Разница

— Ничего полезного. — Я так и думал, — пробормотал Лайт, — зачем Кире оставлять нам зацепки? Между «оставить долю информации» и «спрятать лист из Тетради» Лайт, несомненно, выбрал бы второе. Однако сказать о том, была ли среди всех этих документов страница, можно будет лишь после появления Бога Смерти. Судить об этом полноценно удастся лишь Мацуде. Чёрт, если бы обыск происходил иначе, если бы сейчас Отдел рассматривал не бесполезные справки и заявления Итто, воспоминания уже вернулись бы в голову Лайта. Более того, любое предложение «прикасаться к Тетради по очереди, раз здесь не нашлось страницы» будет расценено, как очевидное действие Киры. — Но видеть Бога Смерти нам нужно, — L лениво поднялся, потирая ногу о ногу, — Я не хотел показывать это сейчас, но… — Надеюсь, сейчас ты достанешь пиццу. — Ямамото, вы с Мацудой и так тратите слишком много. — Ну, это дело уже нашей зарплаты. — Не совсем, — Мацуда хихикнул, — это, эм…деньги из нашего финансирования. — Значит, я тоже могла заказывать, что хочу?! Неужели вам всем плевать, что хочет показать L? — Как вы уже знаете, что Мацуда прикоснулся к Тетради. Опиши, пожалуйста, как это было. Теперь их ждал чудовищный рассказ о том, как прикосновение меняет жизнь? Лайт откинулся на спинку дивана. Стоило напомнить, что взаимодействие с Тетрадью не предполагает встречи с Богом Смерти в это же мгновение. Всё, что они знали об этих существах — любовь к яблокам и смутная, неразборчивая болтовня Хигути. Допустим, эти существа способны, будучи невидимыми, следовать за хозяином Тетради и давать подсказки. Или, наоборот, мешать ему на пути к справедливости. Или, потеряв память, Лайт потерял и иную важную долю информации? Если бы он только… — Но Бога смерти ты пока не увидел, верно? Зачем L это спросил? — Я намекаю на то, что нам всем нечего опасаться. К тому же, не хотелось бы давать преимущество только мне и Мацуде. — «Преимущество»?.. — Да. Если Бога Смерти будем видеть только я и ты, в экстренной ситуации только мы сможем защититься. — Экстренной… — Ты же не думаешь, что боги смерти будут нападать на человека? — Лайт хихикнул. Что, если эта фраза заставит отступить от идеи? Нет, Рюдзаки слишком настойчив. Но разве Тетрадь не передали в другое место? Куда? — Я думаю, что они очень…разговорчивы. — И что с того? — «Первым было слово». На мгновение комнату наполнила не давящая, а неловкая тишина, которая заметно потяжелела, когда Рюдзаки потянулся к краю своей кофты. Что он делал? L всегда демонстировал странные повадки. Вероятно, именно по его привычкам можно было восстановить будни нейроотличного человека. Давно, когда Сатико любила включать научные каналы, Лайт слышал, что активность мозга распределяется по-разному и, если не повезёт, можно родиться в теле, которое идёт против тебя. То же самое, что врождённый диабет. В случае L же это… — На этот случай я ношу Тетрадь с собой. Спокойно. Чёрная обложка блеснула в опасной близости к столу, но Тетрадь не оказалась по середине. Надпись о смерти украшала пустоту, и разум трогала эта понятность, очевидность объяснения. То, насколько просты правила, то, насколько мало усилий требуется для убийства, заставляло относиться к небольшому блокноту, как к артефакту, божественной короне или косе. Право отнимать жизни Рюдзаки носил, с момента обыска квартиры Итто, между брюками и кофтой? Всё это время можно было случайно дотронуться и… — Так как мы с Мацудой уже можем видеть богов смерти… — Они же прямо здесь, да?! — Миса почти забралась на спинку дивана, — За моей спиной? Уже? — Фигурально, Миса. Мы сможем увидеть Бога Смерти, когда он решит прийти. — А п-почему он обязательно