Уроки французского

После Серафим просто ушел. Андрэ в этот раз не держал его и тем более не сказал ему ничего. Последующие дни они гордо игнорировали друг друга, пока оба проходили стадии принятия неизбежных вещей. Отец Серафима уже оттаял на то время и разрешил продолжить занятия по французскому языку, но его сын отклонил такое предложение. На некоторое время. Как сам выразился. Андрэ полностью погрузился в свои уроки и общение с Федей. Семья Сидориных, как и остальные крепостные стали к нему относится добрее. Мария Федоровна не раз приглашала его на чай, оказывая невиданную ни одним крепостным честь и общалась с ним. Оценивала полученные за такой короткий промежуток времени знания, спрашивая о жизни в Европе. И от каждого упоминания о войне сочувственно качала головой. Француз смущался каждый раз, когда барыня хвалила его и говорила, что вообще у них умный сын и скоро с таким прекрасным учителем он защебечет на французском. И все с этим самым сыном они продолжали не общаться. Пока одним чудесным не для всех утром Серафим не встал в позднем часу и решил прокатиться на своем любимце. По полям, в полном одиночестве. Юрия не нашлось и, скрипя зубами, он сам спустился в крепостной двор к конюшне. Возле нее на копне сена сидел плачущий стременной, а рядом устроилась какая-то крепостная девка с рыжими волосами. Она гладила Федю по волосам, но ничего не говорила. Сын барина удивился и подошёл поближе, рассматривая сию картину. Конюх вскочил, вытирая скупые слезы и с тупым взглядом в землю стоял, ожидая приказа. Грудь его быстро поднималась и опускалась. Он всхлипывал. – Что произошло? – поинтересовался Серафим. Ему уже начинало все это не нравится. Где Андрэ? Он раньше смотрел гордо на него с конюшни или ревностно, когда Анна была, а сейчас... – Пане, пане… там… вашего француза… Девка смотрела не в пол, а прямо на Серафима. Взгляд у нее был тяжелый. Сын барина побелел и тихо спросил: – Что? Что с Андрейкой? – Повесят нашего Андрейку! – слезы катились по лицу Феди, а он их утирал серым рукавом и рвано вздыхал между словами. Смуглое лицо искривилось в новой судороге грусти. – Что ты несешь?! За что?! Да я ж вчера его видел всё хорошо было! Видел. И Андрэ прошел с гордоподнятой головой рядом. От него несло конюшней и потом, а повадки были европейца. Но это в нем и нравилось больше всего. Его диковинность. – Брешут собаки! Брешут, что он вашу семью, Серафим Владимырыч, ограбил! А всё ж не так было! – Как ограбил?! Когда?! Чего меня не уведомили?! – Проспали вы все, барин, – сказала Настя, смотря ему в глаза, – поздно вечером это было, а рано утром решение приняли. Юрий уже читает приговор. Серафим почувствовал, как в груди что-то треснуло. Дрогнувшим голосом вымолвил: – Рассказывайте... Федя начал рассказ и каждый раз, оправдывая Андрэ, крестился и говорил: – Христом-Богом клянусь, что не мог он! Европеец же! Да и на що ему всё то? Как оказалось, по версии стременного, Андрэ банально подставили такие же крепостные, надеясь на его наивность и недостаток понимания происходящего. Скорее всего так и было. И похоже это был кто-то из новоприбывших крепостных. У Серафима задрожали руки, он взглотнул противный ком в горле и сказал Феде: – Кто этим всем занимается? – Ведомо хто! Юрий конечно! Дело это от силы пол часа вел... – Чего ж ты ему всего этого не рассказал?! – злился Серафим. Внутри все колотилось от нахлынувших чувств. – Да слухать не хоче! Говорит, мол, я лицо може заинтересованное! А мне сроду ваших статков не надо... Сын барина провел рукой по взмокшему лбу, поправил русые кудри. Будь он чуточку сентиментальней: расплакался бы как Федя. – Верю я тебе… – Пане, спасите его! Вы ж можете! Вас послушают! – Федя упал на колени перед ним, сложил руки вместе и запричитал, – спасите, Богом прошу! Ваш отец послушает! Они уже там! Серафим задумался, пока стременной ползал возле его ног. Девка не бухнулась в ноги рядом, но ему вообще было не до нее. – Пошли со мной. Ты мне пригодишься. Извозившийся в пыле Федя вскочил. С надеждой в глазах направился за быстро удаляющимся Серафимом. Настасья вздохнула и перекрестила их напоследок. Времени оставалось все меньше.

