Глава X «Almost Blue»
24 апреля 2014 г., 20:36
В жизни каждого человека бывают минуты, когда для него как будто бы рушится мир. Это называется отчаянием. Душа в этот час полна падающих звезд. Виктор Гюго «Человек, который смеется»
— Ты уверена, что это имеет смысл? Глаза Джеральда жгло от недосыпа, и в целом он чувствовал себя ужасно. Впрочем, как себя еще можно чувствовать в седьмом часу, стоя на заснеженной улице не самого благополучного района утром холодного понедельника? — Другие варианты кончились, Джеральд, теперь остается только импровизировать. Вид у Фиби был получше, но спала она, наверное, еще меньше него самого. Она подслеповато щурила глаза за очками, и ее заметно потряхивало, несмотря на теплые шарф и перчатки. Наверняка Фиби тоже с большим удовольствием осталась бы в теплоте своего дома, куда они отправились переночевать, когда оба слишком устали, чтобы сесть за руль, но поиски продолжать было необходимо. С этой мыслью они заснули и проснулись. — Ну что ж, тогда была не была. Джеральд затарабанил в дверь — звонка все равно не было. Каковы шансы, что их без обиняков не пошлют далеко и надолго, учитывая, что ни в одном покрытом изморозью окне не горел свет? Джеральду казалось, что очень высокие, но у него уже не было сил на подобного рода переживания. Он только хотел, чтобы все это скорее кончилось и желательно, чтобы Патаки нашлась целой и невредимой, хоть и понимал, что вероятность этого уменьшается с каждым часом. И он, и Фиби прекрасно знали, что скоро у них останется только один вариант — вернуться к родителям Хельги и пойти в полицию. Джеральд стучал изо всех сил, так что их ожидание было недолгим. Вскоре раздался звук открывания множества замков, а затем дверь приоткрылась, но только на ширину длины дверной цепочки. В щели показалось лицо с сонными темными глазами, но голос человека не походил на тот, какой бывает, когда кого-то резко выдергивают из сна. — Вы на часы, бля, смотрели?! Вы кто такие вообще, ублюдки малолетние? За прошедшую ночь они столько раз слышали этот вопрос, что никто из них двоих не вздрогнул и не растерялся. — Мистер Гифальди? — Фиби подошла чуть ближе. — Да, он самый. А вы кто такие будете? — повторил недовольный мужчина. — Нам нужно увидеть Сида, — Джеральд перешел сразу к делу. — Он дома? — Этот паршивец опять что-то натворил? — этот вопрос сорвался с его языка так естественно, будто ему приходилось задавать его каждый день по нескольку раз. — Об этом нам ничего неизвестно. Так он дома? — Вы не из полиции, часом? — Нет, сэр, — спокойно ответила за него Фиби. — Мы школьники, разве вы не видите? — Хрен вас сейчас разберешь, — пробурчал мистер Гифальди и закрыл дверь, но до того, как они успели разочаровано ахнуть, раздался лязг цепочки, и дверь открылась во всю ширину. Перед ними стоял невысокий мужчина в домашнем выцветшем халате со всклоченными черно-седыми волосами с огромной залысиной на макушке и небольшим ломиком в руке. Его тонкие губы и длинный нос выдавали несомненное родство с Сидом. — Второй этаж, третья дверь налево, — сказал он уже чуть более миролюбиво, но по-прежнему ворчливо. — Обувь можете не снимать. — Спасибо, — торопливо ответила Фиби и потянула Джеральда с собой наверх. — Не знал, что Сид недавно переехал, — сказал он, когда они взошли по лестнице и наткнулись на узкий коридорчик, заставленный коробками с каким-то хламом. Джеральд и сам не знал, зачем это ляпнул. Их с Сидом дружеские отношения оборвались так давно, что ему не было никакого дела до его жизненных перипетий, да и знать о них он попросту не мог. — Он не переезжал, насколько я знаю, — ответила Фиби и снова с волнением схватила его за руку, что было понятно, учитывая, что это была их последняя зацепка. Она тихонько постучала в третью дверь слева, но никто не ответил, и тогда Джеральд решился толкнуться в нее. Она оказалась незаперта. Несмотря на ранний час, Сид не спал. Он сидел у окна за стареньким на вид ноутбуком в наушниках и просматривал какое-то музыкальное видео. Довольный тем фактом, что им хотя бы не придется иметь дело с еще одним заспанным и, вероятно, злым Гифальди, Джеральд потрепал его за плечо. Сид резко подскочил, чуть не опрокинув стул, и вытаращил на них глаза в неверии. — Какого хуя? Вы что здесь делаете? Он сдернул наушники и опустил их на стол. Оттуда продолжили литься тяжелые басы. Наверное, нужно было сказать спасибо, что это не порно, не то эта встреча стала бы еще более неловкой. Джеральд открыл было рот, чтобы отчитать его за грубость, но Фиби его опередила. — Доброе утро, Сид, извини за вторжение, но дело срочное. Гифальди посмотрел на нее недоверчиво, мол, какое срочное дело у них может быть к нему. В этом Джеральд его прекрасно понимал. Он и сам не думал, что когда-нибудь будет ходить по самым разным местам в поисках Хельги Патаки, и в итоге его занесет сюда, но после дикой ночки, в которую они посетили самые разные злачные местечки, уже принимал все со сдержанным спокойствием. — Дело ко мне? — неуверенно уточнил Сид, что диссонировало с недовольным видом, который он на себя напустил. — Да. Мы ищем Хельгу и решили, что по определенным обстоятельствам ты можешь подсказать нам, где она может быть. — С чего бы это? — Послушай, Гифальди, — вмешался Джеральд, — мы прекрасно знаем, чем ты занимаешься в свободное время. Ты не делаешь из этого большого секрета, не так ли? И ты отлично знаешь, что в случае с Патаки замешаны вещества, так что давай оставим это, и ты расскажешь нам, что знаешь. Сид прищурил глаза. — Да уж, нарка я могу распознать. Но хоть я и толкал твоим дружкам по команде травку, Джоханссен, с Патаки у нас никаких дел не было. — А с кем у нее были дела? — тут же ухватилась за ниточку Фиби. — Послушайте, мне не нужны проблемы, окей? — Так ты знаешь или нет? — Джеральд удивился спокойствию своего голоса. — Чем быстрее ты скажешь, тем быстрее мы уйдем. Поверь, нам неохота тут торчать. Сид нахмурился, безошибочно распознав оскорбление в адрес своей полуразрушенной спальни, но ничего на это не ответил. — Пожалуйста, Сид, — Фиби устало потерла переносицу, — мы не создадим тебе проблем, просто расскажи, что знаешь. Возможно, Хельга в большой беде. — А вы так уверены, что сможете ей помочь? — с ехидной улыбочкой спросил Гифальди. — Похоже, она в дерьме по уши, если задолжала Торвальду. Музыка в его наушниках сменилась на еще более тяжелую, хотя едва ли это было возможно. Джеральд наморщил лоб. Имя казалось ему знакомым, хоть он был уверен, что не знает человека с таким именем, а вот Фиби, похоже, на память не жаловалась. — Тому самому Торвальду? Который учился с нами? Сид кивнул и скрестил руки на груди. И тут Джеральд вспомнил хмурого здоровяка на несколько лет старше их, который уже тогда одевался как рок-звезда-неудачник. Он ничего о нем не слышал класса с пятого и полагал, что этот парень вряд ли кончил хорошо, но, как видно, на самом деле это он делал все, чтобы другие кончали плохо. — Знаешь, как его найти? — Может быть, но, как я сказал, мне не нужны проблемы, уж точно не с Торвальдом. — У-у-у, значит, ты такой храбрый только за спиной у своего прилизанного дружка? — Джеральд надеялся, что гнев развяжет Сиду язык, но тот лишь молча вскинул брови. Самый свирепый взгляд, на который он был способен, тоже ничего дал. Ситуация становилась напряженной. Давить на прошлые дружеские чувства, похоже, смысла тоже не имело, так что проще было сдаться и не терять время. — Идем, Фиби, мы попытались. Джеральд направился к выходу. Фиби постояла еще несколько мгновений, но потом засеменила следом за ним. Они уже были в коридоре, когда Сид бросил им в спину: — Вы уверены, что проверили все места? — Более чем, — буркнул Джеральд, не оборачиваясь. — А что насчет «Sunset Arms»? Он ощутил, как рука Фиби напряглась под его ладонью. — У Арнольда? — еле слышно спросила она, будто не веря своим ушам. — Причем здесь Арнольд? — сказал Джеральд с еще большим раздражением, но Сид с едва скрываемым весельем смотрел на Фиби. — И ты считаешь себя умной, Хейердал? Разве это не очевидно? — Эй, полегче, приятель! — он погрозил Гифальди кулаком, хоть и прекрасно сознавал, что жест исключительно ребяческий. — Нет, Джеральд, он прав, как же я не додумалась! — За результат не ручаюсь, — сказал бывший одноклассник, разводя руками, — но чем черт не шутит. — Да, спасибо, Сид. Идем! Уже сидя на месте водителя в своей машине, Джеральд послал Фиби еще один растерянный взгляд. Она вздохнула. — Если ты еще раз спросишь меня, уверена ли я, я тебя стукну, обещаю. Он отвернулся и, опустив руки на руль, затарабанил по нему пальцами. — Фиби, я не думаю, что… — Джеральд, — подруга мягко опустила ладонь ему на предплечье, вынудив его посмотреть ей в глаза. В них было слишком много понимания, больше, чем он заслуживал, учитывая его недобрые поступки. — Это же Арнольд, твой друг, помнишь? Неужели ты думаешь, что он может затаить обиду на тебя? По крайней мере, надолго? — Есть за что, вообще-то. Неужто ты забыла, как отчитывала меня буквально вчера? — Нет, не забыла, — на лице Фиби появилась робкая улыбка. — Но если я в чем-то и уверена, так это в том, что он не захлопнет дверь перед твоим носом. — Конечно, — Джеральд хохотнул, — со мной же будешь ты. Кстати, ты так легко поверила Гифальди… Это потому, почему я думаю? Фиби только кивнула. — До сих пор? — Да, Хельга… постоянна в своих привязанностях. — Надеюсь, она не так постоянна в своих антипатиях, не то мне грозит опасность. Она прыснула в кулачок и больше ничего не сказала. Джеральд завел мотор, и они тронулись.***
