Уроки французского

Все оказалось банально и просто: весь этот грабеж и правда затея Юрия. Он запугал тех новых крепостных, заставляя подчинится. Воспользовался доверием, которым располагал благодаря долгим годам службы у Владимира Сидорина. План был прост и в то же время глуп. Это и удивляло, ведь управляющего глупым мужчиной назвать, увы, было нельзя. Все ради денежной выгоды. Его приговорили к засланию в Сибирь, как и крепостных, замешанных в этом. Неведомо каким образом этой троице удалось избежать смерти на виселице. Серафим думал, что к этому приложил руку его отец. С Андрэ сняли все обвинения. Восстановили в "должности" и Владимир Иванович даже попытался извинится перед французом, но за него это сделал его сын. В тот день, когда его едва ли не повесили, Андрэ долго не мог уснуть. Прикрывал глаза и сразу же видел тугой жгут веревки пред собой. Где-то из глубин души возрождался запах смерти. Он так долго ещё не ощущал, что, казалось, забыл. Андрэ лежал, то прикрывая глаза, то смотря в потолок. В голове было пусто, казалось, что там нету ни одной мысли. На самом деле их просто было слишком много, чтобы уловить, рассмотреть, обдумать одну конкретную. Всё сливалось в шум. Голова гудела, не различая звуки вокруг. Пока к нему в комнату робко не постучались. Едва-едва можно было расслышать слабое, неуверенное стучание по дереву. Он, наверняка зная кто там, всё-таки спросил: – Кто? – Это я...Серафим. На удивление, без разрешения он даже не врывался, как делал это раньше. Француз благочестиво разрешил ему: – Иди. С подсвечником в руках появился жданный нежданный гость.Только в рубашке и штанах. Даже сапог на нем не было:он был босым. Немного помятый, самую малость уставший. После яркой вспышки эмоций было сложно возвращать себе лицо. – Что ты хотеть поздно? – Просто пришел посмотреть, как ты. Ну... Француз многозначительно хмыкнул, отвернулся к стене с окном и вновь прикрыл глаза. Спать теперь вообще не хотелось. К тому же за спиной его любовник подпирал косяк плечом и продолжал стоять в дверях, переступая с ноги на ногу. Наконец-то Андрэ вновь подал севший голос: – Чего еще? Вместо слов сын барина поставил подсвечник на тумбу, присел на мягкую простынь. Рука его коснулась бедра француза. Тот от мимолетного прикосновения вздрогнул. – Андрэ, я... Он лежал с прикрытыми глазами, но от легкого касания открыл их. Рывком сел на кровать и специально пытливо смотрел на дрожащие ресницы напротив. Естественно, взгляда в ответ не получил: Серафим упрямо продолжал глядеть куда-то мимо. – Что ты? – Андрэ, я... ты, ну, мне просто... – Говорить. Я ожидать. Ожидать. – Ты мне нравишься просто, – закрыв глаза сказал Серафим на одном выдохе. Андрэ прикусил губу, но улыбку ему скрыть не удалось: – Ясно. Француз лег обратно на бок, ожидая, что его барин ляжет к нему. Иначе зачем он тогда вообще приходил? Не прогадал. Серафим задул свечу, прилег рядом. Он едва дышал. Руки его вновь потянулись к поясу Андрэ, но тут же Серафим дернул их назад. Опасаясь. Француз закатил глаза. – Бери. Нахуй было приходить? От истинно русской грубости сын барина самую малость ошалел. Его крепостной удивлял с каждым днем его все больше. Но именно из-за этого именно тогда он и выбрал его. Андрэ закрыл глаза, когда почувствовал, как сильные руки бережно обвивают его. Пальцы касаются груди там, где быстро-быстро бьется сердце. Наконец-то сын барина прижал тело к себе. Ткнулся носом в шею, сделав короткий вдох. И француз, впервые за долгое время, уснул спокойно, ощущая теплое дыхание в шею.

