессом. Он знал наверняка, что больше не хочет превращаться в трагического героя, ибо от этого не было проку. Это все усложняло.       — Я очень хочу, чтобы это кончилось, Арнольд.       Он поднялся, обогнул столик и присел на краешек дивана рядом с ней.       — Знаю. Так и будет, — ладонь Арнольда успокаивающе легла на плечо Лайлы. — Вот увидишь.       Когда они вышли из «Slausen’s» дождь уже ослаб, но продолжал монотонно накрапывать, потому им обоим повезло, что в рюкзаке Лайлы оказался зонт. Несмотря на влажность, погода оставалась теплой, и они неторопливо направились к дому Лайлы. Они шли бок о бок по блестящим тротуарам, переходили расчерченные цветными пятнами светофора дороги под одним зонтом и в комфортном молчании. Вечер был на редкость красив в своем медленном умирании.       Когда они подошли к Лайлиному крыльцу, Арнольд заметил на небольшой жухлой клумбе колышек с табличкой «FOR SALE».       — Забыла сказать, летом мы вернемся в Плезентвиль, — пробормотала Лайла с виноватым выражением лица. — У отца появилась возможность восстановить наше ранчо, работы будет много, но… Думаю, это к лучшему.       — А как он? — спросил Арнольд, и, несмотря на двусмысленность вопроса, она его поняла сразу.       — В завязке. Не хочу радоваться раньше времени, но пока он держится. На днях приступил к пятому шагу из двенадцати. Надеюсь, в Плезентвиле тоже наберется группа, как видно, эти собрания очень важны для него, в этот раз все дается даже легче.       — Я рад это слышать, — отозвался Арнольд. — Но я буду скучать.       Лайла бросила на него короткий взгляд, а затем быстро, словно боялась передумать, заключила его в объятия.       — Я тоже буду скучать.       Арнольд не смог сдержать улыбки и обнял ее в ответ свободной рукой.       — Мы еще можем увидеться, — сказал он, задержав руку на ее спине. — Я давно хотел наведаться в Динолэнд. Что скажешь?       — Меня укачивает, помнишь? — сказала Лайла; впервые с тех пор, как они покинули домик на дереве, уголки ее губ приподнялись.       — Мы выберем что-нибудь не очень экстремальное, — заверил ее Арнольд.       — Тогда ладно, — она клюнула его в щеку и снова обхватила его руками. — Береги себя.       — И ты себя, — коснувшись губами ее рыжей макушки, ответил он.       Когда Лайла скрылась за дверью, Арнольд еще какое-то время глядел на ее крыльцо, вспоминая те вечера, когда приводил ее сюда уже тогда зараженную тоской и одиночеством. Он и сам был заражен ими, но тогда не знал, как с этим справиться.       Дождь перестал, и Арнольд, заправив за уши слегка взмокшие волосы, направился домой, надеясь, что теперь все это действительно осталось позади.

***

      Хельга никогда не любила утра, но когда они стали начинаться с обязательной побудки в семь часов, она их просто возненавидела. Она ненавидела их больше жесткой койки, говорливой соседки, трудотерапии и даже больше так называемых здоровых завтраков, которыми их потчевали в рехабе. Вот и сегодня, продрав глаза, она по обыкновению повернулась на другой бок, собираясь провести в постели каждую из свободных минут до завтрака.       Строгий распорядок, помогавший Хельге продержаться в клинике первые непростые недели, стал действовать ей на нервы, как только она начала крепнуть — уж слишком он противоречил ее свободолюбивой натуре. Она с детства привыкла распоряжаться своим временем по своему усмотрению, что было одной из немногих привилегий, которые ей дарило невнимание родителей, и теперь ощущала себя так, точно загремела в тюрьму. В очень комфортабельную тюрьму, которую точно не могли построить на деньги налогоплательщиков, но все равно тюрьму.       Хельга вздохнула и повернулась к прикроватной тумбочке, на которой стоял простой аналоговый будильник и календарь. И вдруг она вспомнила, что сегодня воскресенье, а значит, сегодня она получит больше свободы — недавнее нововведение курирующего ее психолога. Хельга поняла, что хоть ей и не удастся провести день в постели, как ей бы очень хотелось, но кроме приемов пищи и вечерней групповой терапии она будет предоставлена только самой себе и сможет заняться, чем захочет. Она решила, что посвятит день прогулкам и чтению. Книги были ее единственной радостью здесь, единственным, что можно было с горем пополам назвать развлечением.       