***

– Отец! Серафим выскочил на площадь среди всего люду. По толпе прошелся удивленный возглас. Андрэ стоял на возвышении и перед его белым лицом болталась удавка. Он уже не слушал и не смотрел, что происходит вокруг. Люди, такие же крепостные как и француз, подсвистывали читающему обвинение Юрию. – Серафим? – Вы моего крепостного без моего разрешения хотите повесить?! Юрий с листом обвинений в руках так и застыл. Француз на мгновение выпал из предсмертного транса, поднимая голову и смотря на запыхавшегося от злости Серафима. За его спиной маячил стременной с опущенной головой. Он едва ли сдерживал новую истерику и все ломал сильные руки. – Серафим Владимирович... – было начал управляющий. – Я не тебя спрашиваю! – заводился все больше он. – Да как вы смеете без моего ведома и участия решать его судьбу?! – Он наш дом едва ли не ограбил, Серафим, – рассудительно сказал Владимир Иванович, – Юрий, продолжай зачитывать обвинение. Мужчина приоткрыл рот и успел лишь сказать: – Крепостной Андрэ именем закона пригов.. – Нет! Стойте! Вы его не повесите, а не то, папенька, я в рекруты пойду! – выпалил Серафим. Толпа шокировано охнула. Владимир Иванович от удивления приоткрыл рот не веря в слова сына. – Что ты сказал?! – Негоже судить ни в чем неповинного человека! Это против закона! – Серафим Владимирович, доказательства... Сын барина взял за рукав Федю и толкнул немного грубо его вперед. Стременной подался, вышел перед крепостнымм. Лицо его блестело от влаги, а руки нервно подрагивали, но голову он поднял, готовлясь к защите приятеля. – Вот мои доказательства. И пока вы все, - он окинул взглядом толпу, – не выслушаете их - моего крепостного не повесят. Ни за что. Андрэ смотрел на веревку перед собой, но взгляд его приобрел осознанность. Вдруг в глазах мелькнул испуг, полное осознание ситуации. Отец Серафима жестом позволил стременному говорить. Люд весь разом утих и стал слушать. Федя начал угрюмый рассказ. Довольно короткий при этом. Вечером Андрэ позвал кто-то из крепостных будто бы к Серафиму Владимировичу. Француз, подумав, что сын барина решил возобновить занятия, пошёл немедленно. Андрэ и правда радовался, думая, что Серафим решит обсудить их отношения, но... Владимир Иванович во время рассказа поглядывал то на покрасневшего сына, то на француза стоящего со страхом в глазах. Федор все эмоциональнее продолжал рассказ и бил себя в грудь, доказывая, что француз не виноват. Стременной был слишком простой, чтобы врать и слишком боялся за Андрэ... — То есть ты хочешь сказать, что в этом замешаны другие крепостные, которые воспользовались эдаким непониманием Андрэ? – Да, барин, но сами они не могли... откуда им знать, де у вас там деньги лежат? Юрий побагровел и нахмурился еще сильнее, чем раньше из-за того, что ему помешали повесить француза. – Владимир Иванович, но ведь я лично его видел в кабинете вашем совершенно одного... – И правда, Юрий, откуда знать этому французу, где мои векселя? Толпа вновь содрогнулась. Кто-то кричал: "да повесьте этого француза", "вот оно воровское отродье, а стременной врет!". Федя бухнулся в ноги перед отцом Серафима и запричитал, начиная крестится: – Помилуйте его! Прошу, барин, не мог он! Европеец же! Андрэ покачнулся. Стоящий возле него помощник для казни протянул к нему руки, но отдернул от резкого вскрика Серафима: – Это ты, Юрий, пес смердящий! Папенька, разве не он в кабинете бывает не реже нежели вы? – Но Юрий, – отец Серафима бросил цепкий взгляд карих глаз на его хмурое лицо, – служит нам верно многие годы. – Я не хотел красть ничего... – подал надломленный голос француз, – это те два... – Кто? Андрэ указал на двух парней в конце толпы. Они потупили глаза и Владимир Иванович сказал: – Ты тоже рассказывай. Чтоб Серафим понял, что ты виноват. Француз медленно, но стараясь выговаривать всё правильно, уведомил всех о том, что он не виноват и красть ему не зачем. Серафим и так многое ему дает, позволяет. У сына барина дернулся кадык и он смотрел на эту исповедь француза возле виселицы. А видел лишь божественное для себя существо. Отец Серафима устало выдохнул, погладил темную бороду и сказал: – Освободите его. Будем разбираться с... – он все еще не веря в то, что Юрий как-то связан продолжил, – Юрием и теми двумя. А ты, коль уж его так защищаешь, побудешь с ним, Серафим. А то мало ли... Толпа крепостных непонимающе уставилась на барина. Протяжный вздох повторился и Владимир Иванович грубо, как никогда раньше, воскликнул: – Чего уставились?! Пока что никого вешать не будем. Возвращайтесь к своим делам! Все ушли. Юрий с гордо поднятой головой прошел вслед за своим барином, а двух крепостных пришлось едва ли не тащить. Сын барина так захотел укрыть от всего мира француза. Защитить. Обцеловать. Прижать к себе. Андрэ стоял на земле и дрожал. Больше не в силах что-то контролировать, а тем более подавлять. Из последних сил удавалось сохранять стоячее положение. Он понимал, что еще ничего не решено и возможно до вечера он умрет, но надежда замелькала впереди. Серафим побелел и резко почувствовал неприятное давно забытое ощущение в глотке. Он обрушился, вставая на колени перед своим крепостным, обвил крепкими руками его пояс. И внезапно протяжно завыл в рыданиях. Андрэ замер, как в объятиях смерти, удивленно смотря на русую кудрявую макушку Серафима. Коснулся ее холодными пальцами, которые тут же схватили и стали целовать влажными солеными губами. Его барин рыдал, целуя его руки. Рыдал и больше всего боялся его потерять.