должен прийти? — Лайт, ты не мог бы? — Что? — Объяснить. Вероятно, это проверка на то, помнит ли Лайт правила. Допустим… Он мог предположить, что Бог Смерти приходит сразу же, как человек присваивает Тетрадь. Тот, кто носит её при себе, или же тот, кто видел\знает о смерти предыдущего владельца, считается хозяином. Однако при таком раскладе Бог Смерти уже должен был посетить L. Возможно ли вернуть воспоминания после того, как Бог Смерти переизбрал попутчика? Если Рюдзаки считается владельцем, потребуется ли убить его, чтобы получить доступ к информации? Нет. Невозможно. Сначала получить доступ, потом убить. Иначе никак. Но, если Лайт прикоснётся к Тетради в порядке живой очереди, если он вернёт память, и L погибнет в тот же день или позже, это будет означать, что Лайт — «всегда был Кирой или стал им». Это и есть план? Предположим, воспоминания не вернутся, и это — точная информация, которую L получил при контакте с Богом Смерти. То, что Мацуда не видел его и не говорил с ним, вовсе не означает, что Шинигами не приходил. Большую часть времени Рюдзаки проводит наедине с собой, и договориться, задать вопросы и выстроить план на основе он мог ночью и\или в своём кабинете. Тогда, прикоснувшись к Тетради, Лайт и не получит воспоминания, и выставит себя убийцей, если план придёт в действие в тот же день, неделю или даже месяц. Да даже если Лайт вернётся в тюрьму, он будет под подозрением! Отдел скажет, что убийство L — вопрос мести, потому что у Лайта не получилось удержаться на свободе. — На самом деле, Рюдзаки, — Лайт поджал губы, — я думаю, что Бог Смерти уже здесь. — Уже?.. — Сомневаюсь, что правила достаточно подробны, чтобы рассуждать о встрече с такой уверенностью. Это значит, что ты уже видел Бога Смерти или заранее знал, что он придёт. Того же знать я не могу. К тому же, протягивая мне Тетрадь, ты пытаешься сказать: «Лайт — Кира, и, вернув воспоминания, он сможет убить меня». — Я знаю, что ты не можешь. — L приоткрыл тетрадь, рассматривая первые страницы, — Но мне также известно, что ты этим не управляешь. — Хочешь сказать, Лайт может убить тебя случайно? — Миса выглянула из-за плеча Рюдзаки, но попыток прикоснуться к Тетради не препринимала. — Нет. Я думаю, он уже убил меня. Что значит…"уже убил»? — Из записей Итто мы можем сделать несколько выводов. Первый: работники клиники и суда не умирали от остановки сердца. Вернее, не все из них это сделали именно так. — Здесь ни слова об этом, Рюдзаки. — Потому что я основываюсь и на другой информации. Итто получил несколько заявлений об отпуске. На следующий же день после одобрения все работники, чьи имена числились в этом списке, перестали выходить на связь. Но отправить в отпуск всех сотрудников он не мог. Поэтому некоторые из них «уволились». — И умерли? — Не все. Вернее… — L покрутил Тетрадь, — неизвестно. Но на данный момент все, кто участвовал в заключении и освобождении Лайта, кроме нас, «пропали» или «уволены». Далее информация обрывается. Это означает, что все они выполнили свои задачи, и план движется к концу. Но неужели пять лет назад Лайт не мог добраться до мысли, что Рюдзаки начнёт проверять сотрудников? Это же очевидно! Что ему теперь делать со всеми этими смертями? — Как давно они… — Некоторые — ровно после твоего заключения. Некоторые, как видишь, сейчас. — Я не понимаю, — Мацуда отодвинулся к Ямамото, и они оба уставились на Лайта. Зачем? Можно подумать, Лайт способен в реальном времени убивать тех, кого даже никогда в лицо не видел. Чушь. — Я тоже. Рюдзаки, ты пытаешься меня обвинить? — В чём? Ты сам задаёшь вопросы. Я всего лишь…объясняю. — Ты думаешь, мне что-то известно обо всех этих