Арнольд сунул руку в этот ящик… сейф и прикоснулся к конверту. Его покрывал едва заметный слой пыли, и пальцы оставили на нем отпечатки. Рука слишком тряслась, была слишком скользкой. Он просто не мог ухватиться за него. Хельга рядом с ним нетерпеливо вздохнула. На миг Арнольд забыл о ее присутствии, хотя она плотно прижималась к его плечу. — Предоставь-ка это мне, приятель. Она осторожно отвела его руку (раньше, вероятно, просто шлепнула бы по ней) и собственноручно достала конверт. Хельга сдула с него пыль и передала ему. Арнольд подставил под него обе ладони, точно он был чем-то хрупким. Конверт был совсем легким, и он вдруг испугался, что тот пуст. Конечно, почему бы не заподозрить жизнь в очередной насмешке над ним? Почему бы его сокровищу не оказаться просто ничем. — Ну же, открывай, — сказала Хельга. В ее голосе было больше осторожности, чем нетерпения, но Арнольд не торопился. Он поднялся с колен, сел на край кровати и перевернул конверт на лицевую сторону. Там он нашел надпись. Два имени — свое и дедушкино. Синими чернилами, не утратившими яркости из-за солнечного света, ведь конверт семь лет пролежал под замком. В груди защемило от знакомого небрежного почерка. Видимо, он изменился в лице, потому что Хельга опустила ладонь ему на плечо. Арнольд оторвал глаза от конверта и взглянул на нее, в ответ она только ободряюще кивнула. Он оторвал уголок конверта и сорвал верхнюю часть. Внутри желтой бумаги лежала белоснежная, и Арнольд уже готов был вытряхнуть ее к себе на колени, но тут раздался стук. Опять. Они с Хельгой переглянулись, и он заметил, что она побледнела еще больше. — Это не я на этот раз, — неловко пошутила она, но на ее лице не было и тени улыбки. Стук усилился. Он был даже громче, чем когда стучала Хельга. Кого же это могло принести в такую рань? Арнольд взглянул на часы на полке — они показывали 7:15. — Нужно открыть, — он поднялся. — Ты что, Репоголовый, а вдруг… — Хельга закусила губу. — Они не могли найти меня здесь. Это невозможно. Они уже дошли до лестницы на первый этаж. — Мы не узнаем, если не проверим, да? — Арнольд искал глазами что-то тяжелое, но ничего не подворачивалось. Ничего для самообороны, кроме тупых ножей на кухне. Этот проклятый дом предоставлял массу возможностей убить себя, но для защиты не предоставлял ничего. — Останься здесь. Арнольд постарался, чтобы его тон не терпел возражений, но не был уверен, что у него получилось. Однако Хельга кивнула. — Ладно. Она встала так, что ее не было видно, но ей самой открывался обзор на прихожую и парадную дверь. Первый этаж был темным и, казалось, еще более холодным, чем обычно. Когда Арнольд сошел с последней ступеньки, стук превратился в невыносимую барабанную дробь. Он бросил еще один взгляд наверх, чтобы убедиться, что Хельги не видно, и подошел к двери. — Кто там? Стук прервался. — Это я, Арнольд, — раздался взволнованный голос с той стороны. И его рука потянулась к ручке еще до того, как он сообразил, кому голос принадлежал. На засыпанном снегом пороге стояли двое. — Джеральд? Фиби? — Точнее, это «мы», — Джеральд несмело улыбнулся и сделал шаг вперед. С улицы пахнуло зимней свежестью. — Можно войти? Арнольд тряхнул головой. — Конечно, конечно, входите. Как только дверь закрылась, его друг откашлялся и робко протянул ему руку. — Здравствуй, дружище, — Джеральд снова откашлялся. — Знаю, в последний раз мы расстались не очень хорошо, и я… — Арнольд крепко сжал его руку, — …хотел бы извиниться за все… А затем притянул его к себе и обнял. Джеральд на секундочку застыл, но затем расслабил плечи и обнял его в ответ так, что едва ребра не затрещали. Арнольд вздохнул. — Рад тебя видеть, старик. Он видел Фиби, которая, наполовину размотав шарф, замерла и одарила его широкой улыбкой. Арнольд кривовато улыбнулся в ответ. — М-м-м, — подал голос Джеральд. — Значит, извинения приняты? — Больше ни слова. — Ладно, заметано. Он хлопнул Арнольда по плечу и отступил. Только тогда он заметил, какой уставший вид был у его друзей. — С вами все нормально? Фиби собралась ответить за них двоих, но вдруг за их спинами послышался новый голос: — Да, мне тоже любопытно. Хельга стояла на третьей ступени, набросив на плечи одеяло. Она явно старалась выглядеть спокойной и бодрой, но ее болезненный вид не обманул бы и дурака. — Боже, Хельга! — Фиби бросилась к ней, чуть не сбив Арнольда с ног, и заключила Хельгу в объятия. — С тобой все хорошо, слава Богу… Слава Богу… — Ну, это как посмотреть, Фибс, — Хельга нацепила на лицо гримасу, однако та очень быстро сползла с ее лица. Она похлопала Фиби по плечу и аккуратно отстранилась. — Ты забыл спросить, что мы делаем тут в такую рань, мужик, — подал голос Джеральд. — Так вот, мы искали Хельгу. Арнольд посмотрел на него, и между ними возник один из часто имевших место раньше моментов острого взаимопонимания. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять все без слов. Остальное было делом наблюдательности. — Она в порядке? — Насколько это возможно. — А ты? — выражение глаз Джеральда было участливым, но и настороженным в то же время. — И я, — «насколько это возможно». Друг кивнул, и, кажется, хотел прибавить что-то еще, но его прервал возглас Фиби. — Ты хоть представляешь, КАК я волновалась? Арнольд отчетливо расслышал Хельгин вздох. — Брось… — Почему ты не обратилась ко мне? Ты же знаешь, что всегда можешь обратиться ко мне. — Не уверена, что в этом случае это было разумно, — Хельга осторожничала, и Арнольд не мог этого не заметить. Она послала ему предостерегающий взгляд, но как оказалось, в этом не было необходимости. — Вообще-то мы в курсе твоих приключений, Патаки, — сказал Джеральд, — так что можешь говорить все как есть. Видок у тебя, признаться, не очень. — Тебе-то что, Джеральдо? — огрызнулась Хельга. — Могла бы быть и повежливее. Этой ночью я видел некоторое дерьмо и, честно говоря, рассчитывал на более теплый прием. — Не мои проблемы, что ты такой наивный. — Хельга, — Арнольд понял, что нужно вмешаться, пока не разразилась буря. К счастью, его тихого, но твердого голоса было достаточно. — Успокойся, пожалуйста. Ребята хотят помочь. — Вот именно, — кивнул Джеральд. — И, похоже, тебе нужен врач. На мгновение в глазах Хельги отразилась тревога, но она быстро сузила их, скрыв ее. Задрав подбородок, она пошла в гостиную. Фиби, бросив на Арнольда виноватый взгляд, засеменила вслед за ней. Они с Джеральдом остались стоять в прихожей. Вдруг Арнольд встрепенулся. — Боже, я сам не свой, проходи, я сейчас… — Спасибо, но я бы не отказался от кофе. Думаю, остальные тоже не откажутся, так что я сгоняю в кофейню на углу, она вроде ничего. — Пойти с тобой? — Не стоит, я справлюсь, — Джеральд запахнул куртку. — Вернусь минут через пятнадцать. Когда друг скрылся за дверью, Арнольд направился в гостиную. Хельга сидела на диване, стянув одеяло на груди и подобрав под себя ноги. Фиби же, скинувшая пальто в кресло, сидела рядом с ней с ровной спиной и аккуратно сведенными коленями как истинная леди. Они тихо беседовали, и когда Арнольд подошел, до него долетел только обрывок последней фразы. — … Боюсь, что так. Он сел на другой край дивана, откуда ему, впрочем, хорошо было видно Хельгино лицо. И выражало оно полнейшее недоумение. — Ты хотела сказать, Мириам? Мириам напилась? — Нет. Она, конечно, не была… абсолютно трезвой, но твой отец был просто в стельку. Это слово из Фибиных уст звучало так неестественно, что Арнольд не мог не улыбнуться невольно. — Это охуеть как странно, — резюмировала Хельга. — Боб, конечно, не трезвенник, но… — О том и речь, Хельга. Думаю, это наталкивает на кое-какие выводы. Хельга фыркнула. — Это бред, Фиби. Он вчера чуть ли не собственноручно выставил меня за дверь. — И, похоже, очень похоже, сильно об этом пожалел. — Бред, — упрямо повторила Хельга. Ее взгляд упал на Арнольда. Она выжидающе глядела на него несколько секунд, а потом не выдержала и спросила: — Так ведь, Репоголовый? Он немного помолчал. Какой из него спец по родительско-детским отношениям, особенно если речь шла о семье Патаки? Арнольд попытался вспомнить что-то про Боба и Мириам Патаки. Информации было немного. Мать Хельги он почти никогда не видел, встреч с ее отцом было больше. Он помнил Боба эгоистичным и прямолинейным (если не сказать «грубым») человеком, помнил его едва ли не тотальное пренебрежение ко всему, что не касалось его бизнеса, но помнил он и кое-что другое. Арнольд живо возродил в памяти тот незабываемый вечер Дня Благодарения, который они провели с Хельгой на улочках Хиллвуда. У него перед глазами встал Боб с лихорадочным нетерпением орущий полиции в трубку телефона о том, что хочет, чтобы они нашли его маленькую девочку. Помнил Арнольд и тот злосчастный розыгрыш на Хэллоуин и ужас мистера Патаки, когда он осознал, что чуть не покалечил собственную дочь. И парадную платформу, и Родительский турнир. — Я думаю, Фиби права, — наконец сказал