***

Утром он проснулся от непривычной тяжести. Открыл глаза и узрел диво пред собой: Серафим прижимался к нему. Руки его все еще сжимали француза в крепких, теплых объятиях. На улице солнце уже было в зените. Первая мысль была о том, что он проспал так долго без кошмаров. Это удивляло. Последние пару лет о спокойном сне можно было только мечтать. Серафим, словно инстинктивно, прижимал его все время ближе к себе. А когда же проснулся, заметил его сидящим за письменным столом с пером в руках. Андрэ писал. Увлеченно что-то выводил, покусывая губы. Сын барина рассматривал эту картину с упоением, улыбаясь. Француз, почувствовал взгляд и резко повернул голову, смущенно спрашивая: – Что? Серафим лишь шире улыбнулся, обнажая ровные зубы. В ответ же он получил одну из немногих улыбок Андрэ за долгое время.

***

Осень еле слышно подходила к усадьбе Сидориных. По утру она замораживала воду в лужах, заставляла крепостных двигаться по двору быстрее, чтобы согреться. Осень вовсе не время для отдыха. Тем более крепостных. Это только подготовка к кратковременной паузе в природе. Андрэ же оттаивал. Впрочем его легкость уже так не поражала. Серафим начинал его понимать, ощущать, внезапно сильно привязываться к нему. И это стало понятно уже тогда, когда он рыдал на коленях перед ним. Так боясь, что он умрет. Уроки французского возобновились. Серафим был очень старательным учеником, но иногда его "учителю" приходилось идти на многое ради достижения лучшего результата. Но и Андрэ тоже позволял себе многое. Ему разрешали, Серафиму это нравилось. Они поощряли друг друга. И эта игра, где никто не знает кот он или мышь, нравилась обоим. Их быстро затянуло в эту воронку и Серафим, и Андрэ, чувствовали: все изменилось. Теперь первого это не пугало.