людях? Если есть человек, которому доступна вся информация, имена и лица, если есть человек, который может держать в руках другую Тетрадь, то это не я и не ты! — Лайт сжал кулаки, и на мгновение его толкнула мысль: «не надо», но он уже успел открыть рот, и затыкать себя было поздно, — Это тот, кого ты назвал своим «Последователем»! L улыбнулся уголком губ. Что? Почему он улыбается? Нужно действовать быстрее. Пока остальные не начали говорить. Пока Рюдзаки не развернул эту доску. Нет, L, главным подозреваемым будешь ты. Ты будешь тем, на кого посмотрят с отвращением. Даже если это нелогично, даже если улики говорят об обратном, Лайт зубами выгрызет возможность выйти. Всё не может быть зря. Он не может облажаться в том, что убил кого-то. Попросту потому, что убийство — это единственное средство, которое ему доступно. Что это за план такой, что валится без причин? — Если ты думаешь, что я могу убивать незнакомцев, так ещё и без Тетради, без воспоминаний и без плана, я не собираюсь тебя слушать. Дверь хлопнула, когда Лайт оказался в коридоре. Нельзя сказать, что это заявление было искренним в каждом слове. Конечно, на мгновение он потерялся в смеси страха и гнева, но сбежал уже, если не в полном, то в частичном спокойствии. И что теперь делать? До заявлений Рюдзаки появление Тетради в Отделе было преимуществом, а сейчас он вдруг сменил тактику и пошёл в агрессивное наступление. Это значит, что L предчувствует скорую смерть? Ничего. Ничего. Если «первым было слово», то в Тетради это будет настоящее имя L. «Уже убил меня». Допустим. Рюдзаки думает, что его записали заранее, но дата не подошла к нужной. Хорошо. Вдруг в этих документах скрыта подсказка? Та, что будет понятна только тому, кто вписывает имена. Лайт возьмётся за эти документы позже. Сам. Без лишних глаз. Попробуешь подозревать из-за этого, L? А не ты ли разрешил всем просмотреть документы? Если Лайт сделает это повторно, он не увидит ничего, кроме того, что уже видел. Последователь L поступил бы также? Додумался бы? Лайт бросил взгляд в сторону комнаты. Голоса смутно доносились из-за двери. *** Все дела были завершены с наступлением ночи. Лайт не пытался вернуться или заговорить — очевидно, никто не подпустит его к новой информации, когда ставки высоки. Если Рюдзаки прав, и остаётся лишь вовремя спохваститься, когда он погибнет, план направлен на улику, которую невозможно будет проигнорировать. Где-то среди документов, упомянутых открытий, захватов и обысков лежит информация, которая вопит: «виноват L» или «Лайт невиновен». Что же это за улика, способная перечеркнуть всё? Лайта не просто так посадили в тюрьму. Доказательства его виновности колоссальны. Перетянуть подозрения в сторону Рюдзаки… Нелёгкая задача. Он уже расставил ловушки, поговорив с отцом, и всего-лишь дело времени, когда тот подумает или скажет вслух, что поведение подозрительно. Соитиро никогда не верил, что Лайт — Кира, однако заставить его действовать, исходя из этой позиции, невозможно. Он способен смириться с заключением: «Кира — это L» или «Кира — это его помощник», но лишь тогда, когда это станет догмой. Когда не останется ничего, кроме как кивнуть. Мацуда же, наоборот, старался держаться в нейтралитете. Его поступки часто давали поблажки Лайту, но позиция держала вдалеке от чёткого вывода. Возможно, Мацуда думал не «Лайт — не Кира» или «Лайт — Кира», а «добр Кира или нет». Чёрт. Этот вопрос появился из-за смерти Икиру? Плохо. Как понять, о чём думали остальные? Мацуда уже сказал, что проверял бы Лайта страницей из Тетради. Это пустая болтовня, Рюдзаки ни за что не дал бы Лайту шанс увидеть бога смерти. Однако сам факт того, что они