Арнольд. По виду Хельги нельзя было сказать, что ее это убедило, потому он заговорил снова: — Возможно, твои родители не лучшие на свете, но неужели ты правда думаешь, что они не заслуживают шанса все исправить? — И отчего же они не здесь? Ты видишь их здесь? Я нет. — Вообще-то, — подала голос Фиби. — Я настоятельно порекомендовала им остаться дома. Под их взглядами она слегка покраснела. — Все равно ничего хорошего из этого не вышло бы. После того, что случилось. Лицо Хельги стало нечитаемым. Но отчего-то Арнольду казалось, что это вполне может отражать замешательство. В стиле Патаки. — У нас есть проблема, Хельга, — напомнил он, — и надо как-то начинать ее решать. Фиби с жаром кивнула. Растерянность Хельги уже была куда более явной. Она чуть склонила в голову и уставилась в пол. — Я понятия не имею, что мне делать, — наконец призналась она. — Как вы не понимаете этого, умники? — Не в петлю же лезть, — сказал Арнольд. Это вырвалось у него невольно — не то чтобы он готов был обсуждать прошлые вечер и ночь. Но, похоже, это были подходящие слова, и в лице Хельги что-то изменилось. Она вздохнула, точно собираясь с мыслями. — Ладно, что вы предлагаете? — Тебе не обязательно возвращаться домой, ты можешь пожить у меня. По крайней мере, какое-то время, пока все не утрясется, — сказала Фиби. — И как ты объяснишь это своим предкам? — Хельга небрежно махнула рукой. — «Знаете, тут мою бедовую подружку выставили из дома как шелудивую псину, гостевая спальня же свободна? А, тут еще такое дело, у нее небольшие проблемы с наркотиками, но я же полагаю, что это пустяки?». — Думаю, я… это не так уж и страшно, и мы… — Это очень мило с твоей стороны, Фиби, но у меня РЕАЛЬНО большие проблемы. — Ты всегда можешь пожить у меня, — сказал Арнольд. Он не знал точно, какие неприятности могут постигнуть двух живущих самих по себе подростков, но теперь он и представить не мог, что откажется протянуть Хельге руку помощи. — Ты правда, — она смотрела на него во все глаза, — пойдешь на это ради меня? — Да, — решительно ответил Арнольд и подтвердил свои слова кивком. — Но, думаю… я почти уверен, что твои родители тебя поддержат. Повисло напряженное молчание. — Окей, — наконец сказала Хельга. — Может, что-то из этого и получится. Нельзя было сказать, что ее лицо стало безмятежным, но складочка между ее бровей разгладилась. Хоть что-то — отметил Арнольд про себя. — Кстати, куда подевался Джеральдо? — Пошел взять кофе, — догадалась Фиби. Ее лицо тоже просияло. — Хм, надо было сказать, чтобы и жратвы какой прихватил. Вряд ли он сам додумается. У тебя не завалялось еще минералки, Репоголовый, я умираю от жажды. Арнольд вскочил на ноги, чтобы отправиться на кухню за водой, но Хельга, опередив его, тоже встала. Однако она не успела сделать и пары шагов, как ее швырнуло обратно на диван. Хельга свалилась на него с глухим стуком, точно мешок с костями. Она снова стала такой же пугающе бледной, как вчера. — Хельга! — вскрикнула Фиби и схватила ее за плечи, хотя необходимости в этом уже не было. — Что с тобой? — В горле пересохло, — выдавила из себя Хельга. Цвет ее губ почти сравнялся с цветом лица, а на висках выступили бисеринки пота. Арнольд поспешил на кухню за водой, а когда вернулся, то застал девушек в том же положении: Хельгу в полуобморочном состоянии, а Фиби — озабоченной. Он увидел, как последняя прихватила кожу на тыльной стороне ладони подруги так, чтобы образовалась складочка. Это было каким-то тестом, но он не сразу вспомнил каким. — Обезвоживание и, возможно, истощение, — констатировала Фиби. — Когда ты ела в последний раз? Тебя рвало? Хельга только вяло кивнула. Фиби вопросительно глянула на Арнольда. Он кивнул тоже. — Так я и думала, — она закусила губу. — Теперь без больницы и правда никак. — О, да я как всегда вовремя, — в комнате появился Джеральд. В руках у него была картонная подставка с четырьмя стаканами кофе из ближайшей кофейни. — Что стряслось? — Хельге нужно в больницу, — ответил Арнольд, глядя на Фиби, которая как раз прощупывала ей пульс. — Ну, а я что говорил. — Не нужно мне ни в какую больницу, — вяло запротестовала Хельга, щуря глаза. — Патаки, Боже, ты можешь хоть в обмороке не спорить? — сказал Джеральд, приподняв бровь. — Кому-то тут снесло башню от смелости, как я погляжу, — рыкнула Хельга, зажмурив глаза. Назревала очередная неуместная словесная потасовка, в которую Арнольду снова полагалось вмешаться. — Не спорь, Хельга, поезжай в больницу, — твердо сказал Арнольд. — Но мне придется… — Иного выхода нет. Как ни странно, после этого Хельга Патаки промолчала. Ее глаза под полуприкрытыми веками заметались по комнате, но в итоге остановились на нем. — Хорошо, ваша взяла, — наконец произнесла она, не сводя глаз с Арнольда. — Тебя это успокоит? Арнольд вспомнил, как Хельга цеплялась за его руку прошлым вечером. Как он сам цеплялся за ее руку. Как они понимали друг друга, даже когда молча смотрели в потолок. Он кивнул. Они с Фиби поддерживали Хельгу за руки с обеих сторон, пока Джеральд прогревал свою машину. Даже на крыльце снег доходил им до лодыжек. Белизна била по глазам, но, на счастье, ждать им пришлось недолго. Вскоре Джеральд вышел и махнул им рукой. — Не переживайте, доедем с ветерком, — с натужным весельем сказал он и открыл заднюю дверцу со стороны пассажира. — А никто и не переживает, — парировала Хельга, усаживаясь в машину со всей грудой одеял, которые отыскались в пансионе. Арнольд было собрался подсесть к ней назад, но она не сдвинулась со своего места ни на дюйм. — А ты куда намылился? — Я еду с вами, — недоуменно ответил Арнольд. — Э, нет, так дело не пойдет. — Почему это? Хельга вздохнула. — Ты себя в зеркало видел, приятель? Боюсь, тебя упекут в больницу вместо меня или вместе со мной. Тебе нужно поспать. И поесть. Арнольд не чувствовал себя уставшим. Если бы из вороха ощущений, овладевших его телом, пришлось бы выбрать основное, он бы сказал, что это было возбуждение. Какие тут сон и еда? Они казались вещами глубоко второстепенными. — Но мы же… — Арнольд, ты и правда выглядишь не очень, — вмешалась Фиби. — Думаю, нет никакой необходимости ехать с нами. Тебе лучше отдохнуть. — Тащи свою задницу в дом и приляг, — куда менее изящно выразилась Хельга. Арнольд стрельнул глазами в последнего, у кого чаял найти поддержку, но по виду Джеральда нельзя было сказать, что тот готов встать на его сторону. Он лишь развел руками. — С одной женщиной я еще могу вступить в спор, но с двумя, одна из которых Патаки… Я же не самоубийца. Извини, старик. — Ладно, — вздохнул Арнольд, сдаваясь. У него начинала кружиться голова от этого водоворота событий. По крайней мере, он надеялся, что дело только в этом. — Держите меня в курсе. — Мы наберем тебя позже, — заверила его Фиби, начиная поднимать стекло передней дверцы. Арнольд собрался закрыть заднюю дверь, но Хельга уверенно придержала ее рукой. Ее взгляд был очень пристальным и почти угрожающим. Совсем не почти, понял он, когда ее рука вцепилась в ворот его рубашки. Хельга притянула его к себе, к самому своему лицу, и Арнольду пришлось чуть ли не сложиться пополам. — Слушай меня внимательно, Репоголовый, очень внимательно, — горячо зашептала она ему прямо в ухо. — Только попробуй что-нибудь с собой сделать, какую-нибудь глупость, и ты об этом пожалеешь. Я тебя и на том свете достану, достану из-под земли, клянусь всем, что для меня свято, а Патаки слов на ветер не бросают. Полагаю, ты это уже понял. А теперь иди в дом и попытайся поспать. Хельга разжала пальцы и спрятала руки под одеяла. Арнольд подумать не мог, что чей-то взгляд может одновременно выражать беспокойство и самодовольство, но будь он проклят, если глаза его обманывали. Хельга откинулась назад и беспечно произнесла: — Трогай, Джоханссен. Надеюсь, твоя ржавая телега не развалится по дороге. Арнольд живо представил, как его друг закатил глаза. — Какая же ты противная, Патаки! Тебе нужно познакомиться с моей сестрой, вы друг друга стоите… Это было последним, что он услышал. Задняя дверца захлопнулась, и машина умчалась так быстро, насколько это позволяла нечищеная дорога, подняв волну не успевшего утрамбоваться снега. Арнольд смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом, а затем вернулся в дом. Гулкая пустота «Sunset Arms» на миг оглушила его. Он снова остался один, и это казалось неестественным. Как легко, оказывается, можно привыкнуть к чужому присутствию, словно и не было недель холодного одиночества, даже если его скрасил человек, пообещавший достать тебя из-под земли. Но тут в голове Арнольда раздался отчетливый щелчок. Письмо! Наверху его ждало непрочтенное послание, из-за которого он перерыл дом верх дном. Подхватив остывающий кофе из забытой Джеральдом подставки, Арнольд быстро добрался на второй этаж, а оттуда — до своей спальни.***