***

Андрэ вошел в кабинет, прикрывая дверь и учтиво обратился к сыну барина, повернутому спиной к нему возле окна: – Серафим Владимирович... – Андрейка, опоздал на полчаса на наш урок. Это так безответственно... Француз на носочках подошел ближе и почти промурлыкал в губы: – Как Андрэ может купить свою вину? – Искупить. Ты и так знаешь, – Серафим провел рукой по темным волосам, притянул к себе за подбородок поближе и поцеловал. Глубоко, задумчиво и медленно. Не агрессивно как раньше. Скулы француза стали розовыми, а взгляд затуманился. Его всегда вело от таких поцелуев и его ученик это почти сразу понял. Серафим с соответствующим звуком отстранился и Андрэ покорно опустился на колени. Взглянул своими разными очами прямо в душу, похотливо облизнулся. Серафим смотрел на его светлое лицо и вспоминал прошедшую ночь. Они не дрались и не пытались укусить друг друга побольнее, а занимались любовью. Или то, что было очень близким к этому. Серафим знал – читал во многих книгах про такое действо. Андрэ не терял времени и с приоткрытыми от желания губами приступил штаны своему барину. Вставшее естество попало между приоткрытых губ, и француз заскользил по всей длине влажными движениями. Серафим коротко простонал, опираясь на подоконник. Хмурое осеннее небо стало будто ярче, сердце заколотилось. Движение внизу ускорились, а худые белые руки приобняли его сильные бедра. – Черт, Андрейка… – выдохнул он, когда Андрэ заглотил глубже и стал ровными движениями двигаться ртом по плоти. Серафим прикрыл глаза, француз помогал себе рукой, капал слюной и старался взять еще глубже. Опыта ему было не занимать, но сын барина не хотел знать его предыдущих любовников. Теперь он лишь его. И… так будет всегда. – Серафим, ты чего? Он распахнул глаза. Недалеко от него стоял Владимир Иванович и обеспокоенно глядел на него. Андрэ внизу застыл, а Серафим пытался сообразить, что сказать. Свободная рука предательски задрожала, и он оперся еще и ею на деревянную основу окна. – О… отец? Да я… – Тебе плохо? Что случилось? – отец приблизился. У Серафима сердце бухнуло прямо к уровню Андрэ. – Да это из-за погоды, наверняка, – его обрадовался, что под подоконником Андрэ не было видно, как и из-за высоты не было видно то, что он нагой внизу. – Весь в матушку. Она тоже сейчас страдает от головных болей. Осень всегда для нее сложна… – в карих глазах скользнула грусть, задумчивость, – может лекаря? – Я его жду как раз, папенька. У нас с ним урок. Французского, – Андрэ, словно издеваясь, продолжил работать ртом внизу. Негромко причмокивая и помогая себе рукой. Серафим выстреливал словами, пытаясь не заикаться от волны чувств. – Совсем запамятовал, что у тебя с матушкой тут лекарь, – Владимир Иванович пригладил русую бороду, задумчиво глядя на сына. – И как твой французский с лекарем-то? Поговори-ка. Серафим старался не дышать громко, но сердце продолжало оглушающе биться в ушах. Кровь прилила к паху, и он чувствовал, что уже совсем близко. То ли из-за всей неловкости ситуации, то ли от навыков его француза. А тот старался, чертяка, специально еще сильнее. И даже успевал трогать дрожащие от напряжения бедра. – Je te fesserai plus tard pour ça, français,– сыну барина показалось, что он услышал смешок снизу. И почувствовал, как разные глаза уставились на него. А затем движения рукой по его естеству ускорились. Он тяжело вздохнул, зажмуривая глаза, словно от боли. – Continuez à le faire avec votre bouche. – А чего ты сказал? Я только понял «я». – Как я люблю изучать французский и как люблю уроки со своим этим французом. У него очень… – Серафим выдохнул, когда Андрэ лизнул головку и вновь насадился ртом. – Необычные…методы… – Серафим? Тебе точно не очень плохо? – отец подошёл опасно близко, смотря на красное от прилившей крови лицо. Все тело горело огнем. – Seigneur, j'aurai bientôt fini. Déjà, presque, Dieu, père, va-t'en. – Чего? – Я нормально. Просто голова болит, может сейчас прилягу и полегчает. Не беспокойтесь, папенька. – А французский у тебя хорош! Прям акцент что надо! Как в этих салонах в городах… Отец не много салонов повидал, но его опыту хотелось охотно верить. Поэтому Серафим кивнул, чувствуя приближение окончания. Сжато улыбнулся, подавляя низкие стоны. Отец рассматривал его, но вниз взгляд не опускал. Лишь в обычной манере смотрел в глаза. – Тогда я пойду, пожалуй, проведаю Марию Федоровну. А ты этому французу скажи, что опаздывать это даже как-то не по-европейски, как придет. Только не пори ради Бога. – О…обязательно, – заикаясь ответил Серафим. Отец ушел, а он расслабил все дрожащее тело. И кончил прямо в рот французу. Тот замер, но все же привычно взглотнул. – Б…барин… – влажными губами проговорил он, облизываясь. – Тш-ш-ш, пойдем исполнять мое обещание попозже. Сейчас французский, – сын барина обвел большим пальцем губы Андрэ, а тот обхватил его. Прикусил и с довольной ухмылкой в глазах взглянул на него. – Андрейка...