заговорили об этом, значил, что Мацуда уже ассоциирует Рюдзаки с постоянными наказаниями и проверками. Возможно, между делом Отдел также получает череду тестов, после которых L гордо заявляет: «если не доверяете мне, можете уйти». Лайт присел, помешивая сахар. Пар поднимался от чая, и тёплый воздух, казалось, был слаще всего, что было в клинике и тюрьме. Предатель. Если бы Рюдзаки был настоящим другом, он продолжил бы расследование? Отлично зная, как работает Тетрадь, зная, что «новый Лайт», «Лайт без воспоминаний» никогда не сможет убить человека? Соитиро предполагал, что Тетрадь влияет на разум, заставляет становиться другим. Если бы L хотя бы на один процент считал Лайта другом, принял бы это к сведению. Ни один человек в мире, не считая судью, не знает личность Киры. Остальные уже мертвы. Ведь можно дать шанс… Плечи Лайта подёрнулись жалобным смехом. Нет. Никто не даёт шанс серийным убийцам. Никто не даёт шанса «плохим людям». Обыск квартиры, обыск студии. Он поднял взгляд, пялясь в камеру. Рюдзаки, ты ведь меня боишься? — Лайт, — динамик над камерой снова зашипел, — подойди в комнату с документами. В такое время? Что ж, ему не остаётся ничего, кроме как согласиться. В коридорах темно и пусто. Лайт сказал бы, что они напоминают клинику, однако звуки не исчезают в любой больнице. Лишь кажется, что всё затихло — тишина обманчива: вдалеке то и дело взвоет пациент или сотрудники пробегут мимо двери. И всё же, даже в таких условиях ему иногда удавалось спать. В час между четырьмя и пятью часами утра тело, наконец, ослабевало, и мысли переставали иметь значение. Тюрьму он помнил хуже. Странно, но за пять лет едва ли сохранились целостные воспоминания. Если постараться, можно представить лица охраны и заключённых, камеру, из которой нельзя было выходить. Бледненькое солнце, не похожее на то, что светит «по ту сторону». За забором всегда виднелось другое небо, и сейчас, когда всё близилось к концу, оно казалось всё ярче. Заплутав в мыслях, Лайт и сам не заметил, как открыл дверь. Комната пустовала — похоже, Рюдзаки потребовалось отойти, или же его здесь и не было. Опаздывал на собственную встречу? — L? Предположение, что он прятался в полутьме, быстро стало неловким. Пустота ничего не ответила. Потоптавшись у входа, Лайт прошёл к столу и уже был готов присесть, но застыл. Посреди документов виднелась чёрная обложка. Неужели… Нельзя сказать, что именно сповадило его потянуться. Любопытство, усталость или нетерпение. Часть разума, конкретнее — чувство в затылке, просигналила мыслью, что ситуация выставлена специально. Не для того, чтобы вывести Отдел с криком: «попался!» и даже не для того, чтобы вылезти самому. Запись, где Лайт находится наедине с Тетрадью, независимо от содержания, его компрометирует. Однако всё станет так просто, если… — Ты уже здесь? — Рюдзаки! — Что? — Ты испугал меня. — Ну, я подумал, что успею вернуться. Ватари взял пирожное в форме ёлки. Я не мог удержаться. В форме… Какая разница? Это намёк? На что? — Убери руки от Тетради, пожалуйста. — Я не успел… — Или я опоздал. Они переглянулись. Похоже, Отдел принял к сведению, что в комнатах душно. Поэтому здесь с посвистыванием сквозняка стояла прохлада. Шторы опускались и поднимались, гнулись, и под их тенью виднелось окно. На улице никого не было. Только яркие точки скользили по глади дороги. Машины с уставшими водителями и пассажирами. В такое время домой едет обычно полиция после вызова. Пассажиры самолётов и поездов, а также работники такси. — Можешь на меня посмотреть? — спросил L. Поставив ёлку на стол, он не спешил садиться сам, но даже так перекрыл мысль прикоснуться к Тетради. Обложку