Поначалу всем, что чувствовала Лайла, были тупая боль в задеревеневших конечностях и холод. Она не знала наверняка, но нутром чуяла, что вокруг нее не было ни души. А еще было темно, мрачно. Глаза привыкли к темноте, и Лайла поняла, что смотрит вниз на свои ноги. Она стояла на испещренном трещинами асфальте, ветер задувал в щели в одежде. Она заставила себя сделать первый шаг. Вокруг раскинулось огромное цементированное поле с одним единственным деревом. Подойдя ближе, Лайла узнала в нем Могучего Пита. Среди его почти полностью оголившихся веток по-прежнему было «Убежище». Домик выглядел еще более ветхим. Ветер трепал дырявые занавески, и, казалось, все строение ходило ходуном из-за резких порывов. Лайла попыталась пройти к раскачивающейся на ветру веревочной лестнице, но ей едва удавалось переставлять ноги из-за палой листвы, которая уже подбиралась к ее коленям. Листья были вязкими и тяжелыми, словно мокрый снег. Это было так неправильно, что Лайле захотелось разрыдаться от несправедливости. Но вместо этого она продолжала попытки продвинуться. Однако Могучий Пит с каждым ее шагом только отдалялся, и вот она уже плакала, понимая, что теперь листва на уровне ее груди. Ее затягивало точно в зыбучие пески. Лайла вдохнула воздух в последний раз и зажмурилась до того, как листья поглотили ее, а когда выдохнула и открыла глаза, то увидела перед собой залитую тусклым светом гостиную своего дома. На кофейном столике были расставлены чашки, в блюдце дымился окурок, а на полу возле его ножек виднелась бледная рука. По ней прошла судорога, и Лайлу окатило волной ужаса. Она попыталась обогнуть кресло, чтобы увидеть то, что было скрыто столиком, но ноги снова ее не слушались. Лайла открыла рот, чтобы закричать, позвать на помощь, но из него не вылетело ни единого звука, а помещение заполнилось искаженной хрустальной мелодией из музыкальной шкатулки. В голове эхом металось «Нет, Господи! Нет! Нет! Нет! Господи…». Слова будто бились о своды черепа и рассыпались белыми крупными осколками — фарфоровыми, — но потом вновь собирались воедино. В горле саднило от беззвучного крика, и сердце стучало так сильно, так сильно, что потемнело в глазах, и она осталась одна во мраке и панике. Одна, совсем одна… Лайла Сойер проснулась с тяжелым вздохом и целью куда-то бежать, и только затекшие конечности удержали ее от падения с узкого складного стула. Ей понадобилось несколько мучительно долгих мгновений, чтобы понять, что она находится в палате интенсивной терапии. Только тогда тяжелые удары в груди стали затихать. Лайла неловко поерзала на скомканном одеяле, которое ей вручила добрая леди с ресепшна, и ее взгляд упал на слегка приоткрытое окно. Между рамами прикрытого жалюзи окна виднелась узкая светло-серая полоска. Потому-то она так замерзла. Когда чувствительность к конечностям вернулась, Лайла встала, подошла к окну, закрыла его и отодвинула полоску жалюзи. Пасмурное небо нависало над сплошным белым пространством, и эта белизна резанула ее воспаленные глаза. Уже было утро. Раннее снежное хиллвудское утро. Лайла отшатнулась от окна, и ее взор остановился на забранном решеткой тусклом светильнике, прошелся по бесцветным стенам, затем скользнул к попискивающему монитору с зелеными линиями и зубцами, капельнице с прозрачными трубками у кровати. Она поспешила зажмурить глаза и тяжело привалилась к узкому подоконнику. Не зря она не испытала облегчения, проснувшись. Она попала из одного кошмара в другой кошмар. Реальный. Собрав в кулак все свое мужество, Лайла заставила себя посмотреть на лежащую на койке. Она спала, она была жива, иначе на мониторе не было бы никаких зубцов и показателей, но ей казалось, что под простынями лежит труп. Лицо — застывшая восковая маска смерти в обрамлении слишком ярких волос, в гроб краше кладут. Джин лежала в той же позе, в какой ее оставили вчера вечером, и у Лайлы закрались сомнения в исправности палатного оборудования. Может, оно считывало жизненные показатели мертвеца? Страх вновь сковал ее, и Лайла решилась подойти поближе и присмотреться. Грудь Джин едва заметно вздымалась. Но долго ли это продлится? Вчерашний вечер в ее памяти был подернут дымкой. Лайла помнила все весьма смутно, распадающимся на отдельные кадры. Разговор с врачом, которого ей пришлось дожидаться мучительно долго, тоже раскалывался на фрагменты-фразы. Доктор назвал одно длинное слово «кардиомиопатия», значения которого Лайла, конечно, не знала, но когда он добавил словосочетания «неблагоприятный прогноз» и «внезапная сердечная смерть», то и так поняла, что дела плохи. «Пятилетний порог» и «семьдесят процентов» лишь сгустили краски. Потом, кажется, ее похвалили за своевременное оказание помощи, Лайла кивнула и после этого, похоже, утратила способность говорить и мыслить связно. Ее будто окутало непроницаемым коконом, который размывал все перед глазами. Гораздо позже до Лайлы дошло, что это было из-за слез, которые она перестала замечать. Потом она очутилась в этой палате на стуле в противоположном от койки конце, где и провела всю ночь в слезах и тревожных сновидениях. Пару раз к ней заглянула та самая добрая леди с ресепшна, которая и привела ее в палату. В первый раз она вручила Лайле одеяло, похожее на армейское, во второй — батончик из автомата, про который она благополучно забыла, сунув в карман. Только где-то между двумя и тремя часами утра, по смутным прикидкам, Лайла вспомнила про то, что не позвонила домой, и тогда же поняла, что потеряла сотовый, но на волнения такого толка сил уже просто не было. Отец мог ее и не хватиться, а если и так, ей было все равно. Лайла отвела глаза от Джин, понимая, что слишком вымотана для слез. Она уныло посмотрела на стул с оставленным на нем одеялом и медленно направилась к двери, подальше от человеческих обломков. Коридор встретил ее ярким холодным светом, запахом антисептиков и почти полной пустотой. Она попыталась разобраться со своими намерениями, и только через пару минут сообразила, что неплохо было бы найти кофейный автомат. Эта здравая мысль в полной неразберихе приободрила ее достаточно, чтобы ноги переставлять было легче. В животе чувствовались едва ощутимые голодные толчки, но Лайла понимала, что ничего тяжелее кофе ее желудок не вынесет. Пройдя вдоль коридоров и не обнаружив того, что искала, она направилась к лифтам. Все автоматы были набиты в кучу неподалеку от приемного отделения, куда Лайла без труда нашла дорогу. Она уже нащупала в кармане мелочь и приготовилась опустить ее в автомат, когда неподалеку раздался знакомый голос. — Но, Хельга, это необходимо. Лайла замерла, уставившись перед собой. Рука с мелочью машинально опустилась в карман. Она повернулась к источнику. — Ни за что! — Значит, иголки втыкать в себя ты позволяешь, а мочу сдать западло, Патаки? Это странновато, — с усталой насмешливостью произнес еще один знакомый голос, на этот раз мужской. Лайла подошла к приоткрытой двери и заглянула в помещение. Хельга Патаки сидела на каталке и, зло щуря глаза, глядела на скрестившего руки на груди Джеральда Джоханссена. Фиби Хейердал стояла между ними и, судя по сосредоточенному и слегка загнанному выражению лица, пыталась играть роль миротворца. Похоже, не особо успешно. — А тебя, Джоханссен, никто не спрашивает, — прошипела Хельга, ойкнув, когда в ее вену ввели иглу катетера. — Почему ты вообще здесь? Что он здесь делает? — Эй, я — группа поддержки, — сказал Джеральд, примирительно подняв руки вверх. Похоже, Хельга как раз собралась высказать все, что думает о такой поддержке, но тут их взгляды встретились. — Сойер? — бывшая одноклассница вздернула бровь. — Здесь становится людно, однако. К ней обернулись и все остальные, и Лайле тут же захотелось удрать, но она выдавила из себя подобие приветливой улыбки. — Хельга… Что случилось? — спросила она, глядя на яркий кончик катетера, торчащий из сгиба ее локтя. Хельга скривилась, но, как ни странно, грубить ей не стала. — Да пустяки. Немного не рассчитала силы. Лайла не знала, как это толковать. Ей было не до головоломок. Пересилив себя, она подошла поближе, уповая, что парамедики вышвырнут ее прочь. — Надеюсь, ничего серьезного, — вежливо сказала Лайла. — И ты скоро пойдешь на поправку. Хельга выглядела паршиво, но в этом не было ничего удивительного. Она уже несколько недель была похожа на ходячего мертвеца. — Само собой. — Патаки по-настоящему поплохеет только если она прикусит кончик своего ядовитого языка, — ввернул Джеральд, подмигнув ей. Хельга горестно вздохнула. — Джоханссен! Никак не можешь забыть, что я назвала твое корыто ржавой телегой? Ну так разуй уже глаза… — По-моему, это тебе разуть глаза не помешает… Фиби Хейердал закатила глаза, что Лайла видела впервые в жизни, и с выражением лица «Как мне все надоело» шагнула из комнаты к ней, а затем оттеснила ее к противоположной стене. — Эти двое меня с ума сведут, — сказала Фиби без намека на улыбку. Ее глаза остановились на Лайле. — А ты какими судьбами здесь? — Я… — у нее вдруг стал кончаться воздух. Взгляд забегал, цепляясь за все, что можно. — Я за кофе. — Я имею в виду, в больнице, — Фиби чуть сощурила глаза. — Что-то случилось? Лайла приоткрыла рот, не имея ни малейшего понятия, что ответит. Не говорить же правду. Для начало надо было осмыслить эту правду самой. На счастье, из покинутой комнаты раздался возглас: — Фиби! Фиби вздрогнула. — Иду! — Мне пора, — пробормотала Лайла и быстрым шагом направилась к лифтам. Вслед за ней никто не пошел. Зайдя в палату, Лайла в первую очередь заметила, что там стало гораздо светлее. Верхний свет погасили и подняли жалюзи, в остальном же все осталось прежним. По крайней мере, ей