Take me home

Мне двадцать. И мир кажется шуткой Средь панель и витрин, плит и оконных решёток Вижу тебя, мне кажешься ты Самым жестоким на свете искусством.©

      Временами это казалось чем-то невероятным. Больше не надо было думать только о себе, брать в расчёт (издержки профессии, извините) не только себя и думать, что будет есть на ужин не только он, потому что теперь не получалось просто закинуться чипсами, заказной пиццей и жить до утра счастливо. Это приторное желание заботиться сводило с ума и меняло чипсы с пивом на что-нибудь «нормальное», а иногда даже ресторан. И бабочки в животе не просто порхали, а делали самые настоящие мёртвые петли каждую секунду. Больше не надо было делать многого самому и только для себя.       А самое главное: Эрен не хотел.       Не хотел теперь бежать с утра пораньше по важным и не очень делам, только бы голова была занята, а мысли не выходили из-под контроля. Работать до изнеможения, потому что чем ещё заниматься? туда же. Выше и выше. И приходить в пустую квартиру всего лишь на несколько часов, потому что в офисе диван совсем уж неудобный. Карабкаться по карьерной лестнице с множественными пробоинами, где отсутствовали перила, а ступеньки всё не заканчивались — смысла в этом больше не виделось и, как бы Эрен себя не убеждал (не обманывал), это не то, что он хотел.       Теперь хотелось оставаться в кровати подольше, зарываться в подушки и укутываться в одеяла сильнее. А самое главное, укутывать. Крепко держать за руку и на себя, потому что его, внезапного любителя понежиться в кровати, нагло с неё стягивали. Угрожать, что будет целовать, хотя поцелуи сразу после пробуждения были запрещены (ага) и как-то совсем по-сериальному. А потом нагло обещать, что отпустит только после второго из них. Если раньше Эрен с кровати подрывался сразу, как только просыпался, то теперь был не прочь провести в ней остаток жизни. Впрочем, однажды такие выходные имели место быть. Самые лучшие в его жизни.       Теперь хотелось, едва стрелка пробьёт нужное время на рабочих часах, нестись на всех парах в квартиру, которая неожиданно стала домом, а не местом для сна. Торчать на работе как раньше и зарабатывать неизвестно кому нужные баллы теперь казалось каторгой. Эрен боялся и боялся даже думать (иначе всё исчезнет) о том, что его ждали, но становилось так тепло, что даже недовольный начальник превращался в неважный элемент в счастливом пазле.       Эрен даже не удивляется, наверное, немного в смятении, когда берёт себя в руки и выполняет план только после немой угрозы в серых, как талый снег, глазах, которые очень умело скрывают блеск и совсем чуть-чуть насмешку. Леви, как бы не признавался, тоже любил использовать запрещённые приёмы, а скрывать во взгляде азарт то ли правда не получалось, то ли… ещё один запрещённый приём? Что ж, Эрен не при каком раскладе даже не подаст виду, что капитулирует в первые секунды, но только бы целовать Аккермана подольше.       Офисный диван, кстати, вполне себе удобный.       Эрен хотел стать лучше. Каждую чёртову секунду, что Леви смотрел на него, каждый миг, что тратил Эрен, и каждый раз оставался в должниках. Валять дурака как раньше казалось недопустимым и, как сказала Микаса, Эрен теперь не то что парил, а вообще не касался земли даже кончиками пальцев. Столько слов друг другу, криком и не сказанных, столько касаний и взглядов. Миллион мыслей и не одна из них о том, чтобы уйти.       Иногда Эрен до боли и горького отчаяния зажмуривал глаза и долго боялся их открыть. Сомнения, неуверенность и что вот-вот, сейчас это случится — Эрен их распахнёт и всё то, что с недавнего времени он мог называть счастьем, рассыплется осколками. Эрен долго был один и многие ушли, почему сейчас должно быть по-другому?       Леви каждый раз доказывал почему, абсолютно безмолвно, без предупреждений и не «потому что надо». Эрен всё ещё боялся, а произносить слово «любовь» даже самому себе было больно.       Леви брал его за руку, тянул на себя и обнимал. Эрен, абсолютно непривыкший к нежности, удивлённо и затаив дыхание, отмечал, что Аккерман оказался до ужаса тактильным. Пусть и не признается никогда в жизни.       Эрен с осторожностью, будто боялся спугнуть, обнимал в ответ. Смешно, но с Леви отступали даже самые сильные страхи. Эрен обхватывал его руками, оглаживал спину, и прижимал к себе крепко-крепко. Зарывался носом в чёрные волосы и пытался поскорее заснуть. Леви ворчал, что спать вот так жарко и жутко неудобно, и Эрен позволял себе совсем незаметную самодовольную улыбку, когда чувствовал во сне крепкие руки.       Когда Леви появился в его жизни Эрен думал, что спешить домой к одному человеку как минимум странно и как максимум жалко. Неужели кому-то настолько не хватает себя и собственной жизни, что появляется желание заполнить пустоту другими? Это была первая мысль, вторая же заключалась в страхе привязаться и стать заложником невыполнимых обещаний и поспешных решений.       Когда Леви появился на пороге его офиса, с недовольными причитаниями, что его, Эрена, подчинённые настоящее наказание, но никак не работники, то Эрен понял, что спешить домой не странно и вовсе не глупо. Человек, что ждал тебя там, наполнял эту самую жизнь смыслом. И именно он тебе показывал, что она ещё есть.       Эрен будто всю жизнь хотел быть свободным. Свободным он чувствовал себя с Леви.