перестало быть видно. — Я задумался. Извини. — Нет. Я не об этом. Хотя…я тоже люблю посмотреть в окно. Какой странный разговор. Чего, в конце концов, Рюдзаки от него хочет? Подходя к шторам, он задумчиво облизнул палец. На ногте остались кусочки сладких иголок. Шаги были неторопливы, но тверды до такой степени, что разум покачнуло воспоминаниями. Наоми Мисора? Улица? Идёт…куда? — Мне неловко стоять здесь одному. — О, — Лайт поспешил подойти, — сейчас… Кто бы мог подумать, что роскошью станет любоваться ночью? Не было прямого запрета подходить к окнам, но, чтобы не расстраивать себя надеждой, Лайт сам отказался от этой идеи. Казалось бы, ничего особенного: вдалеке, где на этажах уже не горел свет, жили люди. Учились, ходили на работу, провожали своих девушек или кормили мужей. Где-то там школьники мечтают о будущем, а студенты уверены, что после окончания университета ничего нет. Кто-то делает первые шаги, кто-то обнимает маму, кто-то ненавидит весь мир за то, как судьба поступила с ним. Когда опускаешь голову, чтобы выцепить огоньки взглядом, они превращаются во что-то конкретное, например, в мигалку скорой или в магазин. — Я думаю, мы оба понимаем, к чему это идёт. — Прекрати. — Но, если тебе интересно, я знаю, что ты не Кира. …Что? — Я провел с тобой не мало времени. И…м…способен это определить. По тому, как ты действуешь или мыслишь. — Это что-то новое, Рюдзаки, — стоило придумать ответ лучше, но Лайт лишь неловко засмеялся. — Не перебивай, пожалуйста. — Так серьёзно? — Я умру, вероятность этого девяносто девять процентов. Независимо от того, вернёшь ты себе воспоминания или нет. — Зачем ты это говоришь? — Вернее будет спросить «почему». Не уверен, «зачем». Может быть, для того, чтобы быть уверенным, что ты себя не похоронишь. — О чем ты? — Две смерти хуже, чем одна. К тому же, у тебя всё ещё есть шанс. Остаться тем человеком, которым ты хочешь быть. — Ты ничего обо мне не знаешь. — Угу. Но я знаю, что сейчас ты действуешь не во имя справедливости. Твоё понимание морали…отдаленно всё еще здесь. Анализ твоих действий вводил меня в тупик. Почему ты действуешь то в свою защиту, то в собственное нападение. Тогда я понял: ты запутался. Впрочем, нужно было и ранее это понять. Хватит. Было много тем, на которые они могли поговорить. О том, что, наоборот, подпалило бы ненависть. Ты думаешь, так просто ненавидеть тебя, Рюдзаки? Приходится прилагать усилия, чтобы раз за разом заставлять себя говорить: «я сделаю всё». Лайт отвернулся. Виды его более не впечатляли. Но Рюдзаки продолжал говорить: — Когда всё закончится, поверь мне, ты будешь очень недоволен… Можно ответить честно? Нет. Ни в коем случае. Они уже «поговорили по душам» незадолго до суда. Ни за что и никогда. Не с тобой. — …В отличие от Киры. Поэтому я не хочу отдавать тебе Тетрадь. Кира подумает: «наконец-то. Я смогу начать убивать». А тебе придётся научиться себя не бояться. Моя задача… если остановлю план — гарантировать смертную казнь. Если не смогу — гарантировать, что Кира мёртв. — Я не могу этого гарантировать. Я даже не знаю, кто он сейчас. — Угу. Теперь, когда мы оба испортили жизни друг другу, я хочу спросить… Что-то о правилах? О Богах смерти? Икиру? «Испортили жизнь», значит? Не стоит перекладывать ответсвенность на тех, кто пытается спасти собственную жизнь. Этот разговор — очередная проверка? Стоило догадаться. Никто не оставил бы такую важную улику посреди стола. Допустим, L вернулся бы в комнату, а перед ним стоял бы Кира. В какую сторону двинулось бы расследование? А если финалом плана и является возвращение воспоминаний? То, что Тетрадь здесь, означало, что… — Мы всё ещё друзья, Лайт?