так показалось сначала. До того, как она заметила, что ее стул заняли. Сначала Лайла растерялась, но смятение неожиданно быстро сменилось злостью. — Что ты тут делаешь? — гневно прошептала Лайла, подходя ближе. Ее отец поднялся. Он нервно мял в руках старую серую шапку. — Мне позвонили, — ответил он. — Почему-то мои контакты остались в ее страховом полисе. Я так рад, что ты здесь. Лайла пропустила его последнюю фразу мимо ушей. Все негодование, что копилось в ней в течение последних часов, сконцентрировалось и готово было вот-вот выплеснуться. Нужен был лишь спусковой крючок, и тихое и протяжное… — Солнышко, доктор сказал… …из его уст стало им. — Какого черта ты здесь? — Лайла ткнула отца в грудь и повысила голос. — Зачем ты пришел? Ты все знал, да? Специально мне не сказал, и теперь она умирает! Она ощущала, как к щекам прихлынула кровь, ее отец же, напротив, побледнел. — Я понятия не имел… — Думаешь, теперь я тебе поверю? — Милая, клянусь тебе… — Нет, — отрезала Лайла, ребячески зажимая уши. — Лайла, послушай меня… — отцу тоже пришлось повысить тон, но он так и не договорил, потому что его прервал новый голос, тихий и хрипловатый. — Успокойся, дорогая. Не сговариваясь, они повернулись к кровати. Зубцы пульса на мониторе участились. Джин медленно, словно ей это стоило огромных усилий, открыла глаза и приподняла голову. Ее пересохшие, бледные до синевы губы зашевелились. — Не стоит кричать на отца, — она перевела дух. — Он тебе не лжет. Джин откинулась обратно на подушки и зажмурилась, словно от боли. Лайла оцепенела. В тот миг она поняла, что не надеялась услышать ее голос снова. — Я позову врача, — опомнился отец и направился к двери. — Нет, не нужно. Приложив новое невероятное усилие, Джин подтянулась на подушке, чтобы принять полулежачее положение. Ее взгляд остановился на бывшем муже. — Спасибо, что пришел, Джей, я очень признательна, — губы Джин дрогнули. — Ты не обидишься, если я попрошу тебя оставить нас с Лайлой наедине? Нам нужно поговорить. Немного помолчав, отец кивнул и отворил дверь. — Как скажешь, — произнес он бесцветным голосом. Джин сделала еще один глубокий вдох и поморщилась. — И, Джей, — отец замер с рукой, опущенной на дверную ручку, — если это возможно… если это в твоих силах… прости меня. Мне правда жаль. Лайла заметила в его глазах знакомое тоскливое выражение, но стоило ему моргнуть, как оно испарилось. Джей Сойер едва заметно кивнул и покинул палату. Лайла повернулась к Джин. Та смотрела на нее с ласковой улыбкой. — Подойди поближе, — сказала она, и Лайла послушалась. — Садись. Она загнула уголок простыни и села на краешек кровати. Джин понадобилось какое-то время собраться с силами, чтобы заговорить снова. — Кажется, я знаю, о чем ты думаешь. Считаешь себя виноватой? Лайла беспомощно поглядела на нее и, закусив губу, кивнула. — Я хочу, чтобы ты знала, что твоей вины в этом нет. — Но если бы я… Я бы никогда… — Т-с-с, — Джин протянула к ней тонкую руку и приложила палец к губам. — Это не твоя вина. Я очень больна, милая моя, и что бы ты ни сделала, я бы все равно оказалась здесь. Лайла сглотнула и сжала ее ладонь в своей, как бы упрашивая ее продолжить, если это возможно. — Мне нужна была операция по пересадке сердца, но даже… даже если бы моя страховка это покрывала, я слишком медленно продвигалась в очереди за донорским сердцем. В общем, примерно год назад мне стало понятно… понятно, что вряд ли из этого что-то выйдет, но Хиллвуд понравился мне, и я осталась. К тому же я знала, что ты живешь здесь. Кто бы мог подумать, что проклятые простуды сократят мне жизнь вполовину. Улыбка Джин была едва заметной, но она воплощала полное смирение, и от этого становилось больно. — Возможно, еще не все потеряно, — забормотала Лайла, — может, если мы продадим ферму, то… — Ах, дорогая, — с придыханием промолвила Джин, — не забывай об очереди, деньги тут ничего не решат, да и я скорее умру, чем возьму у тебя хоть пенни. Лайла издала скулящий звук и спрятала лицо в ладонях. Она явно поторопилась с выводом, что ее слезы иссякли. Как она могла быть так жестока, так глупа? Но страшнее всего давило, что выхода не было. Действительно впервые в жизни выхода не было. — Прошу тебя, не плачь, — в мягкий голос вклинились умоляющие нотки, — я еще не мертва. — Я постараюсь, — ответила Лайла, шмыгнув носом. — Прости меня, я не должна была молчать о своем сердце, — сказала Джин, касаясь кончиками пальцев ее запястья. — Я сильно виновата перед тобой, и то, что я сказала про сцену… Теперь я понимаю, что я… видимо лгала себе, чтобы как-то жить дальше, не пытаясь искупить свою вину. Ты сможешь когда-нибудь простить свою глупую-преглупую мать? Лайла посмотрела на ее лицо — бледное, но по-прежнему прекрасное. Ее черты ласкали взор, как черты солнечной женщины из ее памяти. Ее матери. Все еще ощущая спазмы в горле, не дающие ей говорить, Лайла сжала узкую ладонь Джин и поднесла к своим губам. — Клубничный джем. Его я точно люблю до сих пор. — Наверное, я никогда не забуду тот вкус. — Очень надеюсь, сколько веснушек было заработано за сбором клубники. Джин тихонько рассмеялась, и ее пальцы рассеянно погладили Лайлу по голове. За окном на город спускались ранние сумерки, и они лежали, обнявшись, на узкой койке уже несколько часов, где устроились сразу после последнего обхода. — Ее могло бы быть больше, — напомнила Лайла, — если бы миссис Хорзи не объедала половину побегов. Джин едва слышно хмыкнула. — Ах, миссис Хорзи. Это не я случайно придумала это имечко? — Кажется, ты, — отозвалась Лайла. Ей по-прежнему было неспокойно, но каким-то невероятным образом тревога отошла на второй план, как только ей удалось согреться и сосредоточиться на чужом голосе. Она ощущала себя бескостной оболочкой, но это мало ее беспокоило. — Что еще ты помнишь, мам? — Фигуры из бумаги. Платья. Поля. Васильки. — Васильки, — задумчиво протянула Лайла, осоловело моргая. — Есть в них что-то особенное, правда? — Да, — раздался тихий ответ где-то около ее виска, — определенно есть. Она взглянула на свою мать. Джин прикрыла глаза. Тени от ее ресниц изящно легли на красивое лицо. Даже сейчас она была прекрасна. Лайле казалось, что она может смотреть на нее целую вечность. — Я бы что угодно отдала, чтобы увидеть их снова. Увидеть их и дом. Прохладные пальцы Джин вплелись в ее волосы и огладили макушку. — Еще увидишь, — ласково, но твердо произнесла она. Не дожидаясь ответа, Джин стала тихонько напевать какую-то мелодию. Колыбельную — поняла Лайла, когда отяжелевшие веки опустились. Ей не хотелось засыпать, уходить оттуда, где она нашла хотя бы кратковременный покой, но усталость брала свое. Слабые попытки высвободиться из объятий Морфея разбились вдребезги, их осколки перемололо в песок, что осел на ее веках, делая их еще неподъемней. Когда Лайла уснула, ей снились поля и васильки, и женщина с ласковыми синими глазами. Той ночью в ее снах не было места горечи.***
— …Снег, много снега, действительно много СНЕГА! Такого снегопада в Хиллвуде не было с… — излишне бодрый голос прервался. — Дейв, с какого года? — С тысяча девятьсот семьдесят девятого, по сообщению метеорологов, — произнес другой голос, спокойный и более приятный. — Вот это да! Но то ли еще будет, друзья! — подхватил первый. — Все Восточное побережье накрыло мощным циклоном, а это значит, готовьте лопаты, запасайтесь съестным и всю будущую неделю лучше не показывайте носа из дому без надобности. Это был прогноз погоды на Hillwood Live. А теперь пришло время традиционно огласить список школ, закрытых из-за непогоды. Итак, школа №… Арнольд поморщился еще до того, как открыл глаза, а когда открыл их, тут же пожалел об этом. Перед глазами стояла пелена. Он лежал на боку, плотно прижимаясь щекой к холодному полу. Застонав, Арнольд перевернулся на спину и сделал несколько глубоких вдохов-выдохов. Это помогло. Туман перед глазами начал рассеиваться, являя его взгляду грязно-белые квадратики, в которые превратилась крыша его спальни. — О, черт, — протянул он, медленно садясь и обнаруживая, что его ноги остались лежать на лестнице. Спасибо, хоть не голова. Арнольд встал и, шатаясь, побрел к столу, где надрывался радио-будильник, настроенный на главную городскую станцию. Одним резким движением он выдернул шнур из розетки, обещая себе позже избавиться от часов вовсе. Чувствуя себя немного лучше, Арнольд огляделся и обнаружил два новых обстоятельства. Во-первых, на его стареньком ковролине расползлось огромное кофейное пятно, во-вторых, на кровати лежал раскрытый конверт. Тот самый, что лишил его сна, покоя и уравновешенности. Вероятно, тот самый, из-за которого он и хлопнулся в обморок. Арнольд вздрогнул и перевел взгляд на пятно. Оно успело подсохнуть, а значит, скорее всего, он был без сознания не меньше пары часов — Арнольд не успел рассмотреть время до того, как вырубить часы. Как бы там ни было, он все еще был в процессе возвращения в подобие нормы, в процессе медленного возвращения. Его друзья были правы, он бы только нажил им дополнительных неприятностей, поехав с ними. Арнольд кое-как вскарабкался по лесенке, поднял фрамугу и глубоко вдохнул свежий морозный воздух, растер щеки и, почувствовав себя еще чуть лучше, спустился обратно. Он сел на