Будильник тихонько тикал, и Хельга сосредоточила взгляд на нем. С первого дня в клинике ей казалось, что время тут течет неестественно медленно, словно ее сослали на далекую от солнца планету, где один час равнялся семи земным. Наверное, виной тому была скука, но порой Хельге думалось, что это было расплатой за то, как из-за ее разрушительных действий время неслось галопом той осенью, которую она не хотела вспоминать. Она бы с радостью вычеркнула ее из своей памяти насовсем, если бы не Арнольд.       Арнольд!       Всякий раз, когда Хельга произносила его имя вслух или мысленно, ее сердце самым дурацким образом пускалось вскачь. Как будто имени было достаточно, чтобы он явился сюда, точно случайно призванный демон, и оказался у нее за спиной. Чем дольше Хельга находилась здесь, тем чаще и с большей смелостью предавала себя этой изощренной и сладкой пытке. Она почти ничего не знала о нем, кроме того, что он жив и в относительном порядке. Изоляция — неписаное правило любой реабилитации — не позволяла Хельге узнать много. Отсутствие доступа к интернету и мобильной связи усложняли все еще больше.       Она могла проводить часы, гадая, думает ли Арнольд о ней хоть иногда, или же ее неловкое, но экспрессивное признание отторгло его от нее навсегда, как только он пришел в себя. Таким образом, настроение Хельги могло за считанные минуты колебаться от несмелой надежды до глубокого отчаяния и обратно. Только чтение было способно отвлечь ее от тревожных мыслей. Потому, вернувшись после быстрого утреннего душа и одевшись, Хельга прихватила томик Стейнбека, лежавший на верхушке горки книг в ее тумбочке, и отправилась есть свой ненавистный здоровый завтрак.       Сад, пожалуй, был самым любимым местом Хельги в клинике. Он был слегка запущенным, чтобы гармонировать со стилизованным под викторианский стиль зданием, и достаточно большим, чтобы при желании не встретить никого по пути. Хельга облюбовала одну скамейку, поставленную в тени двух старых плакучих ив. Она нравилась ей не только потому, что была самым уединенным местом, которое ей удалось разыскать, но еще и потому, что располагалась близко к воротам и ограде. Оттуда открывался чудесный вид на близлежащие луга, сейчас буйно зеленевшие, и узкую дорогу, ведущую прочь.       Иногда, сидя там, Хельга воображала, что однажды она окажется по ту сторону, и тогда начнется ее новая жизнь. Дальше выписки отсюда она загадывать боялась, и тогда мысль о том, что ее сослали на другую планету, была даже утешительной. Психолог говорил, что она должна в первую очередь добиться выздоровления, избавиться от паттернов поведения, которые привели ее к ужасной зависимости, и только потом задумываться о том, чтобы заново выстраивать жизнь. Слова казались правильными и логичными, и Хельге хотелось верить, что ей действительно это удастся.       Укромная скамейка была не только местом для чтения и созерцания окрестных пейзажей, но еще и для написания писем. Вначале идея сообщаться с внешним миром таким допотопным способом вызвала у Хельги только ухмылку, но потом она втянулась. Бумаге можно было доверить больше и сказать больше, чем в нормированные пятнадцать минут раз в неделю в старомодной телефонной будке, где сестра с ресепшна могла слышать каждое ее слово. Кроме того, звонить ей пока разрешалось только членам семьи, а на письма такие ограничения не распространялись.       Хельга писала только Фиби, но так часто, насколько позволяла скорость работы почтовой службы, доставлявшей ей ответы. Ее письма выросли от коротких записок до трехстраничных опусов, несмотря на то, что ей казалось, что делиться ей особо нечем. Фиби сообщала все новости, при каждом удобном случае подбадривала ее, но так ни разу и не коснулась темы, которая волновала Хельгу больше всего. Ни слова об Арнольде, кроме короткого сухого упоминания о его благополучии, и она не знала, как это понимать, трактовать ли в свою пользу, или то отчаяние, в которое она время от времени впадала, было целиком оправданным.       