***

Серафим закрыл исписанную тетрадь, устало потер лицо руками. Перевел взгляд на окно. Солнце уже закатывалось за горизонт, окрашивая небо в красный. Стало быть завтра будет морозно. Он уже знал, что теплолюбивый француз начнет плохо себя чувствовать во время русских зим. Что его придется согревать своим теплом. По правде говоря Серафим не мог уже дождаться этого времени. Мысли о зимних совместных вечерах будоражили. Сейчас было не холодно: вещи у него были такие, что остальные крепостные пялились на него каждый раз, когда он появлялся во дворе. Новые, пошитые по размеру и точно не из тканей для смердов. Андрэ, возможно, не был из тех, кто высоко оценил такой жест, но этому ему польстило. Его вещи неволей пострадали почти все от рук Серафима. Поэтому это был не откуп, а скорее извинение. Серафим смотрел и смотрел в окно, погружаясь в пучину мыслей всё глубже. В очередной раз ему помешали совсем утонуть в размышлениях о его французском увлечении. На пороге явилась слуга матери Серафима. – Серафим Владимирович, вас это... ваша матушка зовет. Девушка ушла. Серафим тяжело выдохнул, но всё же спустился из своего кабинета в зал, где обычно в такое время матушка распивала чай. В комнате, кроме Марии Федоровной, был его отец. Они тихо о чем-то разговаривали, когда их сын вошел. – Добрый вечер, маменька, папенька. Что-то случилось? – Мы позвали тебя поговорить по очень важному поводу, – начала Мария Федоровна Владимир Иванович важно кивнул. Он сидел напротив своей жены и на его лицо легла тень от камина, окрашивая глаза в янтарные. Его сын присел рядом. – Какому-такому поводу? – Андрэ сегодня нам сказал, что ты на высоком уровне знаешь французский теперь. По крайней мере, для русского паренька. – Да. Нам очень радостно от этого, Фимочка, мы верили всегда в твой светлый разум. И нам с твоим отцом кажется, что настало время покидать родное гнездо. Серафим вопросительно вскинул брови. – Мы хотим отправить тебя в университет в Петербург, – закончила мысль мать Серафима. Брови поползли еще выше. Да он о таком даже мечтать не мог в свое время! Петербург казался чем-то слишком нереальным и романтичным для Серафима. – Петербург? А как же... – мысли сразу о его французе. – Я без Андрэ не поеду! Мать и отец переглянулись. Мужчина коротко кивнул с легкой улыбкой на губах, сказав: – Конечно. Он ведь твой крепостной. Будет тебе прислуживать. – Да, я про это и говорю, – аккуратно добавил Серафим. – Боже, поверить не могу, что это правда... – Ты не хочешь? Но... – Как это я не хочу? Матушка, это моя мечта... я Петербург люблю, возможно, больше нежели свой родной дом...сколько прочел про него, сколько раз туда хотел вернуться. – Вот и славно, – довольно и по-детски хлопнул в ладоши его отец. – Будь готов тогда двигаться в путь в скором времени. И своему учителю тоже скажи. – Неприменно! – воскликнул Серафим уже возле двери. Он спешил быстрее рассказать всё это Андрэ, пожертвовав при этом всяким этикетом. Мария Федоровна только бросила недовольный взгляд вслед ускользающему сыну. – Вы такой же были, милая моя, вспомните, – улыбчиво сказал ее муж, замечая легкое недовольство. В серо-зеленых глазах мелькнуло то, что мелькало в таких же очах ее сына, пока Серафим бежал лестницой к своему крепостному. – Да. Вы совершенно правы...

***

Андрэ сидел за столом по слогам читая книжку. Страница за страницей. Упорно выговаривая буквы с сильным акцентом, но всё же не покидая своей затеи. В комнате слышались только криво выговариемые звуки, пока в нее вихрем не влетел сын барина, радостно восклицая: – Андрейка! – Баринь, опять придумали что-то? Я не буду учить вас ругательствам два раз, – шутливо грозно сказал он. – Я и с первого раза многое запомнил, – возмутился Серафим. – Что читаешь? Ах, не важно! Француз едва не закатил глаза в своей излюбленной привычке, но лишь захлопнул книгу. Он взглянул на Серафима, удивляясь: лицо его сияло, а яблочки щек покраснели. Ему вдруг стало интересно, что вызвало такую радость. Приказным тоном с легким сквозящим холодком он сказал: – Сядь вот. Расскажь. Серафим покорно бухнулся на стул, всё еще растягивая улыбку. Андрэ и сам невольно улыбнулся, копируя эмоции. Даже на приказной тон его барин не обратил внимание. – Что? – Мы уезжаем в Петербург.