кровать в паре футов от злосчастного конверта, и тот сразу целиком завладел его вниманием. Теперь не убежать. Впрочем, откуда у Арнольда вообще теперь могли взяться мысли о бегстве? Не глядя, он нашарил рукой шершавую бумагу и вытряхнул себе на колени белые листы. Прежде чем развернуть их, Арнольд задумался, не стоило ли ему закурить, но нетерпение и беспокойство оказались слишком сильны, чтобы такая мелочь могла отвлечь его. Шорох бумаги был последним, что он услышал до того, как в его голове живо зазвучал голос давно умершего человека. «13 июля 199* года Здравствуй, коротышка! Некоторые неприятные, известные тебе обстоятельства заставили меня написать вот это и спрятать. Корпорация Шека грозится снести наш квартал, но этот небольшой сейф, по словам консультанта, имеет выносливость черного ящика Боинга, поэтому уверен, что это письмо в том или ином виде осталось в целости и сохранности. Перейду сразу к делу, чтобы не успеть тебе наскучить своими стариковскими комментариями. Если ты читаешь это письмо, значит, меня и, вероятно, бабушки нет в живых, а тебе уже исполнилось восемнадцать. Тебе же есть восемнадцать, внучек? Хех, сегодня должен быть твой выпускной вечер! Ты, должно быть, вырос в симпатичного юношу, такого же красавчика, каким был твой дедушка, ха-ха-ха. По крайней мере, смокинг на тебе должен сидеть как влитой. И дай Господь, рассудительность тебе тоже досталась моя, а не бабушкина. В этом я и сейчас почти уверен. Если так, то, пожалуй, нет смысла напоминать о коварстве малины. Вручить послание тебе должна была тетя Митци, и если ты читаешь эти строки, значит, все завершилось именно так, как я и рассчитал. Мы с бабушкой, увы, уже не в том возрасте, когда можно свободно полагаться на свое здоровье. Несмотря на традиционную для нашего рода живучесть, это безумное столетие может распорядиться иначе. Недолгий век твоего отца лишь подтверждает это. Что до меня, то я бы до последнего цеплялся за каждый из отведенных мне годов, чтобы увидеть, как ты растешь, превращаешься из чуткого милого мальчика в честного и доброго молодого человека, каким тебе суждено стать, но те самые обстоятельства, вынудившие меня писать эти строки, вполне способны помешать этому. Мы с твоей бабушкой решительно готовы отстоять квартал даже ценой наших жизней — это будет скромной платой за счастье нашего внука. Возможно, спустя столько лет тебе, мой милый, это покажется глупостью, но я верю, что твое благородство поможет тебе понять и принять наш выбор и то, что мы сознавали все риски. Я все уладил в юридическом плане, если «Sunset Arms» все еще цел, то он принадлежит тебе. Я уверен, что ты достойно распорядишься доставшимся тебе в наследство имуществом. Но помни, Арнольд, это ни к чему тебя не обязывает и нисколько не принуждает тебя вести тот же образ жизни, который вели мы с бабушкой. Я желаю для тебя лучшего будущего, потому, если ты захочешь собственными руками сжечь пансион, как только он перейдет тебе в наследство, я нисколько не буду возражать. Герти такая идея привела бы в полный восторг, я уверен! А теперь серьезно. Мой милый мальчик, ты — один из самых храбрых людей, которых мне доводилось знать, а, как ты понимаешь, на своем веку я знал многих. Возможно, тебе кажется, что это наша семейная черта, но на самом деле я не был и вполовину так бесстрашен, как Майлз, и тем более как ты. На самом деле, я боялся многого, в том числе будущего и перемен, во что тебе, возможно, будет непросто поверить, но это так. Если бы не твоя бабушка и тот ураган идей, что бушевал и до сих пор бушует в ее хорошенькой головке, такого человека, как твой старик Фил, наверняка бы не существовало. Но ты — не я. Поэтому я дам тебе только два совета, которые, я надеюсь, на этот раз принесут тебе пользу. Не живи прошлым, не возвращайся к нему, каким бы заманчивым это бы ни казалось, меньше печалься и больше веселись. Таков мой первый совет. И второй: выбери свой путь, следуй за мечтой и не оглядывайся назад, каким бы тернистыми он ни был. Тогда, когда тебе исполнится столько же, сколько мне сейчас, ты ни о чем не пожалеешь. Это почти все, что я хотел тебе сказать, Арнольд, осталось только последнее… Помни, мы всегда любили и всегда будем любить тебя. Филлип Шотмэн Гертруда Шотмэн» Какое-то время Арнольд не мог пошевелиться. Он глядел на исписанные летящим почерком листы на своих коленях и слышал только биение своего сердца. Отчетливо выступившее перед ним из мрака прошлого видение начало меркнуть, когда строчки перед глазами стали расплываться. Арнольд моргнул. Кап. На бумаге появилась капля и размыла несколько букв. Кап. Арнольд неверяще коснулся своих влажных щек, и понял, что не может сделать нормальный вдох — его горло перехватило. Как все могло кончиться так? Кончиться так?! Он порывисто встал, ощущая, что рыдания уже сотрясают его тело, но изо всех сил сопротивлялся. Письмо соскользнуло с его колен и с тихим шорохом опустилось на пол. Может быть, это только сон? Фантазия? Он закроет глаза, откроет и окажется в своей постели… Нет, не в этот раз. Арнольд принялся расхаживать по комнате, обхватив руками трясущиеся плечи. Трясущиеся плечи трясущимися руками. Что за идиотизм? Впрочем, это ведь не самый большой идиотизм, верно? В этом мире и не такое дерьмо случается. Арнольд остановился. Более он не был ошеломлен. Он был очень и очень зол. — Проклятье. Проклятье! ПРОКЛЯТЬЕ! — заорал он так, что стекла не зазвенели лишь чудом. — Почему так? Арнольд мог бы кричать, пока не сорвал бы саднящую глотку, но злость была так сильна, что отняла у него голос. — Почему я? — гневно прошептал он, остановившись и сжав кулаки до боли. — Почему? Ответить было некому. Арнольд был совсем один. Наедине с давящей печалью и неукротимой злостью. И его старая знакомая чернота снова приподняла голову. И улыбнулась. Оскалилась. «Здравствуй, дружок». Арнольд разжал пальцы. Его уже не трясло, а колотило. Ему хотелось что-нибудь разбить. Что-то, что первым попадется под руку. А затем второе, третье… Расколоть, растоптать, стереть в порошок, в пыль, как поступили с его жизнью, с его надеждами. Мог ли Фил Шотмэн полагать, что все окончится так? Какое, нахрен, счастье? Арнольд рухнул на колени посреди своей спальни и закрыл мокрое лицо руками. Не видать тебе счастья, если становишься на пути у огромной корпорации. Кому-то приходится постигать это такой высокой ценой. Такие вот дела, милые детки. Усмешка черноты стала шире, стала едкой, стала напоминать усмешку Альфонса фон Шека. «Ты ведь и так это знал, милый глупый мальчик. Тебе незачем жить, ты никогда не будешь счастлив. Проще со всем покончить». Арнольд помотал головой и медленно поднялся. Ему все еще хотелось уничтожить что-нибудь. (Себя?). Что-нибудь. Как насчет этого клоповника? Как насчет огня? Целой огненной бури, подобной той, что уже мечется в его груди? К тому же он будет действовать с дедушкиного благословления. Бабушке бы понравилась эта идея, говорил он? О да, определенно. Огонь очищает. Если бы Арнольд мог улыбнуться, то он бы это сделал в тот миг, но все его силы были сосредоточены на том, чтобы идти ровно и не хныкать, как маленькая девочка. Он опомнился на улице, расхаживающим босиком по снегу в поисках чего-то. Что же он искал? Арнольд взглянул на следы, оставленные на глубоком снегу его ступнями — получился странный узор. Безумный. Ветер хлестал его по лицу, изо рта вырывались облачка пара, и руки занемели от холода. Что он искал? Взгляд Арнольда упал на большой амбарный замок на двери деревянного сарайчика. Подойдя, он понял, что он висел тут только для вида и не был защелкнут. Он сможет без усилий попасть вовнутрь. Вообще-то там не обязательно должна была найтись канистра бензина, но она там была. Поджидала его. Какое дивное стечение обстоятельств. Неужели ему повезло? Арнольд схватился за нее и встряхнул. Канистра была почти полной. Теперь ему нужны были только спички, а потом он проложит хаотичные дорожки из бензина внутри дома, почти такие же нелогичные и безумные как рисунок его шагов на снегу. А потом чиркнет спичкой. И все. Все? Однако ноги понесли Арнольда не к дому, а в противоположном направлении, несли его до тех пор, пока он почти не уперся в забор. Наверное, было правильным бросить последний взгляд на пансион снаружи, решил он, тяжело дыша и смахивая налипшие на лоб волосы. Последний взгляд на дом, дом, который теперь казался таким неуютным и сиротливым. Таким неправильным. «Нужно пройтись с канистрой по первому этажу, не обделив вниманием ни одну комнату», — нашептывала чернота, — «потом подняться на второй и не забыть про крышу. Чиркнуть спичкой». Грудь Арнольда сдавило, и он вздохнул. То, что было там, рвалось наружу. «Может, потом останешься там? Когда все будет полыхать? Как тебе идейка, дорогой? Там ведь твое место». Вдруг ноги его подкосились. Арнольд почувствовал, как его голова погрузилась в снег, немного его попало за шиворот рубашки и начало там таять. Его взгляд по-прежнему был прикован к красному старому зданию под названием «Sunset Arms». Арнольду пришла в голову внезапная мысль, и он неожиданно хихикнул. Смешок вышел сухим и чужеродным, и он поспешил закрыть рот. Ему нельзя сгорать. Нельзя умирать. Хельга Патаки обещала достать его