Одно письмо особенно сильно всколыхнуло Хельгино спокойствие. Все из-за аккуратно сложенной и спрятанной между листами газетной вырезки из «Hillwood Post». Обширная статья касалась успехов местной полиции в борьбе с наркоторговлей, но взволновали ее не сухие факты и статистика, а большой абзац, где рассказывалось о недавнем суде над шайкой драгдилеров. Глядящего на нее с черно-белого фото Торвальда сложно было не узнать. Фотографии даже удалось передать его фирменную ухмылочку, из-за которой Хельга так часто закатывала глаза, но только чтобы скрыть, что от нее шел мороз по коже.       Статья сообщала, что Торвальд Бэколл, едва оправившийся после многочисленных ножевых ран, сразу же был передан в руки правосудия. Его процесс был быстрым и показательным, и, разумеется, присяжные приняли решение не в его пользу. Он получил тюремные сроки в общей сложности на двенадцать с половиной лет за производство, хранение и распространение наркотиков, в том числе тяжелых. Его подельники получили сроки от двух до пяти лет, кроме одного по имени Кирк Хармон, который сел на десять лет за те же преступления плюс покушение на убийство вышеупомянутого Бэколла.       Это должно было успокоить Хельгу, но ее чувства после прочтения статьи не поддавались объяснению. Торвальд, несомненно, получил по заслугам, но она подумала, что если бы он не выжил, то она ощутила бы сожаление. Конечно, он был виновен во всех ее злоключениях в такой же степени, как и сама Хельга, однако она не могла его ненавидеть. Парень был ублюдком, но со своим, пусть и далеким от общепринятых норм, кодексом чести. Прочитав материал несколько раз, Хельга разорвала вырезку на мелкие кусочки и смыла ее в унитаз, обещая себе больше никогда не вспоминать о Торвальде Бэколле. И почти сдержала свое обещание.       Хельга неспешно прошла по длинной аллее, обсаженной кустами самшита, и, свернув с нее, по гравиевой дорожке дошла до своей скамейки, как всегда оказавшейся не занятой. По привычке она бросила взгляд на луга и уходящую за горизонт дорогу, верные своей неизменности, а затем устроилась на скамейке под ласковыми лучами весеннего солнца. Хельга раскрыла книгу и углубилась в чтение «Консервного ряда», надеясь провести за этим занятием все часы до обеда, но ее планам не суждено было сбыться.       Сначала до ее ушей донесся далекий низкий гул, и она подняла глаза от затертых страниц библиотечной книги, чтобы бросить взгляд на дорогу. Через несколько мгновений на ней появилась машина, с расстояния кажущаяся просто маленьким движущимся пятнышком. Рокот мотора нарастал, и что-то внутри Хельги дрогнуло в узнавании, а когда марка и цвет автомобиля стали очевидными, она не смогла удержаться и вскочила с места. Ноги принесли Хельгу к воротам, как раз когда охрана, перекинувшись парой слов с водителем, отворила их и впустила на небольшую парковку машину, о которой она несколько месяцев назад отзывалась самым нелестным образом, а теперь радовалась ей точно подарку в Рождественское утро.       Тонированное стекло со стороны водителя опустилось до самого низа, и в окне появилась знакомая улыбчивая физиономия.       — Сюрприз, Патаки! — крикнул ей Джеральд Джоханссен, и впервые за долгое время Хельга действительно была рада его видеть.       Фиби продержала ее в объятиях так долго, как только могла осмелиться. Джеральд прикоснуться к ней не посмел, хотя к своему удивлению в его движениях Хельга заметила такой порыв. Они устроились на другой скамейке поближе к парковке, но такой же уединенной. Она села на один край, а ее друзья очень близко друг к другу — на второй. Беседа завязалась легко. Хельга искренне рада была их видеть. До этого в рехабе ее один раз навещали только Мириам и Ольга, и последняя потратила половину визита на слезы, а вторую — на глупое сюсюканье.       — Ну и когда тебя выпустят, Патаки? — поинтересовался Джеральд, когда они с Фиби обсудили все самое важное. — Ты же хорошо себя ведешь?       — Это не тюрьма, Джеральдо, условно-досрочное тут не предусмотрено, и срок за поведение мне не скостят, — Хельга привычно прищурила глаза, но сегодня в этом выражении лица было минимум враждебности.       — И все же?       Она вздохнула.       — Курс от шести месяцев до года, так что не раньше середины июня.       — Ты очень хорошо выглядишь, — сказала Фиби.       — Да брось, — отозвалась Хельга. — Просто кормят тут как на убой. Ты мне скажи вот что…       Она многозначительно кивнула на руки парочки — сами того не заметив, они сплели пальцы, и когда обнаружили это, смутились, как детишки.       — Как давно?       — Оу… Ну… — Фиби слегка покраснела.       — Четыре месяца, — ответил за нее Джеральд с таким видом, словно безмерно собой гордился.       — Ловко, — сказала Хельга, с искренней улыбкой скрещивая руки на груди. — Я уж думала, не доживу. Думаю, самое время напомнить тебе, приятель, что если ты обидишь мою подругу, я тебе шею сверну, и эти чертовы стены и заборы меня не удержат, имей в виду.       — Хельга! — румянец на щеках Фиби вспыхнул еще ярче, однако Джеральд только мягко рассмеялся.       — Я тебя понял, Патаки, — кивнул он, а затем нежно поцеловал свою девушку в висок. — Хотя я бы и так не посмел.       Хельга на миг ощутила укол зависти. Она тряхнула головой. Это было неприемлемо.       — Предупреждение лишним не бывает.       Ее друзья наконец-то сошлись после стольких лет хождения вокруг да около, и то, что ей так не повезло, не должно было вызывать у нее никаких чувств. Она не должна была думать об Арнольде сейчас, тоска по нему не должна была ни на что влиять, но вопрос о нем вертелся у нее на языке.       — А как… — Хельга чуть было не потеряла бдительность, но вовремя опомнилась. — Как учеба? Пришли уже ответы из колледжей?       — Несколько, мы пока в раздумьях, — беззаботно ответил Джеральд. — Но ты хотела спросить не об этом, так ведь?       Хельга, несмотря на перемирие, отправила ему свой самый убийственный взгляд.       — Что ты имеешь в виду, Джеральдо? Я спросила именно то, что хотела.       — Точно? — подключилась Фиби. И — о, нет — на ее лице появилась самая настоящая хитрая улыбочка. Ее милая, добрая Фиби вела с ней грязную игру. Это, конечно, было преувеличением, но все же… Хельга сглотнула. Ее сердце предательски забухало.       — Точно-точно, — ответила она, нервно цепляясь за корешок книги.       Ее друзья переглянулись. Улыбка Фиби так и осталась на месте. Они почти синхронно пожали плечами, и это, должно быть, выглядело забавно, но Хельге было не до смеха. Они сговорились за ее спиной! Спелись и сговорились!       — Эй, сладкая парочка, вы меня не одурачите, выкладывайте, что у вас на уме.       Джеральд изо всех сил постарался изобразить удивление.       — Не понимаю, о чем ты. А ты, Фиби?       — Ладно, Джеральд, хватит, — сказала ее подруга и вдруг поднялась на ноги. — Не будем ее томить.       — Что вы…       — Раз из тебя клещами ничего не вытащить, — Джеральд встал вслед за ней, — будем действовать.       Он галантно протянул Фиби согнутую в локте руку, она уцепилась за нее, и они зашагали к парковке.       — Эй, вы куда? — крикнула им вслед Хельга, поднявшись. Она отказывалась понимать, что происходит.       — К тебе еще один посетитель, — бросила Фиби через плечо, одарив ее еще одной улыбкой, искрящейся такой радостью, что могла бы осветить темное помещение.       Не успели они дойти до машины, как ее задняя дверца открылась, и появился еще один посетитель. Хельга застыла с открытым ртом, не веря своим глазам, но его это не смутило. Он шел ей навстречу, ветерок трепал его волосы, ласковое солнце подсвечивало ярко-синие глаза, и если это был мираж, то самый прекрасный на свете. Хельга пыталась сообразить, что ей следовало сделать, что сказать, но ни черта не выходило. Единственное, что ей удавалось, это не лишиться чувств от волнения.       «Слишком хорошо, чтобы быть правдой» — решила Хельга, когда между ними осталась только пара футов. Такое ничтожно малое расстояние, что в это трудно было поверить.       — Здравствуй, Хельга, — сказал Арнольд мягко, но с осторожной улыбкой.       Лучи солнца превратили его волосы в сияющий нимб, и она молча смотрела на него, пока это не стало неловким.       — Скажешь что-нибудь? — наконец спросил он, чуть смутившись, и протянул руку, как протягивают старому другу, и Хельга решилась.       — Иди сюда, Репоголовый, — скороговоркой промолвила она и, схватив его за полу куртки, притянула к себе.       «Слишком хорошо, чтобы быстро кончаться» — подумала Хельга Патаки, когда теплые руки Арнольда Шотмэна, пусть и не сразу, обвились вокруг ее плеч. Мир завращался быстрее, словно она уже не была в ссылке, но если это мгновение можно было бы продлить, то Хельга была бы и не прочь остаться на планете, где один час равнялся семи земным. Все равно ее солнце теперь было с ней.

Конец