из-под земли, если он совершит глупость, обещала найти его и в аду. Хельга Патаки была страшнее огня и куда волнительней. Она была сильнее черноты. Она сдержит свое слово. «Что ты на это скажешь, проклятая сука? Сможешь сладить с этой девчонкой?» Может, и Арнольд был сильнее. Может… Он повернул голову и обнаружил бурое пятно на снегу. Почти весь бензин вытек и впитался в снег. Для верности Арнольд, не меняя позы, потряс канистру в руке и прикрыл глаза, пытаясь совладать с холодной дрожью, от которой зуб на зуб не попадал. Если он будет так лежать и дальше, то замерзнет и умрет. Смерть от холода была милосердней смерти от огня. Будет ли это тоже считаться самоубийством? По крайней мере, никто не назовет его пироманьяком. «Впрочем, какая разница» — присовокупила чернота, но голос ее уже был слабее. Арнольд открыл глаза и уставился в небо, но тут снежинка попала ему прямо в глаз, заставив зажмуриться. Когда глаза открылись опять, он снова глядел на пансион, на красный обшарпанный фасад и черные зияющие окна. Когда-то в каждом из них горел свет, желтый, теплый. Вон в том номере жил Эрни, на его окнах не было занавесок, но из-за шума в комнате никто бы не усомнился в том, что она жилая. Живущий по соседству мистер Хьюн наоборот любил шторы, а кроме того кантри и мексиканскую кухню. Следующее окно было заделано досками с тех пор, как в нем разбилось стекло — это бывшая двухкомнатная квартирка мистера и миссис Кокошка. Арнольд попытался вспомнить, что они любили оба, и пришел к выводу, что, по-видимому, только скандалить. В соседнем номере когда-то жил таинственный мистер Смит, рядом с ним — немного стервозная и немного алкоголичка Лана Вейл, а далее — странный даже по меркам «Sunset Arms» мистер Парди, выращивающий у себя в комнате кур. Столько разных людей ютилось под одной крышей, а теперь тут остался он один. Наконец-то его взгляд добрел до окна спальни бабушки и дедушки. Оно было таким же темным, как и прочие. Так Арнольду показалось сначала. Но стоило моргнуть, как в окне наметился силуэт, будто кто-то неспешно шагал к свету. Арнольд резко сел и протер глаза. Дедушка смотрел на него со знакомой всезнающей улыбкой, чуть склонив голову на бок. Рядом появилась бабушка, и он, опустив руку на ее плечо, прижал ее к себе. Герти отправила ему воздушный поцелуй, как в тот день, когда готовилась умереть. Тело среагировало раньше разума, и Арнольд начал пятиться от пансиона, еще не успев подняться. Когда он прижался спиной к забору, все еще сжимая в руке почти пустую канистру, в других окнах тоже стали появляться люди. Все те, кого он вспоминал только что. Кто-то глядел на него удивленно, кто-то со странным затаенным торжеством, а кто-то — с грустью. Арнольд глядел на призраков (которых не существовало), не дыша и, как ни странно, ощущая, что острота реальности постепенно входит в него, медленно, но легко, точно разогретый нож в масло. Он снова моргнул, и от видения не осталось и следа. Арнольд стоял среди пустого, усыпанного снегом двора, дрожащий, одетый не по погоде, готовый вот-вот снова рухнуть в обморок. В его руке была почти пустая канистра, едва не примерзшая к пальцам, а в голове… В голове была ясность, отодвинувшая назад все мысли кроме одной: «Беги! Убирайся отсюда! Клади на все, и беги!» Арнольд отшвырнул канистру и убежал в дом. Там он задержался ровно на столько времени, сколько нужно было, чтобы побросать в дорожную сумку все самое необходимое для того, чтобы унести ноги подальше оттуда. На улицах было необычайно людно для такой дрянной погоды. Детвора беззаботно резвилась в снегу, кто-то чистил подъездные аллеи и ступеньки у крыльца. Арнольд шагал быстро, но замедлялся, когда дыхание сбивалось. Сумка больно хлопала его по бедру, но он почти не обращал на это внимания. Паника начала отступать, но еще не убрала своей холодной руки с его шеи. Он еще не был в безопасности, потому тело продолжало вопить о том, чтобы он шел быстрее, уходил как можно дальше от места, что чуть не стало для него могилой дважды. Где-то на полпути до пункта назначения Арнольда вынудила остановиться не усталость, а полицейское ограждение. У тротуара было припарковано пара машин с мигалками, возле которых терся невысокий усатый полисмен с усталым и безразличным лицом. Краем глаза Арнольд заметил и другие мигалки, которые принадлежали карете неотложки, со всей возможной в таких погодных условиях скоростью уносящейся прочь. Скорая быстро скрылась за углом, но вой сирены еще какое-то время разносился по округе. Вместо того, чтобы перейти на другую сторону улицы, где успели собраться зеваки, Арнольд очутился у желтой полосы с надписью «CRIME SCENE DO NOT CROSS», которая огораживала узкий переулок. Не прошло и нескольких секунд, как оттуда вышла еще пара копов с зажатым между ними высоким тощим пареньком лет двадцати на вид. Он отдаленно напомнил Арнольду Стинки Петерсона, но в целом его внешность была непримечательной. За исключением пропитанной кровью белой майки-алкоголички. Парень, казалось, находился в глубоком ступоре, но как только перед ним замаячила открытая задняя дверь полицейской машины, его глаза широко раскрылись, и он заорал во весь голос. — Нет! Нет! Я не хотел, Торвальд! — от произнесенного имени Арнольд ощутил странную щекотку в затылке, словно оно должно было ему о ком-то напомнить. — Я не специально! Горько рыдая, он принялся вырываться. Один из сопровождавших его копов грубо встряхнул его и пихнул вперед. — Ага, рассказывай. Случайно пырнул парня ножом девять раз. Будешь плести эту чушь своему адвокату. — Пит, — одернул полисмена коллега, и тот, нахмурившись, замолчал. Совместными усилиями они запихнули молодого человека в машину. — Я не хотел, Богом клянусь! Не хотел… — снова произнес он, заливаясь слезами. Парень продолжал что-то говорить, но закрывшаяся за ним дверца не позволяла расслышать, что именно. За тонированным стеклом были видны лишь смутные очертания преступника. — Эй, парень, чего застыл? Иди куда шел. Это место преступления. Очевидно, усатый коп старался выглядеть грозным, но безучастность его лица нивелировала этот эффект. Арнольд встрепенулся. — Простите, сэр, — он постарался выдавить из себя извиняющуюся улыбку. — Просто мне показалось, что я услышал знакомое имя. Во взгляде полицейского что-то зажглось. Только когда он заговорил, Арнольд понял, что это была смесь неодобрения и подозрения. — Торвальда Бэколла здесь знают очень хорошо, я бы даже сказал, он — личность известная. Особенно среди торчков. — Вот как, — только и произнес Арнольд, прекрасно понимая, что сейчас любой торчок принял бы его за своего. — Да, — на поясе копа ожила рация, и его внимание переключилось на нее. — Через пару дней сам все в газетах прочтешь, паренек, а теперь проваливай. Так Арнольд и поступил. Время было около полудня, и по расчетам Арнольда в мясной лавке должно было быть затишье. Так и оказалось. Когда он вошел, мистер Грин обслуживал единственную покупательницу в летах, взвешивая и укладывая в бумажные пакеты шесть видов мясных изделий. — Двадцать пятьдесят, мэм, — произнес он, не отрывая взгляда от кассового аппарата. Только когда пожилая леди затворила за собой дверь, мистер Грин повернулся к Арнольду. — Арнольд! Привет, малыш, — с улыбкой произнес он, но как только мясник как следует рассмотрел его, улыбка тут же сползла с его лица. — Что случилось? Вздохнув, Арнольд опустил взгляд в пол и перехватил ремень сумки. Он не заготавливал речь, но знал, с чего стоит начать. — Ваше предложение пожить у вас еще в силе? В подсобке работал большой обогреватель, но Арнольд никак не мог перестать дрожать, хоть и прижался к нему почти вплотную и успел переодеться в сухую одежду. Он сидел в мягкой скрипучей тахте, спрятав сцепленные ладони между колен, пока мистер Грин, успевший запереть лавку, готовил для него кофе. — Мне звонили из школы, — сказал он как бы между делом. — Сказали, тебя там уже неделю не видно. Я сказал, что ты подхватил ужасно заразный грипп. — Спасибо, — пробормотал Арнольд, прикрыв глаза и свыкаясь с ощущением безопасности места, до которого он наконец-то добрался. — Большое спасибо. — Ты, конечно, выглядишь неважно, сынок, но на гриппозного не шибко похож, — мягко сказал мистер Грин, вручая ему здоровенную кружку кофе со сливками. — Так в чем же дело? — Я… Мне нехорошо. — Это я вижу. То, что я думаю? Арнольд молча кивнул, и он нахмурился и, прислонившись к дверце небольшого холодильника, скрестил руки на груди. — Знаете, я ведь нашел ту дверь. Помните ключ? — дождавшись кивка, Арнольд полез в сумку и выудил из бокового кармана разорванный конверт. — Он был от тайника, как я и думал, и там оказалось письмо, только оно одно. От дедушки. Главным образом. Он протянул смятые листы своему опекуну, и тот молча взял их. Но перед тем как развернуть их, он достал из шкафчика початую бутылку дорогого на вид скотча. Когда он успел пробежаться глазами по письму, Арнольд продолжил. Говорить с мистером Грином оказалось до странности легко. — Его должна была вручить мне тетя Митци, представляете? А я… Я, кажется, уже не помню, как она выглядела. Неважно… Она должна была отдать мне его, когда мне исполнится восемнадцать, и я вступлю в наследство. Как видно, все пошло не так, потому что иначе ключ не оказался бы у меня под кроватью. Видимо, все дело в суматохе… И снова неважно, ведь она все равно ненадолго пережила дедушку и бабушку. Арнольд сделал глоток обжигающе горячего кофе и попытался сосредоточиться, чтобы продолжить. — Знаете, что? Мне кажется, ее смерть задела меня меньше, чем та слезливая история с их терьером Путером. Разве это нормально? Хотя о чем я? И еще, когда я шел сюда, случайно забрел на место преступления. Поножовщина, судя по всему, и, видимо, я знал того парня когда-то, его сколько-то там раз ударили ножом, но я не ощутил ни капли жалости. Совсем. Это даже противно. — Сынок… — протянул мистер Грин, качая головой, но Арнольду хотелось продолжить. — Наверное, это потому что я перестал принимать лекарства, — он думал, что на этом месте рассказа его опекун нахмурится, но он просто молча смотрел на него, ожидая продолжения. — Теперь понимаю, какой глупостью это было, но мне казалось, что я что-то упускаю, мне так не хотелось чувствовать себя больным. Ни черта из этого не вышло, конечно, — он запнулся и прикрыл глаза, собираясь с мыслями. — Это была не единственная глупость, я чуть не совершил еще две. Думаю… Кажется, все хуже, чем я думал. Наверное, я должен вернуться обратно. Это «Обратно» сейчас казалось смутным и далеким, но, похоже, оставалось его единственной надеждой. Арнольд понятия не имел, что ему еще делать. Между ними повисло молчание. Мистер Грин откупорил бутылку и плеснул немного скотча в толстостенный стакан, сделал небольшой глоток и застыл в задумчивости, тарабаня пальцами по стеклу. — Не думаю, что это верное решение, сынок. Арнольд удивленно вскинул брови. Он не ожидал возражений. Точно не в этом вопросе. — Полагаю, ты через многое прошел за эти несколько недель. Неужели ты хочешь все это перечеркнуть? — Что? — Ты хочешь перечеркнуть это все? Твои первые шаги? — Но я поступал неправильно! — Однако теперь ты знаешь это наверняка. Арнольд выдохнул и сделал еще глоток кофе. — Не знаю, уверен ли я хоть в чем-нибудь. Вам когда-нибудь признавался в любви человек, который, как вы считали, вас ненавидит? Мистер Грин кривовато улыбнулся. — Нет, но, кажется, я слышал подобную историю однажды. У нее был счастливый конец. Арнольд поглядел на него и ужаснулся. Только сейчас он подумал о том, что если бы Хельга не ворвалась в пансион в последний момент и не ошарашила бы его своим признанием, он, вероятно, сейчас болтался бы в петле. Кто-то нашел бы его тело, кому-то пришлось бы хоронить его, и этим кем-то был бы мистер Грин. Мистер Грин с мягкой улыбкой и добрыми глазами. Наверняка, он был бы тем, кто нашел бы его. Вчера Арнольд не думал об этом, но сегодня все было уже иначе. Было ли это добрым знаком? Мистер Грин отставил свой стакан и подошел к нему, опустил руку на плечо. — Послушай меня, мой мальчик, я понятия не имею, через что ты прошел, не думаю, что когда-нибудь смогу понять всю твою боль, хотя я бы с радостью разделил ее с тобой, если бы мог. Но кое-что я знаю. Я знаю тебя, и мне этого достаточно. Другой бы на твоем месте сломался и никогда бы не воспрянул, но посмотри на себя. Арнольд горько усмехнулся, ощущая, что слезы снова наворачиваются на глаза, а сердце щемит от несправедливости. — Я сломан, сломан, и никогда не буду в норме. Мистер Грин лишь покачал головой. — Это не так. Ты пережил тяжелую утрату, и тебе понадобилось время, чтобы справиться с этим, но ты это сделал. — Сделал? — неверяще переспросил Арнольд. Его опекун помолчал с полминуты, точно подбирал верные слова. — Люди могут быть жестоки и неразумны, они — вероломное племя, я знаю, знаю, но ты… Ты — человек прекрасного сердца, несмотря ни на что. Ты выстоял. Да! Да, это правда, даже если ты пока этого не понимаешь. Арнольд опустил глаза, он не хотел, чтобы кто-либо видел его слезы, даже мистер Грин, который знал его большую часть жизни. То, что кто-то верил в него, было так ошеломительно, потому что он давно утратил веру в себя. Из горла Арнольда вырвался полузадушенный стон, и он спрятал лицо в ладонях. Большая теплая ладонь, что легла на его плечи, стала для него новым откровением. Спустя пару секунд он уже, всхлипывая, вжимался в широкую грудь своего опекуна. — Все в порядке, парень, все хорошо, — приговаривал мистер Грин, опустив другую руку на его макушку. — Вот так… Все будет в порядке. И хоть вначале все существо Арнольда восставало против этих слов, когда слезы начали иссякать, в нем стали появляться зачатки веры, что это может быть правдой. В тот день мистер Грин так больше и не открыл свою лавку. Они засиделись в подсобке, попивая сначала кофе, а потом дорогой скотч, которым мясник поделился с Арнольдом в виде исключения. Сначала он хотел отказаться от спиртного, но после первой пары глотков, дополненных сэндвичем с ветчиной, понял, что это было хорошей идеей. Напряжение и холод наконец-то стали покидать его тело. — Кстати, у меня для тебя новости, — сказал мистер Грин, когда уже совсем стемнело. — Ты же в курсе, что мы с тетей Митци представляли твои интересы в суде? Арнольд пространно кивнул. Он, конечно, знал о процессе против «Future Tech Industries» и Шека, но никогда особо не интересовался подробностями. Не было ничего странного в том, что разбирательство тянулось так долго. Первоначально дело имело широкий резонанс и привлекло внимание общественности, но юристы больших корпораций свое дело знают. Альфонс фон Шек получил свой тюремный срок, а вот с «FTi» все было не так просто. Спустя пару лет после событий на Вайн-стрит процесс перестали освещать даже местные СМИ. — Не хотелось тревожить тебя раньше времени. Но теперь, когда дело сделано и мы добились своего… — Своего? — перебил его Арнольд. Соображать ему было уже куда труднее, чем с утра. — О чем вы? Вместо ответа мистер Грин встал, поднялся на второй этаж и через несколько минут вернулся с документами. Он также молча вручил их Арнольду, и тот бегло их просмотрел, а потом неверяще уставился на мясника. — Не Бог весть что, конечно, и вряд ли сможет хоть отчасти покрыть моральный ущерб, но… — Вы шутите? Это же миллионы, и это… — Слишком мало, но, думаю, тебе они не будут лишними. Арнольд покачал головой. Это все казалось сущим бредом. — Я не могу их принять. Это нечестно, это… черт, в общем, это неправильно. — Еще как можешь. Ты заслуживаешь компенсации, и ты ее получишь. — Это слишком похоже на… — Только не говори «предательство», — сказал мистер Грин, подливая ему скотча. — Скорее паразитирование, — ответил Арнольд после небольшой паузы. — Ну уж нет. Ты не продаешься за эти деньги, ты не паразитируешь на своей личной трагедии. Это совершенно дурацкая мысль, сынок, уж прости. Скажи мне, разве после всего, что произошло, ты не заслуживаешь права не заботиться о средствах к жизни? Не беспокоиться о будущем, которое у тебя совершенно точно есть? Арнольду хотелось возразить, но он не находил, что сказать, тем временем мистер Грин продолжал. — А учиться в колледже? А жить в подходящем доме? Не хочу говорить плохо про пансион, но едва ли его условия можно назвать подходящими для тебя. — Что правда, то правда, — отзывался Арнольд. — Или, — на лице опекуна появился намек на плутоватую улыбку, — ездить на Паккарде Фила. На этом месте Арнольд чуть не поперхнулся выпивкой. — Неужели он… — Совершенно цел. Пылится на стоянке у одного моего знакомого. Время от времени ему приходится по моей просьбе отваживать от него чокнутых коллекционеров, все-таки машинка — антиквариат. Так что сможешь выкупить его, когда получишь права. — Вот это да, вау! Не знаю, как благодарить вас. Не только за это, разумеется… — Мне достаточно того, что я вижу твою искреннюю улыбку сейчас, — сказал мистер Грин. — Ты славный мальчик, Арнольд, и надеюсь, что у тебя будет еще много поводов для улыбок. Арнольд кивнул, все еще нерешительно, но вполне охотно. Ему хотелось согласиться. — Так, — мясник хлопнул себя по коленям, — ну, а теперь по глоточку на ночь, и на боковую. Ты уже с ног валишься.***
В окнах небольшой квартиры, размещавшейся над мясной лавкой, какое-то время еще горел свет. Чуть попозже, когда он погас, одно из окон приоткрылось и там показалось бледное лицо молодого человека. Он курил и наблюдал за тем, как в лучах фонарей танцует метель, он думал о прошлом, но уже с меньшим отчаянием, он думал и о грядущем с робкой и пока еще непривычной надеждой. В другом конце города, в палате больницы худенькая девушка-подросток с изможденным лицом делала вид, что спит, но на самом деле из-под узкого прищура глаз она поглядывала на своих родителей, пытавшихся шепотом, но с пристрастием допросить молодого врача о ее состоянии. Аккуратно перекатившись на другой бок, она зажмурилась и позволила сну сморить себя. В той же больнице, но на пару этажей выше, другая девушка уже давно мирно спала, уткнувшись в плечо красивой рыжеволосой женщины, сходство с которой сейчас было наиболее очевидно. Лицо женщины было умиротворенным, только бледным до синевы. Возможно, из-за технических неполадок, а может, по воле выбравшейся из-под одеяла тонкой руки, нажавшей нужную кнопку, сигнализация не сработала, и никем не было замечено, что монитор у ее постели уже несколько часов показывал горизонтальную зеленую полосу.
